Текст книги "Возрождение Бога-Дракона"

Автор книги: Андрей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Ну что ж, у меня пока все, – герр Рихтер убрал планшет. – Будем разбираться.

– Держите меня в курсе, ладно?

Мой наставник ободряюще улыбнулся.

– У тебя есть какие-нибудь пожелания? – Спросил он, обводя глазами палату. – Может быть, что-нибудь нужно?

– У меня есть вопрос. Мучает уже вторые сутки.

– Слушаю.

– Какого черта меня оперировали без наркоза? Я чуть с ума от боли не сошел.

Мой наставник глубоко вздохнул.

– Наркоз был.

– Что-то я не заметил, – я позволил себе криво ухмыльнуться.

– Тебе вкололи столько обезболивающих, что можно было усыпить и лошадь. А возможно, и не одну. Но ты все равно оставался в сознании… Неужели не помнишь, как тебя кололи?

Уколы? Да, было дело. Но в памяти застряли не они, а то, как меня резали, зашивали, выправляли кости… Значит, меня все-таки пытались усыпить. Но не вышло. Интересно, почему?

– И маску с сонным газом тоже не помнишь? – Спросил герр Рихтер, пристально меня разглядывая.

– Маску?.. – Я задумался. – Да, пытались что-то такое на лицо нацепить, из-за чего было трудно дышать…

– И поэтому ты ее скинул. И испортил аппарат. Собственно говоря, ты вывел из строя вообще всю технику в операционной.

– Знаете ли, стало немного сложно себя контролировать, когда они начали меня резать, – мне не понравилось, как это прозвучало. Это прозвучало так, как будто бы я пытался в чем-то оправдаться. – Подождали бы, что ли, пока газ подействует…

– Врачи и так ждали столько, сколько могли. Но ты находился в критическом состоянии, нужно было срочно что-то делать. Когда газ не помог – сделали несколько инъекций. Но и они результата не дали. В итоге пришлось оперировать так, даже с учетом того, что ты мог умереть от анафилактического шока. Вариантов-то не было.

Я нахмурился. Похоже, на самом деле «врачи-садисты» сделали все, чтобы меня спасти. Покажется странным, но мне эта мысль не понравилась. Не люблю менять свое мнение о людях.

– Вообще, можно лишь удивиться их мужеству и профессионализму, – продолжал мой наставник. – Конечно, люди тут ко всему привычные, но когда во время операции начинают летать по воздуху вещи, падать шкафы и один за другим сгорать электроприборы… это уже немного слишком.

– Я старался ничего такого не делать, честно.

– Я понимаю, – герр Рихтер успокаивающе похлопал меня по здоровой руке. – Но напугал ты их здорово. Хорошо, что эти люди свое дело знают и даже в такой… нервной обстановке… сделали все, что могли. Хотя некоторым из них после этого пришлось прямиком отправляться на больничные койки. Ты там ломал не только вещи.

– Надеюсь, все живы?

– К счастью.

Я помолчал, а потом спросил:

– А где мы вообще находимся?

– То есть?

– Ну, вы сказали «люди тут ко всему привычные»… Я думал, это городская больница. Но, похоже, нет.

– Это закрытая клиника. – Известил меня герр Рихтер. – Обслуживает учеников нашей школы… и не только. Совмещена с лабораторией по изучению… – Он запнулся и как-то скомкано добавил. – Разных странных людей. Вы вот, в школе – нормальные здоровые дети, но нередко бывает так, что необычные способности вроде ваших оказываются связанными с разными физиологическими отклонениями…

– Понятно. Скажите уж прямо – лаборатория по изучению уродов.

Герр Рихтер хотел что-то сказать, но потом, видимо, решил, что не стоит. Через некоторое время примирительно произнес:

– Бывают и такие.

– Тут лечили Клайва?

Герр Рихтер прищурился. Его взгляд перестал быть расслабленным и доброжелательным.

– Сюда его привезли.

– Может быть, стоило везти в обычную больницу? Пока тут изучали, там могли помочь.

– Клайв умер по пути в клинику.

– Вообще-то он умер у меня в комнате, – возразил я. – Но Бьянка вернула его к жизни.

– Ненадолго. Когда его доставили сюда, он был уже мертв… И поверь, ты напрасно сомневаешься в компетентности здешних врачей. Тут работают лучшие. – Голос герра Рихтера прозвучал холодно и отчужденно.

В ШАД в этом году проходили обучение около сорока подростков (когда я пришел в школу, учеников там было в два раза меньше) в возрасте от девяти до семнадцати лет. Для каждого существовала своя, индивидуальная программа обучения, но было и несколько устойчивых групп, образованных, как правило, учениками близкими друг к другу по возрасту и интересам. Клайв учился в той же группе, что и я, Бьянка и Вит. Не скажу, чтобы мы с ним были близкими друзьями, да и пришел он к нам в школу всего лишь пару лет тому назад, в то время как Бьянку и Вита я знаю уже шесть лет – огромная эпоха, если тебе всего лишь семнадцать – но, так или иначе, мы были знакомы, иногда вместе проводили время, и, в общем-то, было не очень приятно наблюдать, когда он вдруг умер у меня на глазах – прямо в моей комнате, ни с того ни с сего. Я его не трогал. Я говорю это потому, что те, кто меня знал, заподозрили именно меня в его смерти. Но я ему не вредил, честно. Мы болтали о всякой ерунде (Клайв – спортсмен, красавец, сынок богатых родителей, со смехом рассказывал о том, как подкатывал к известной киноактрисе на вечеринке, устроенной его отцом), а потом он вдруг захрипел, схватился за горло и упал на пол, содрогаясь в конвульсиях. Я пытался ему помочь, но я – не слишком хороший целитель. Наши паранормальные способности в значительной мере связаны с нашим внутренним отношением к окружающему миру. Мне на окружающих наплевать. Меня не волнуют их проблемы и беды, я не стремлюсь сопереживать и сострадать, меня не интересует их внутренний скучный мир. Поэтому я – плохой целитель. Но тогда я все-таки что-то попытался сделать. Ничего не вышло. Конвульсии Клайва уже почти прекратились, налитое кровью багровое лицо потихоньку приобретало неприятный синюшный оттенок… К счастью, в комнату заглянул Вит, он позвал на помощь, в школе начался переполох, прибежала Бьянка и вместе нам удалось вернуть Клайва к жизни. Точнее, удалось ей, я, скорее, работал бесплатным источником энергии. Клайв проблевался, украсив пол моей комнаты остатками ужина и сливочными орешками, которыми я его угостил во время разговора. Меня, честно говоря, разозлило, что мои орешки, которых и так было не очень-то много в пакете, мало того что не пошли впрок, так еще и оказались выложены в виде кашицы, изрядно приправленной желудочным соком, прямо на пол. Помимо того, что хорошая вещь превратилась в бесполезное дерьмо, так мне теперь придется это дерьмо убирать. Я почти пожалел о том, что Клайв не сдох. Если вы обратили внимание на то, о чем я говорил чуть выше (о взаимосвязи способностей и отношения к окружающему миру), то должны догадаться, что при таком настрое находиться рядом с Клайвом мне явно не стоило. Поэтому, когда приехала скорая, Бьянка отправилась в больницу вместе с Клайвом, а я нет. Я думал, он уже, в целом, в норме и мы зря беспокоились. Но оказалось, что нет. По пути ему стало хуже, в операционную Бьянку не пустили, а потом нам сказали, что Клайв умер. Видимо, снова умер, как и в первый раз, у меня в комнате, только теперь его уже не смогли откачать. Бьянка очень переживала и не любила говорить о том случае. Возможно, винила себя за то, что не проявила достаточно настойчивости, чтобы остаться с ним до конца. Год назад они встречались, и хотя уже несколько месяцев как расстались, она, по видимости, сохранила к этому хлыщу какие-то чувства. Хотя о мертвых либо хорошо, либо никак… Да-да, к этому замечательному парню, Клайву Вильсону.

4

К концу нашего разговора с герром Рихтером пришла сестра и поставила мне капельницу. Дала какие-то лекарства, немного бульона. Мне хотелось мяса, желательно побольше и с кровью, но я не стал качать права. Когда сестра ушла, включил телевизор. Ничего интересного. Скучные новости, несмешные комедии, нестрашные ужастики, высосанные из пальца криминальные истории. Хотя бодрствовал я не так, чтобы слишком долго, все же утомлялся я пока еще слишком быстро, и поэтому вскоре уснул. Несколько раз просыпался. Сначала меня разбудила сестра, которая зашла в палату, чтобы выключить телевизор, потом – она же, но уже с целью освободить меня от капельницы, ну а когда я проснулся в третий раз, визитером оказалась Бьянка. Она стояла надо мной с сосредоточенным лицом, вытянув перед собой руки так, как будто бы собиралась опустить ладони на мою грудь и живот. Кисти рук ее совершали при этом плавные круговые движения, оставаясь на расстоянии десяти-пятнадцати сантиметров от моего тела. Я знал, что она делает, зачем и почему. Сначала хотел было упереться рогом и начать сопротивляться, но затем обнаружил, что совершенно не настроен бунтовать. Обижать ее, сбивать с ритма, прогонять из комнаты, пренебрежительно комментировать ее усилия почему-то не было ни малейшего желания. Наверное, я слишком устал. Поэтому я закрыл глаза, погрузился в сон и разрешил ей делать все, что она считала нужным. В конце концов, врачам же я это позволил, а Бьянку я знал на целых шесть лет дольше, чем местных вивисекторов.

Когда я проснулся опять, было уже утро и чувствовал я себя намного лучше. Настолько лучше, что смог уже сам продиагностировать свое состояние. Сломанные кости почти срослись, внутренние гематомы рассосались, а от большей части порезов, которые мне так долго и тщательно зашивали три дня назад, остались лишь зарубцевавшиеся шрамы. Ужасно хотелось есть. Нет, даже не так: мне нужно было поесть. Действия Бьянки привели к ускоренной регенерации костной и мышечной ткани – но ничего само по себе из ничего не берется, даже в магии. Бьянка задействовала резервы моего собственного организма, подстегнув естественную систему регенерации. Теперь нужно было возобновлять потраченные запасы. Я нажал на кнопку вызова медсестры. Минут пять мы препирались: она предлагала мне подождать еще пару часиков, после чего придет время «завтрака» (на который мне полагалось немного жидкой кашки и чай без сахара), а я требовал бифштекс, и побольше. А еще лучше – два. Я уже почти дозрел до того, чтобы перейти к противоправным методам убеждения, когда появился мой лечащий врач. Вероятно, герр Рихтер проинструктировал его о том, какой политики в отношении меня лучше держаться, потому что вместо споров врач сразу послал сестру на кухню. И только после этого предупредил:

– У вас обширные внутренние повреждения. Твердая пища может вас убить.

– Не убьет, – ответил я. – Я уже поправился почти.

Он пожал плечами и вышел из палаты: мол, я предупредил, а теперь умываю руки.

В течении нескольких следующих часов мой лечащий врач нет-нет да заглядывал ко мне – наверное, проверял, не окочурился ли я. Пришлось его разочаровать. С помощью костыля я даже сам смог добраться до туалета.

В середине дня появилась Бьянка. На этот раз она не дала отвлечь себя разговорами, а сразу принялась меня лечить. Мне были неприятны ее действия, но я мужественно терпел. Ненавижу ощущать себя зависимым от другого человека.

Во время «сеанса» я кое-что вспомнил.

– Покормила моего монстра?

– Угу.

– Он тебя не сильно испугал?..

Бьянка мрачно на меня посмотрела.

– Я никого не видела. Я сразу ушла.

– А-а-а… ну правильно.

– Пожалуйста, помолчи немного, ладно? Думай о чем-нибудь приятном.

Я замолчал и стал думать о приятном. О размерах Бьянкиной груди.

После «сеанса» она почти сразу ушла, сославшись на занятость. Я включил телевизор и провалял дурака до позднего вечера, делая перерывы лишь для того, чтобы поесть. Поговорил по телефону с родителями. Их немного удивило мое столь быстрое выздоровление, но не слишком. Я никогда не был нормальным ребенком, и они это прекрасно знали.

Последние годы мы жили раздельно, встречаясь лишь раз в три-четыре месяца, когда я выбирался в Новгард на выходные, чтобы увидеться с ними. Мы и раньше не были близки, а после моего переселения в ШАД отдалились друг от друга еще больше. Не могу сказать, что люблю их или когда-нибудь любил, но я старался сохранить с ними хорошие отношения.

Вероятно, для развития нормальных семейных отношений необходим какой-то элемент принуждения – пусть даже на самом раннем этапе. Ребенок знает, что если поведет себя вразрез с правилами, установленными в доме, то будет наказан. Также он вынужден считаться с установленными в его отношении ограничениями («ты не получишь сладкого, пока не съешь свой обед»). Все это способствует росту авторитета родителей, и в конечном итоге выливается в сыновью почтительность. Кроме того, нормальным детям нужна ласка, а родители могут как дать ее, так и в ней отказать. Таким образом, родитель для ребенка является неким высшим источником добра и зла… в нормальной семье. На которую я могу лишь смотреть со стороны – без зависти и сожаления, просто смотреть, изучая со стороны то, что никогда не переживал сам. Не могу вспомнить случая, когда мне нужна была чья-либо ласка. Я никогда не просился на ручки. Я никогда не плакал, а если мне нужно было что-нибудь взять, то брал это без чьего-либо разрешения. Меня никогда не наказывали – по крайней мере, насколько я себя помню, а это лет с трех-четырех. Не могу сказать, что они были добрячками или я не давал поводов к наказанию. Поводы были. Но не было ответной реакции. Они боялись применить какие-либо жесткие меры, потому что всякие странные вещи происходили у нас в доме всегда, с самого моего рождения, и они знали, что эти вещи связаны со мной. А там, где есть страх, нет условий для появления любви и доверия.

Знаю, что они были только рады, когда я переехал в ШАД. Их терпению и выдержке можно поразиться: им удавалось уживаться со мной почти одиннадцать лет. Правда, они пытались избавиться от меня и раньше – спихнуть митраистам – но, когда во время первого нашего совместного посещения храма там начался пожар, данная идея как-то сама собой отпала. Мне не понравилось это заведение, и родители мое настроение правильно оценили.

Когда меня привели в храм Митры, пожилой жрец стал сюсюкать и разговаривать со мной так, как будто бы я был глупее его. Наверное, мне стоило проявить большую терпимость. Но тогда мне было не семнадцать, как сейчас, а всего лишь пять лет, и тормозов в моей голове было существенно меньше. В какой-то момент пламя, горевшее в ближайшей жаровне, перекинулось на одежду священнослужителя. Он довольно-таки смешно запрыгал, пытаясь его сбить. Прибежали его единоверцы. Совместными усилиями они, конечно, быстро потушили бы огонь – но это шло вразрез с моим настроением побезобразничать. Им пришлось отвлечься от вопящего дядечки, когда одна за другой по всему храму начали опрокидываться жаровни и разбиваться чаши с маслом. Пламя мгновенно распространилось по помещению. Началась паника. Мне нравился огонь – мы с ним всегда были в хороших отношениях. Родители тоже знали, что мне он нравится – в свое время моя любовь побудила их сменить газовую плиту на электрическую, отказаться от камина, и никогда, ни при каких обстоятельствах не зажигать свечи в доме. И эта любовь была одной из причин, в силу которых они решили спихнуть меня именно митрастам, а не старым добрым язычникам: культ Митры, даже после всех реформ и изменений, которые он претерпел в Европе, оставался самым тесным образом связан именно с огнем. По крайней мере, митраисты это декларировали. Но, как оказалось на практике, их связь носила скорее теоретический, чем реальный характер…

– Дил!!! – Закричала мама. Я повернулся. – Хватит! Не надо! Останови это!

Отец прижимал ее к себе. Он ничего не сказал, но поймал мой взгляд и осуждающе покачал головой. Подойти ко мне они боялись. Возможно мать и бросилась бы, но отец держал ее крепко. Они уже знали, что когда происходит что-то необычное, ко мне лучше не приближаться, и уж тем более – нельзя хватать за руки, трясти или как-то иначе убеждать силой. Но инстинкты иногда брали свое. Поэтому отец и держал ее так крепко.

Я повернулся и ощутил свою связь с разгорающимся пожаром. В каком-то смысле я был им, а он был мной. С неохотой я утихомирил свою «огненную часть». Пламя начало спадать и в конце концов пропало. Панические вопли перестали быть такими отчаянными, но те люди, которые получили ожоги, по-прежнему стонали и выли от боли.

Я подошел к родителям и, задрав голову, посмотрел на них снизу вверх. Ради них я отказался от удовольствия сжечь здание здесь и сейчас, но разве они оценили мои усилия? Куда там! Я ощущал исходящие от них отчуждение и страх. Мне это было неприятно. Захотелось как-то наладить наши отношения, переключить их внимание на что-нибудь другое.

– А пойдемте в парк погуляем? – Жизнерадостно предложил я.

5

Я опять заснул, и сон, который приснился мне на этот раз, не был слишком приятным. Я видел его и раньше. Как и у многих людей, у меня периодически случаются повторяющиеся сны и сны с продолжением, но этот был самым плохим. И всегда одно и тоже.

Я плыл по серой реке вместе с сотнями, тысячами других людей и животных. У реки не было ни дна, ни берегов – поток свободно тек в странном, искаженном пространстве, подобном пещере невообразимых размеров. По сложной, изломанной траектории мы спускались вниз; люди и звери, окружавшие меня, пребывали в состоянии отчаяния и ужаса. В серой реке не было воды – ее заменяло что-то, похожее на кисель из медленного света, и из этой же эссенции состояли тела окружавших меня людей и животных – серые тени, неровные уродливые формации, образующие общую массу, движущуюся в одном направлении… также, как множество зерен, пересыпаемых из одного мешка в другой, видятся единым целым. Но стоило мне задержать взгляд на какой-либо из теней – она начинала обретать форму и цвет; глухой стон превращался в вопль ужаса – когда же я отводил взгляд, фигура опять становилась неотличимой от остального потока.

Наше течение не было единственным, здесь было множество таких же, и все они двигались сверху вниз к некоему незримому центру, постепенно сближаясь и сливаясь друг с другом, готовясь сойтись в точке, которая пока еще оставалась невидимой для меня. Я не был способен охватить взглядом всю совокупность потоков, но по мере движения начинал постепенно угадывать ее общую форму: сравнение с рекой, имеющей многочисленные рукава – может быть, не самое лучшее, в большей степени все это было похоже на дерево или куст с коротким стволом и множеством веток. В конце концов я увидел цель, итог того, к чему мы стремились, и тогда ужас охватил и меня. Серые течения сливались в один клубок, и там, в самом его центре, находилась устрашающая темная фигура. Это был великан, намного превосходивший ростом любое из существ, плывших в потоке. Его тело состояло из множества перемещающихся ртов, жадно всасывавших в себя тот серый «студень», который его окружал. Все это множество людей и животных втягивалось в темную фигуру и пропадало – так, как будто бы никогда не существовало. Тогда я понял, что это – конечная смерть; а серые тени – не сами животные и люди, но их души, расставшиеся с телами и прошедшие до конца той дорогой, на которую обречены все мертвые; нет добрых богов, рая, или хотя бы нового перерождения – все души стекали к той темной фигуре в исполинском подземном зале и исчезали в ней, и больше не было ничего. Я стал бороться, пытаясь выбраться из потока, но течение было слишком сильно, а фигура ужасного голодного бога становилась все ближе и ближе…

Мое нежелание сдаваться и принимать роль жертвы сделалось настолько велико, что сопротивление потоку переросло в сопротивление сну, и реальность, до сих пор более чем убедительная, начала смазываться. В рамках того сна я не мог победить; темное существо располагало безграничной властью над попавшими в поток, я же был всего лишь одной из его жертв; однако, я мог проснуться. Я содрогнулся и открыл глаза – какой-то частью себя ощущая, что все еще нахожусь там, в серой реке, приближаюсь к чудовищу в пещере; и одновременно – я был в палате, в мире людей, и за окном пели птицы, приветствуя солнце и наступление нового дня. Потом сон растаял, я понял, что взмок, тяжело дышу, а сердце колотится так, как будто бы я только что совершил марафонский забег.

Я видел этот сон уже не в первый раз – он приходил раз или два в течении каждого года моей жизни; иногда был насыщенным, ярким и долгим, и вырваться из его плена на «поверхность», к обыденности, стоило больших усилий; иногда – как намек, короткое и блеклое видение, отстраниться от которого можно было сравнительно легко. У меня имелись две версии относительно того, что этот повторяющийся кошмар мог означать, но легкомысленного отношения «это всего лишь сон» не предполагала ни одна из них. К слову сказать, такое отношение мне в целом было совершенно чуждо еще до того, как я стал учеником герра Рихтера; когда же он принял меня под свою опеку и повел по дорогам магии, моя инстинктивная уверенность в том, что сновидения в определенном смысле не менее реальны, чем обыденный окружающий мир, получила необходимое теоретическое – и практическое – обоснование.

Повторюсь, я располагал двумя версиями относительно природы своего навязчивого кошмара. Самая простая заключалась в том, что это – самые обычные воспоминания. Я жил когда-то раньше, потом умер, познакомился с доброжелательным властелином потустороннего мира, едва не отправился к нему на обед, но все же каким-то невероятным образом вырвался из серого потока и родился заново. Эта версия хорошо согласовалась с некоторыми другими повторяющимися снами, в которых я был не Дильгертом Гудриксоном, уроженцем Норрига, а мужчиной, определенно жившим где-то на юго-востоке евразийского континента, по всей вероятности – в Китае. То обстоятельство, что о событиях до своего появления на свет я располагал крайне редкими и отрывочными воспоминаниями, можно списать на шок от нового рождения. В общем, эта версия выглядела довольно привлекательной и я склонялся именно к ней. Второе объяснение состояло в том, что увиденное в кошмарном сне не происходило «когда-то давно», оно происходит сейчас. Какая-то моя часть прямо сейчас существует в подземном аду, направляясь, вместе со множеством иных душ, прямо в пасть тамошнему хозяину, и вся моя «нормальная жизнь» Дильгерта Гудриксона – лишь способ бегства от встречи с голодной и омерзительной тварью. Эта версия выглядела менее привлекательно, однако, свои резоны имела и она, и я не мог просто так сбросить ее со счета.

Можно, конечно, выдвигать и более рациональные объяснения: скажем, причина тяжелого сна в избытке съеденного вчерашним днем и вечером, а содержание – в частности, та самая устрашающая темная фигура, которая все поглощает и ничего не отдает обратно – символизирует подсознательный страх перед влагалищем. И попробуй докажи психоаналитику, что, в общем-то, не испытываешь никакого страха перед этим местом – согласно психологии отрицания, твои возражения будут рассмотрены как указание на то, что страх ты все-таки испытываешь, однако тщательно скрываешь его от себя самого… Но меня не привлекают «рациональные» объяснения в психологии. Они ничего не дают и никуда не ведут.

Утром, когда появился мой лечащий врач, я сообщил ему, что выписываюсь. Доктор решил, что это шутка. Я встал с кровати и прогулялся по комнате. Сломанная и сросшаяся за четыре дня нога еще немного побаливала, но не сильно. Сняли гипс. Рентген показал, что кости целы – как будто бы я тут пролежал целый месяц. Меня не хотели отпускать, настаивали на том, чтобы сделать еще кучу анализов, но у меня не было настроения становиться объектом научного исследования. Я переоделся, собрал привезенные родителями вещи (пару книг, туалетные принадлежности, новый мобильник и прочую мелочь), сложил все это в пакет и покинул клинику.

Светило солнышко, пели птички, и автобус, идущий в город, подошел к остановке почти сразу после того, как там оказался я – в общем, все было замечательно. На полпути меня осчастливил звонком герр Рихтер, желавший узнать, какого черта я делаю и куда направляюсь. Кажется, он был немного расстроен из-за того, что я не желал играть по правилам общества, в котором живу. Все как всегда.

– Трудно было провести в клинике еще пару дней и позволить врачам сделать все необходимые анализы? – В голосе наставника слышалось скрытое раздражение.

– Там скучно.

– Ты уже не ребенок, Дил. Мог бы и потерпеть.

– Мог бы. – Согласился я.

Тяжелый вздох.

– Ты куда сейчас? Домой?

– Угу.

– Ладно. Увидимся.

И короткие гудки.

Я убрал мобильник, и, повернувшись к окну, стал рассматривать проносящиеся мимо деревья. Клиника находилась за чертой города, как и наша школа, но я ехал не в школу. У меня была небольшая двухкомнатная квартира в западном районе Эленгарда – подарок доброго учителя любимому ученику. Я улыбнулся.

…Впервые с Рихтером Эзенхофом мы встретились шесть лет тому назад в полицейском управлении, куда меня привезли для очередного допроса, закончившегося, впрочем, столь же бесплодно как и все предыдущие, поскольку неинтересные вопросы я игнорировал, а без моего признания ситуация заходила в тупик. Но – обо всем по порядку.

После моего рождения родители несколько раз переезжали. Один раз – из-за пожара (я уже упоминал про свои близкие отношения с огнем), потом мы не ужились с соседями, потом выбрали какое-то неудачное место, которое пришлось почти сразу покинуть, ну а потом отец нашел уютный домик вдали от городской суеты. Меня перевели в новую школу. Я отнесся к переменам в своей жизни философски – в старой у меня друзей не было и покидать ее было совсем не жаль. Однако, при врастании в новый коллектив возникли некоторые сложности. Бесплатная муниципальная школа, куча детей из неблагополучных семей, своя внутренняя иерархия, законы стаи… Новичок должен вписаться в коллектив – в том или ином качестве. Новичок ставится в стрессовую или просто в дискомфортную ситуацию, а коллектив смотрит, как он будет реагировать. Сумма его реакций и поступков определяет то место, которое он займет. Однако, подходящего для меня места там так и не нашлось. Когда меня начали испытывать на «прочность нервов», я избил местного «лидера» и двух его шестерок. Мои способности к телекинезу – лишь часть общего умения управляться с гравитацией, влиять на тяжесть, движение и механическое взаимодействие предметов. Видели, как на соревнованиях мастера единоборств разбивают руками ряды кирпичей? Я могу делать тоже самое, только лучше. В общем, я избил нескольких одноклассников, но местный заводила, вместо того, чтобы успокоиться, начал орать, грозиться местью и поливать грязью меня и мою семью. Заявы «твоя мать – шлюха, а твой отец трахает тебя каждый день перед сном!» – были еще самым приличным из того, что он выдавал. Я мог бы его заткнуть, но к этому моменту он меня уже порядком достал, и когда лопнуло мое терпение, лопнуло и сердце у него в груди.

Девчонки подняли визг, прибежали учителя, появилась полиция и скорая. Откачать моего одноклассника они, понятное дело, не смогли, хотя и пытались. Меня забрали в участок, где мурыжили пару часов, после чего приехали родители, забрали меня и увезли домой. По дороге мы не разговаривали. Отец был бледен, как мертвец, мать также выглядела совершенно убитой и опустошенной. Если у полиции все еще не понимала, что именно произошло (поскольку внешних травм, могущих привести к смерти, я своему однокласснику не нанес), то родители слишком хорошо меня знали, чтобы тешиться иллюзиями и верить в мою непричастность. Я чувствовал, что они на взводе. Мне было их немного жаль. Они ведь хотели обычного, нормального ребенка, который мог бы ныть, плакать, бояться, обращаться за помощью к маме с папой, а не решать возникающие перед ним проблемы прямолинейно, да еще и с помощью сверхъестественных сил. Я не был тем ребенком, который им требовался, и не мог им стать. Они долго терпели мои выходки, но сегодня я перешел черту. Нормальной семьи уже не будет, все запасы любви, доверия, надежды исчерпаны. Нужно было расставаться с ними. Я задумался, как это лучше сделать.

Полиция находилась в сложном положении. С одной стороны, отсутствие опасных для жизни ран свидетельствовали в мою пользу (разбитый нос и пара синяков – не в счет). Можно было бы списать смерть на несчастный случай, если бы не результаты вскрытия. Его сердце ведь не просто остановилось, а буквально лопнуло. Такая смерть не выглядела естественной. Свидетели же происшествия – то бишь, мои одноклассники – в один голос утверждали, что парень был совершенно здоров (опять-таки, не считая разбитого носа), и отбросил коньки, предварительно выплюнув на парту поллитра крови, сразу после того, как новичок процедил ему «Сдохни…».

Они – я про полицейских – были нормальными людьми, вполне себе скептично настроенными. Мистические объяснения – это последнее, что они были готовы принять. Им требовался простой, логичный и рациональный ответ. Но такого ответа не существовало. Меня возили в управление каждый день. Со мной разговаривало множество людей. Все они опять и опять требовали, чтобы я рассказал, что произошло в тот день. Я описывал ссору и драку. А дальше происходил примерно следующий диалог:

– Ты знаешь, почему умер Ольг? (так звали моего одноклассника)

– Он меня оскорбил.

– Ты его убил?

– Да.

– Каким образом ты это сделал?

– Просто захотел.

Далее они начинали задавать вопросы о том, что значит «просто захотел» и каким образом одно только желание может кого-то убить, и тогда я переставал отвечать на вопросы. Во-первых, я и сейчас вряд ли смогу внятно сформулировать, как именно нужно накапливать внутри себя, настраивать и направлять на цель смертоносное желание, а в одиннадцать лет не мог на эту тему сказать вообще ничего внятного, и во-вторых, даже если бы и мог, не стал бы, потому что не считал, что окружающим меня людям нужно это знать.

Конечно, я мог бы соврать, что понятия не имею о том, что произошло. Притвориться обычным ребенком – испуганным и ничего не понимающим. Но мне всегда было противно лгать. Да и смысла не было: вернуться к «тихой» жизни в кругу семьи уже все равно невозможно. Будущее выглядело довольно-таки туманным. На дворе – четырнадцатый век от начала Сошествия, и всерьез в порчу и колдовство уже мало кто верит. Однако, когда полиция исключит все остальные версии (а рано или поздно им придется это сделать), они останутся с той единственной фантастической, которую не хотели принимать. Конечно, они ее обязательно проверят. К этому все и шло. В основном, со мной общались детские психологи, но время от времени появлялись следователи и разные люди из прокуратуры, а потом и из ВЕСБ. Один раз даже принесли щенка и предложили сделать с ним тоже самое, что я сделал с Ольгом: мол, если ты действительно можешь убить кого-то, лишь пожелав ему смерти – докажи.