Текст книги "Атлантида в историях об атлантидах"

Автор книги: Андрей Банников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Мнемоник

Следует отметить, что ссылки на источники у Платона выглядят достаточно убедительно: в древности египетской цивилизации не возникало сомнений, Солон в самом деле побывал в Египте, Критий-старший, как отмечалось, был сыном Дропида – родственника и друга Солона, а Критий-младший – прямым потомком Крития-старшего. Однако здесь возникает вполне логичный вопрос: мог ли Критий-старший донести свой рассказ до Крития-младшего? Во-первых, сам Платон (устами Крития-младшего) сообщает, что деду было уже 90 лет, когда он однажды вдруг рассказал об Атлантиде десятилетнему внуку. Речь шла именно об устной передаче и не подразумевала присутствия каких-либо письменных источников. Перед тем как начать свой рассказ, Критий-младший специально подчеркивает, что целиком полагается на свою память; даже те самые заметки с именами, сделанные рукой Солона, Критий тоже воспроизводит на основе своих детских воспоминаний. Несмотря на это, изложение Крития наполнено многочисленными описаниями с большим количеством очень конкретных деталей. Объяснение этому дается достаточно простое: «Справедливо изречение, – говорит Критий, – что затверженное в детстве куда как хорошо держится в памяти. Я совсем не уверен, что мне удалось бы полностью восстановить в памяти то, что я слышал вчера; но вот если из этого рассказа, слышанного мною давным-давно, от меня хоть что-то ускользнет, мне это покажется странным. Ведь в свое время я выслушивал все это с таким истинно мальчишеским удовольствием, а старик так охотно давал разъяснения в ответ на мои всегдашние расспросы, что рассказ неизгладимо запечатлелся в моей памяти, словно выжженная огнем по воску картина»[397]397
  Plat., Tim., 32.


[Закрыть].

Но даже если мы поверим, что десятилетний ребенок запомнил сложные вещи настолько хорошо, что спустя многие годы смог их повторить дословно, то это все равно не решает проблемы, ведь повторить он смог бы лишь запутанный и сбивчивый рассказ девяностолетнего старика, который сам был ребенком, когда узнал об Атлантиде от Солона… Если принять подобную схему передачи информации, то у нас появляется возможность списать на чисто субъективные факторы любые противоречия и невероятной величины цифры. В самом деле, Критий-старший мог что-то забыть, что-то перепутать, смешав воедино рассказ, услышанный им от Солона, с событиями, которые произошли в его собственной жизни, а десятилетний Критий-младший мог просто многое неправильно понять и интерпретировать так, как позволял ему личный опыт, весьма небогатый.

Есть еще одна проблема, которая делает платоновскую схему донесения сказания об Атлантиде до участников «Тимея» и «Крития» совершенно невероятной по чисто хронологическим соображениям. Если бы Критий-старший услышал об Атлантиде от Солона, то это должно было бы произойти не позднее 559 г. до н. э. – года смерти последнего; Критий-младший родился не ранее 460 г. до н. э. (возможно, в 455 или 450 г. до н. э.); следовательно, 10 лет ему исполнилось около 450 г. до н. э., а это значит, что его дед должен был родиться в 540 г. до н. э…

Здесь естественным образом возникает вопрос: зачем понадобилось придумывать всю эту историю с 90-летним старцем и 10-летним мальчиком? Представляя дело подобным образом, Платон сразу же показывает своему читателю, что его рассказ, несмотря на кажущуюся обоснованность, построен на базе непрочной и откровенно надуманной. Ведь если принять за истину, что рассказ, содержавший в себе массу цифр и достаточно конкретных описаний, основан на воспоминаниях двух человек, то лучше сразу же признать несостоятельность самой проблемы Атлантиды.

Можно допустить, что Платон хотел показать своему читателю, что он знакомит его не с каким-то сказанием, неоднократно переосмысленным, пересказанным многими людьми и потому утратившим свое первоначальное содержание, а практически с первоисточником. Поэтому он постарался максимально сократить расстояние между словами, исходившими из уст самого Солона, и Крития-младшего, передающего их своим друзьям. В таком случае понятно зачем Платону понадобилось сообщать возраст обоих Критиев: сознательно пропустив два поколения, он нарисовал перед нами фиктивную встречу деда с внуком, не заметив при этом хронологического расхождения, исключавшего саму ее возможность[398]398
  Панченко Д. В. Указ. соч. С. 136.


[Закрыть].

Такое объяснение представляется вполне вероятным и вместе с тем надуманным. Ведь в действительности Платону ничего не стоило избежать проблем, если бы он заявил, что все повествование строится на аутентичных текстах самого Солона или записях, которые были сделаны Дропидом и достались затем его сыну Критию-старшему, а тот передал их своему сыну Калесхру, который в свою очередь – своему сыну Критию-младшему. Последнему же, предваряя свой рассказ, оставалось только сказать, что ночь после первой беседы с Сократом он провел за чтением этих документов, и тогда его призывы к Мнемосине не выглядели бы странно, а были бы вполне обоснованными. Однако Платон не делает этого простого шага и, напротив, развивая устную версию передачи рассказа, как кажется, умышленно демонстрирует читателю шаткость фундамента, на котором выстраивается все здание его повествования.

Прокл находит внешне вполне обоснованное объяснение ситуации, представленной в «Тимее»: «[…] целью Платона, – пишет он, – было поведать о войне жителей Атлантиды, а вестник этой истории не должен оказаться ни обманщиком, ни обманутым. Поэтому о Солоне говорится как о мудрейшем и находящемся в родственных отношениях с семейством Крития: как мудрец он не может быть обманут, а как родственник не может обмануть. Также и слушатель этой истории не должен быть ни взрослым – иначе сказание не выглядело бы древним, – ни настолько молодым, чтобы [все] позабыть. Поэтому Критий изображен хотя и юным, но все же достаточно памятливым для того, чтобы соревноваться с другими в чтении стихов – состязании, для которого необходима хорошая память. Кроме того, чтобы сказание не выглядело маловажным, старший Критий не мог доверить его детям. Поэтому естественно, что в ответ на расспросы о Солоне эту историю услышал один из членов фратрии. Последний и сам должен был приходиться родственником Солону, чтобы старику было удобно рассказывать всю связанную с тем историю. Вот почему повествование предваряют похвалы Солоновой поэзии, произносимые Аминандром с целью доставить удовольствие Критию»[399]399
  Procl, in Tim., 92, 15–25.


[Закрыть].

В результате мы приходим к неизбежному заключению: нельзя определенно сказать, каким образом сказание об Атлантиде дошло до Платона; объяснение, которым последний предваряет свое повествование, вымышленное, правда, непонятно, полностью или частично, другими словами, остается открытым вопрос, действительно ли Солон был первым эллином, услышавшим эту историю?..

Встречался ли Солон с Сонхисом?

Большинство атлантологов не подвергают сомнению сам факт встречи Солона с саисскими жрецами. Эта встреча представляется тем более правдоподобной, что Плутарх и Прокл, как отмечалось, не только подтверждают факт общения Солона со священниками, но и называют их имена. При этом, правда, Плутарх не берет на себя ответственность за сообщаемые им сведения, но ссылается на авторитет Платона: «От них, как говорит Платон, узнал он (Солон. – А. Б.) и сказание об Атлантиде и попробовал изложить его в стихах, чтобы познакомить с ним эллинов»[400]400
  Plut., Sol., 26.


[Закрыть]. Прокл обладает более развернутой информацией о путешествии Солона в Египет и сообщает, что афинский законодатель посетил как минимум три египетских храма в трех различных городах, о чем будто бы сообщают египетские исторические сочинения[401]401
  Кроме Саиса Солон был в Гелиополе, где встретился со жрецом по имени Охаапи, а также в Себенните, где говорил с Эфимоном (Procl., in Tim., 101, 20). Согласно Плутарху, в Гелиополе Солон беседовал с Псенофисом.


[Закрыть]. Солон, как предполагается, оказался в Египте более чем за сто лет до Геродота. В то время греки были в гораздо меньшей степени инкорпорированы в египетское общество, и к ним относились если не враждебно, то по крайней мере с настороженностью. Поэтому заверение Платона, что в Саисе Солона приняли с большим почетом[402]402
  «Естественно, что Солон был с почетом принят жрецами Саиса из уважения к его государственной мудрости и к его родному городу» (Procl., in Tim., 99, 25).


[Закрыть], вызывает определенные сомнения. Это для современников и сограждан Платона Солон был «мудрейшим из семи мудрецов». Но Афины Солона – еще ничем не примечательный город, который едва смог выстоять в войне с соседней Мегарой. А сам Солон? В глазах египтян он представал неизвестным греком (почти варваром), ничем особо не отличавшимся от многих других, приезжавших в их страну по делам или просто из любопытства. Откуда они могли знать о том, что он «мудрейший»?

Со слов самого Солона?.. Учитывая эти обстоятельства, было бы ошибочно полагать, что если встреча афинского гостя с верховными жрецами и состоялась, то эти последние разговаривали с ним на равных.

Сказание об Атлантиде в той форме, в которой оно представлено в платоновских диалогах, демонстрирует, что собеседники Солона – люди весьма сведущие в эллинской мифологии: они не сомневаются в том, что египетская Нейт – это греческая Афина, знают имена первых афинских царей (вероятно, именно в их греческом варианте, а не переведенными на египетский язык), слышали о Девкалионовом потопе… Только вот подобная осведомленность выглядит совершенно неправдоподобной, поскольку египетские жрецы (по крайней мере, представители верхних и средних слоев этого сословия) всегда с презрением и даже отвращением относились к чужеземцам. Вряд ли у кого-нибудь из них могло появиться желание изучать язык и мифологию народа, представители которого занимались в их стране торговлей либо служили в их войсках. Это тем более справедливо для Саисской эпохи с характерными для нее архаизирующими тенденциями[403]403
  Борухович В. Г. Историческая концепция египетского логоса Геродота // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов, 1972. С. 75, примеч. 29.


[Закрыть].

К какому же выводу мы приходим в итоге? Он вполне очевиден: вероятность того, что Солону удалось встретиться в Саисе (или любом другом египетском городе) с «самыми учеными жрецами», невелика. Реальная картина контактов между государствами и народами в древности была намного сложнее и совсем не походила на свободный обмен информацией и культурными достижениями вообще. Ксенофобия египтянам была свойственна в неменьшей степени, чем грекам[404]404
  Кошеленко Г. А. Еще одна Атлантида // Галанопулос А. Г., Бэкон Э. Атлантида. За легендой – истина. М.: Наука; Главная редакция восточной литературы, 1983. С. 175.


[Закрыть]. Цари Саисской династии оказывали грекам знаки внимания не потому, что были поклонниками греческой культуры, а потому, что нуждались в отрядах эллинских наемников[405]405
  Хотя в то время, когда Солон совершал свое путешествие, Египет в силу военной и экономической необходимости стал немного более открыт для чужестранцев, однако полной свободой передвижения последние на территории страны не обладали, а их контакты с местным населением были затруднены. Греки Навкратиса жили обособленно от египтян. Этот город был единственным торговым портом, доступным для чужеземцев. Если же вдруг корабль по ошибке заходил в какое-нибудь другое устье Нила, то его капитан должен был принести клятву, что это произошло неумышленно, и возвратиться в Навкратис (Herod., Hist., II, 179).


[Закрыть].

Египетские жрецы были настроены недружественно по отношению к иноземцам. Поэтому контакты Солона (если таковые действительно были) должны были ограничиваться беседами со жрецами низших рангов, не располагавшими какой-либо серьезной исторической информацией. Если достойнейшие Псенофис и Сонхис – это реально существовавшие персонажи, то их положение в храмовой иерархии было достаточно скромным, а их главным (и единственным, возможно) достоинством было знание греческого языка. Как будет показано ниже, нельзя исключать возможность того, что их скорее нужно считать не жрецами, а храмовыми переводчиками. И еще один важный момент, к которому мы еще вернемся: в египетских династических хрониках география всегда имела прикладное значение, а события, происходившие в таком далеком мире, каким была для египтян Европа, интересовали их крайне мало…

Мы можем допустить, что Солон вообще не искал встречи с саисскими жрецами и все его общение ограничивалось контактами с местным греческим и полугреческим населением. Во всяком случае, если бы у Солона состоялась встреча, подобная описанной Платоном, то, наверное, он упомянул бы о ней в своих стихах, и даже если бы последние не сохранились, то осталась бы традиция, подтверждвшая, что Солон об этом писал. Но о египетских «каникулах» Солона свидетельствует только одна дошедшая до нас строчка его стихов, сообщающая, что живет он «в устье великого Нила, вблизи берегов Канобида»[406]406
  Plut., Sol., 26. Канобид – город, расположенный на самом западном рукаве Нильской дельты. Афинский законодатель был не единственным знаменитым эллином, который отправился в Египет, чтобы познакомиться с его древними знаниями. До него был еще один из «семи мудрецов» – Фалес Милетский, который «ездил в Египет и жил там у жрецов» (Diog., Vitae, I, 1, 27). Во времена правления Амасиса Египет посетил Пифагор, который сумел даже выучить египетский язык (Diog., Vitae, VIII, 1, 3). В этих рассказах многое совпадает, поэтому существует мнение, что все они создавались по одним и тем же лекалам.


[Закрыть].

Геродот, как представляется, не знал об общении Солона с саисскими жрецами: он сообщает лишь о том, что, проведя свои реформы, законодатель оставил Афины и направился в Египет к фараону Амасису (570–526 г. до н. э.)[407]407
  С путешествием Солона не было ясности уже в древности. Согласно Плутарху, Солон попросил разрешения у сограждан уехать на 10 лет за границу (ок 594 г. до н. э.). После Египта законодатель отправился на Кипр, затем в Лидию и наконец – в Киликию. В Лидии произошла его знаменитая встреча с царем Крезом. Об этом говорят и Геродот, и Плутарх. Правда, последний вынужден предварить ее описание развернутым комментарием: «Что касается свидания Солона с Крезом, то некоторые авторы на основе хронологических соображений считают доказанным, что это вымысел. Однако это предание, как известно, засвидетельствовано столькими лицами и, что еще важнее, так соответствует характеру Солона, так достойно его высокого образа мыслей и мудрости, что я не решаюсь отвергнуть его из-за каких-то «хронологических сводов», которые уже тысячи ученых исправляли, но встречающихся в них противоречий до сих пор не могут согласовать» (Plut., Sol., 27). Действительно, если Солон оставил Афины в 594/593 г. до н. э., то он никак не смог бы встретиться с Крезом, который пришел к власти только в 560 г. до н. э. Поэтому наиболее вероятным временем путешествия Солона представляются 569–560 гг. до н. э.: именно на 570/569 г. до н. э. приходится начало правления фараона Амасиса, ко двору которого, по словам Геродота (Herod., Hist., I, 30), намеревался отправиться афинский законодатель.


[Закрыть]. Молчание Геродота выглядит тем более странным, что сам он посетил в Саисе тот же самый храм богини Нейт, и поэтому было бы логично ожидать от него рассказа о Солоне, а не о Гекатее, который встретился со жрецами Амона в Фивах, тем более что тема беседы, избранная милетским логографом, в точности соответствовала тем вопросам, которые поднимал Солон. Даже если мы предположим, что по каким-то причинам информация о визите Солона в Саис не дошла до Геродота, то это мало что объясняет: сами жрецы не стали бы умалчивать о произошедшей встрече, поскольку после побед, одержанных над персами, Афины из маленького и далекого города превратились в глазах египтян в одну из самых авторитетных из известных им держав. И Геродот, видевший свою задачу в прославлении подвигов афинян, конечно же, не упустил бы случая рассказать нравоучительную историю о том, как мудрейший из семи мудрых преподал урок мудрейшим среди жрецов «мудрейшего народа на свете»[408]408
  Herod., Hist., II, 160.


[Закрыть]. Однако увы, такого повода отцу истории[409]409
  «Отцом истории» (paterhistoriae) Геродота назвал Цицерон (Cic., De or., II, 55).


[Закрыть] египтяне не дали, поэтому Геродоту пришлось переключить свое внимание на встречу Солона с Крезом.

Впрочем, даже если Солон не имеет никакого отношения к сказанию об Атлантиде, этот факт не исключает возможность непосредственной связи самого сказания с Египтом. Сохранилась традиция, согласно которой после смерти Сократа Платон много путешествовал, посетив в том числе и Египет. Как сообщает Страбон, Платон провел там 13 лет, общаясь со жрецами[410]410
  Strab., Geogr., XVII, 1, 29. Страбон утверждает, что Платон все это время учился у египетских жрецов вместе с Евдоксом. Однако, как передает Диоген Лаэртский, последний провел в Египте 16 месяцев, что представляется более вероятным (Diog., Vitae, VIII, 87). Диоген также сообщает, что в Египте Платон заболел, но был вылечен местными врачами (Ibid. III, 11). Олимпиодор, александрийский неоплатоник VI в., передает, что Платон в Египте учился у жрецов различным «священным наукам» (Olymp., V. Plat).


[Закрыть]. Таким образом, у греческого философа было время, чтобы самому изучить различные предания или даже исторические документы, спустя годы породившие в его воображении образы Атлантиды и противостоящего ей древнейшего Афинского государства, которые он и запечатлел в своих диалогах[411]411
  Галанопулос А. Г., Бэкон Э. Указ. соч. С. 8.


[Закрыть]. Существует точка зрения, что толчком для этого стали уже упоминавшиеся тексты на стенах храмов, с которыми Платон мог познакомиться во время своего путешествия по Египту. При этом отмечается, что само нахождение этих текстов исключает возможность того, что они были известны Солону[412]412
  Жиров Н. Ф. Указ. соч. С. 113. О нахождении подобных (или чем-то напоминающих историю Атлантиды) записей на памятниках, расположенных поблизости от Саиса, нам ничего не известно. Впрочем, следует признать, что их отсутствие в настоящем еще не доказывает того, что их там не было во времена Солона (Там же).


[Закрыть].

Молчание Сократа

Если придерживаться версии, представленной самим Платоном, то узнать об Атлантиде он мог только от Крития-младшего. Последний имел возможность либо сам рассказать ему о египетском путешествии Солона, либо, как мы допустили выше, после смерти Крития (403 г. до н. э.) Платон получил в наследство его архив. В этой связи представляется странным, что, имея на руках такой исключительный сюжет, философ долгое время не проявлял к нему ни малейшего интереса.

Спустя не менее шестнадцати лет после смерти Крития, Платон написал диалог «Менексен», в котором Сократ произносит эпитафий – надгробную речь в память погибших за родину афинян. Эта речь, безусловно, вымышленная, поскольку в конце ее Сократ обращается к событиям, произошедшим в то время, когда его самого уже не было в живых. Впрочем, Платона это нисколько не смущает, ведь для него главное было показать читателю славную историю своих сограждан и как можно ярче подчеркнуть их выдающиеся качества – благородство, твердость духа, верность клятвам и союзам, которыми они, по его мнению, превосходили всех остальных греков. «Слишком мало у меня времени, – говорит Сократ, – чтобы достойным образом рассказать о том, как они сражались с Евмолпом и амазонками, напавшими на нашу землю, или как еще раньше они бились на стороне аргивян против кадмейцев и на стороне Гераклидов против аргивян»[413]413
  Plat., Men., 239а-b.


[Закрыть]. Сократ не останавливается на подробном описании упомянутых им подвигах афинян, поскольку «поэты уже воспели в прекрасных стихах их доблесть, сделав ее достоянием всех». Но далее он переходит к рассказу о тех деяниях афинян, по поводу которых «еще ни один поэт не высказался достойным образом»[414]414
  Ibid. 239с.


[Закрыть]. Сократ вспоминает о греко-персидских войнах, отдавая высшую награду тем, кто сражался при Марафоне.

А как же победа над могущественной Атлантидой? Почему Платон не дал возможности герою своего диалога упомянуть о ней? Ведь именно в «Менексене» представлялся прекрасный повод познакомить афинян с этим самым древним и величайшим подвигом их предков. Но должно было пройти еще около 30 лет, прежде чем мир узнал о тех давних событиях[415]415
  Как отмечалось выше, «Тимея» и «Крития» исследователи относят к позднему творчеству Платона; их датируют 360–355 гг. до н. э. См.: Панченко Д. В. Указ. соч. С. 5.


[Закрыть]. И тут возникает вполне обоснованное сомнение: не следует ли умолчание Сократа о войне предков афинян с Атлантидой объяснить тем, что последняя еще не родилась в голове ее создателя?..

Ultima ratio

Теперь настало время задаться вопросом, каким образом обо всей истории стало известно саисским жрецам? Логично будет допустить (как мы и сделали это выше), что записи в «священных свитках» были оставлены современниками тех далеких событий. Однако при этом мы сталкиваемся с определенной проблемой: ведь согласно тому, что рассказывает Солону Сонхис, Саис возник спустя 1000 лет (!) после того, как Атлантида была поглощена водой. И, несмотря на это, саисские жрецы сохранили не только изобилующее массой точных деталей сказание о погибшем острове, но и, судя по их же замечаниям, были хорошо осведомлены об истории «Афин» от самого их основания – того самого города, который, по версии жрецов, возник опять же на целое тысячелетие раньше Саиса. Здесь важен сам факт: египтяне рассказывают Солону историю, которая закончилась тогда, когда не было в помине ни их города, ни их храма. А ведь между началом истории Атлантиды (о которой также сообщает Солону египетский священник) и ее концом должно было пройти немало времени…

Эта хронологическая проблема, как предполагается, могла быть введена Платоном только намеренно[416]416
  Видаль-Наке П. Указ. соч. С. 28.


[Закрыть]. Но с какой целью? Может быть, для того, чтобы нагляднее показать своему читателю, что он находится в области, далекой от реальности? Вспомним еще раз о преамбуле рассказа, когда Платон объясняет, каким образом рассказ Солона через Крития-старшего становится известным Критию-младшему. Ведь по сути Платон открыто показывает, что по крайней мере эта часть его повествования – совершеннейший вымысел. Создается впечатление, что греческий философ желает сказать, что не нужно воспринимать всерьез саму идею существания в отдаленном прошлом – настолько отдаленным, что оно лежит за рамками греческого понимания человеческой истории, – огромного острова – настолько огромного, что опять же невозможно себе представить, – расположенного так далеко на Западе, где уже ничего и никого не могло быть, то есть за пределами мира, известного эллинам. В самом деле, если бы Платон захотел сделать свое сказание более реалистичным, то описал бы остров более скромных размеров, и в этом случае не было бы смысла размещать его за Геракловыми столпами. Но хотел ли Платон добиться реалистичности? Если бы он рассказал о победе предков афинян над неким островным государством, пусть и очень могущественным, произвело бы это впечатление на его современников – внуков и правнуков тех, кто сокрушил бесчисленные рати Великого царя – столь же сильное, как победа над огромной империей, уже захватившей половину мира?..

И вместе с тем, именно потому, что все его сказание столь невероятно и противоречиво в деталях, Платон, интригуя своего читателя и подсмеиваясь над ним, утверждает, что оно «хоть и весьма странное, но, безусловно, правдивое»[417]417
  Plat., Tim., 20d.


[Закрыть]: ни в одном другом платоновском диалоге подобные заверения не повторяются столь часто, как в «Тимее»[418]418
  Видаль-Наке П. Указ. соч. С. 24. Этот факт отметил уже Прокл: «Другие толкователи считают это сказание мифом и вымыслом. […] Эти толкователи, впрочем, не прислушиваются к Платону, который буквально кричит о том, что «сказание это хотя и весьма странное, но совершенно правдивое». А «совершенно правдивое» не бывает в чем-то правдивым, а в чем-то нет, не бывает ложным по форме и правдивым по содержанию, ведь тогда оно не было бы правдивым во всех отношениях» (Procl., in Tim., 76, 10–15).


[Закрыть].

Подводя итог всему вышеизложенному, отметим еще раз, что путь, которым сказание об Атлантиде якобы попало к Платону, при ближайшем рассмотрении оказался совершенно неправдоподобным, хотя изначально представлялся предельно ясным и очевидным. Версия передачи сказания через саисских жрецов и Солона не имеет под собой прочного фундамента. Допустив, что она была полностью придумана Платоном[419]419
  Панченко Д. В. Указ. соч. С. 49, примем. 14.


[Закрыть], мы увидим, что решение последнего связать Атлантиду именно с Египтом и его традицией не только легко объяснимо, но и представляется наиболее обоснованным. Египет всегда рассматривался греками как страна, обладающая особыми знаниями. «В этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно с другими странами»[420]420
  Herod., Hist., II, 35. Как утверждает Геродот, египтяне первыми стали воздвигать богам алтари, статуи и храмы (Ibid. II, 4); наблюдая за небесными светилами, египтяне первыми установили продолжительность года; из Египта же были заимствованы имена всех эллинских богов (Ibid. II, 50. Ср.: II, 4).


[Закрыть], – пишет Геродот, по мнению которого, египетская история насчитывала более 11 000 лет[421]421
  Об этом см.: с. 344–345.


[Закрыть]. Этот колоссальный временной промежуток многократно превышал все традиционные греческие хронологии, порождая у читателей Геродота ощущение младенчества собственной цивилизации перед лицом великой древности Египта. Ко всему прочему, египтяне славились также тем, что «сохраняли память о прошлом своей страны и лучше остальных народов разбирались в ее истории[422]422
  Herod., Hist., II, 77.


[Закрыть].

Уверенность эллинов в глубокой древности египетской истории, в обладании египетскими жрецами исключительными знаниями не только придавала рассказу Платона особую значимость и достоверность, но позволяла ему выйти за рамки известных грекам событий и, ничем не ограничивая полет фантазии, создать собственную ойкумену. Апеллируя к авторитету Солона, Платон не только объяснял, каким образом ему стало известно об Атлантиде, но и исключал саму возможность сомнения в правдивости всего изложения.