Текст книги "Переезд (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Он перевел взгляд на профессора.

– Вы говорите – «фантастика». Но в лаборатории, in vitro, это работает. Плесень убивает бактерии. Это факт, который можно проверить за один день. Вся моя работа – это просто попытка перенести этот наблюдаемый факт из чашки Петри в организм человека. Да, мой метод кустарный. Да, он опасен. Но он – первый шаг. Если дать мне возможность работать, придать этому научную основу, наладить производство – мы получим не «фантастику», а стандартную процедуру. Как обработка раны йодом, только в тысячу раз эффективнее.

Наконец, он посмотрел на чекиста.

– Вы спрашиваете, зачем это нужно стране. Ответ прост: чтобы сохранить ее человеческий ресурс. Каждый спасенный от гангрены или сепсиса солдат – это штык против интервентов. Каждый спасенный рабочий – это пара рук у станка. Каждая спасенная мать – это будущее страны. Я нарушил инструкции, это да. Но я шел на осознанный риск, чтобы доказать на практике жизненную необходимость этого направления. Результат этого эксперимента – жизнь или смерть капитана Глушакова – покажет, был ли этот риск оправдан. Но даже если… даже если я ошибся в этом конкретном случае, сама идея слишком ценна, чтобы ее хоронить из-за бюрократических формальностей. Речь идет не о моей репутации. Речь идет о том, чтобы переломить ход войны с болезнями, которая уносит у нас больше жизней, чем любая другая война.

Повисла пауза. Никто не решался что-то сказать – еще бы, а что тут скажешь? Что против человека и его разработок, которые страну вперед двигают? За такое можно и самому на скамье оказаться. Все невольно перевели взгляд на чекиста. Тот нехотя медленно поднялся.

– Гражданин Петров, вы пока остаетесь отстранены от работы в госпитале. Не покидайте Москву. Ваше «открытие» будет тщательно изучено компетентными товарищами. Если ваш пациент выживет – это будет одним аргументом в вашу пользу. Если умрет… – Он не договорил, но все всё поняли.

* * *

Несколько дней, проведенные в вынужденном затворничестве, Иван Павлович использовал с максимальной пользой. Под негласным, но бдительным надзором он не отчаивался, а с упорством фанатика совершенствовал свою установку. И производил драгоценное лекарство.

Каждая новая партия желтоватого порошка была чуть чище, чуть стабильнее предыдущей. Он вел подробные записи, фиксируя каждый шаг, каждую пропорцию – теперь это была не отчаянная импровизация, а методичная, научная работа.

Дверь в лабораторию распахнулась с такой силой, что задребезжали стеклянные колбы. На пороге, с лицом, побагровевшим от гнева, стоял сам Николай Александрович Семашко. За его спиной, съежившись, маячили Воронцов и Астахов – гостей такого высокого ранга они явно не ожидала сейчас тут увидеть.

– Иван Павлович! – прогремел Семашко, окидывая взглядом царящий в комнате «алхимический» беспорядок. – Мне только что доложили о каком-то идиотском разбирательстве! Это правда⁈ Вас пытаются посадить за то, что вы… что вы работаете⁈

Не дав никому опомниться, он резко обернулся к Астахову и Воронцову, которые уже стояли за его спиной.

– Кто автор этого безобразия⁈

В этот момент из-за их спин, бледный, но с прежним надменным выражением лица, вышел Сергей Петрович.

– Николай Александрович, разрешите доложить! – начал он, стараясь придать голосу твердость. – Врач Петров грубейшим образом нарушил все мыслимые протоколы! Он ввел тяжелобольному, находившемуся в бессознательном состоянии, непроверенный, самодельный препарат! Мы были вынуждены…

– Больному? – перебил его Семашко, наступая на Бороду. – Какому больному? Где он⁈

– В третьей септической палате, – растерянно пробормотал Сергей Петрович. – Капитан Глушаков. Состояние было безнадежным…

– Ведите! – отрезал Семашко. – Сию же минуту!

Толпа в белых халатах и штатском, во главе с разгневанным наркомом, громоподобной процессией двинулась по коридорам. Сергей Петрович, предвкушая триумф, почти бежал впереди, чтобы первым продемонстрировать плачевные результаты «эксперимента» Петрова.

Он распахнул дверь в палату и замер. Его лицо вытянулось, выражение торжествующей уверенности сменилось на абсолютно недоуменное, почти идиотское.

Койка капитана Глушакова была пуста. Одеяло аккуратно откинуто.

– Он… он… – начал было Сергей Петрович, бешено озираясь.

В этот момент из-за ширмы в глубине палаты вышел сам Глушаков. В одной руке он нес жестяной чайник, в другой – две кружки. Он был бледен, исхудал, но держался на ногах твердо, а в его единственном глазу горел живой, осмысленный огонь, сменивший лихорадочный бред.

– А? Товарищи? – спокойно произнес он, видя ошеломленную группу в дверях. – Вы ко мне? Чайку, что ли, хотели? Я вот как раз согреть сходил.

Он продемонстрировал медный чайник.

В палате повисла гробовая тишина. Семашко, широко раскрыв глаза, смотрел то на Глушакова, то на побледневшего, как полотно, Сергея Петровича.

– Вы… как ваше самочувствие? – наконец выдавил из себя главный врач Воронцов.

– Самочувствие? – Глушаков поставил чайник на тумбочку и развел руками. – Да великолепно, товарищ доктор! Температуры нет. Аппетит зверский. Рана чистая, уже заживает. Слабость, конечно, еще есть, ноги не совсем слушаются… Но я же, простите, неделю почти при смерти был! А теперь – жив! Как тот феникс, понимаете? Спасибо Ивану Павловичу и его лекарству! Без этого – точно бы погиб.

Он обвел взглядом присутствующих и его взгляд остановился на Иване Павловиче, скромно стоявшем в дверях. Лицо капитана озарилось широкой, искренней улыбкой.

– А вот сам чудотворец! Вот кого я чаем обязан поить в благодарность! Ваше зелье, брат, видать, и впрямь волшебное! Выпили бы со мной чайку?

Семашко медленно повернулся к Сергею Петровичу. Его лицо снова налилось гневом.

– Борода… – произнес он тихо, но так, что у всех похолодело внутри. – Вы отстранены от работы. Ожидайте решения комиссии по факту вашего вредительства и срыва перспективнейшей научной работы.

Затем он шагнул к Ивану Павловичу и крепко пожал ему руку.

– Иван Павлович, а вы – молодец. Оформляйте все ваши наработки документально. С сегодняшнего дня ваша работа получает высший приоритет и полное финансирование. Страна нуждается в вашем лекарстве.

Глава 11

Было воскресенье, уже середина мая. Иван Палыч нынче проснулся рано, часов в пять утра. Подошел к окну и, распахнув форточку, слушал, как пели утренние птицы. Пахло юной листвой и – немного – керосином и дымом, видно, кто-то уже раскочегаривал примус. Слышно было, как во дворе шаркал метлою дворник, трудолюбивый и никогда не унывающий татарин Ахмет.

– Ты что в такую рань? – приоткрыв глаза, сонно спросила Аннушка.

И в самом деле, на обязательных выходных раз в неделю настаивал сам нарком, товарищ Семашко. Доктора этот тоже касалось, несмотря на плотную занятость в лаборатории. С другой стороны, в хирургическую больницу ноги несли его сами. Пенициллин! Он все-таки получил пенициллин! Глушаков уверенно выздоравливает. И это только начало. Теперь нужно строить завод… Да что там один завод – по всей России открывать фармацевтические фабрики! И вот тут неплохо бы кое-что взять у немцев…

– Вань…

Доктор обернулся и приложил палец к губам:

– Слышишь, как поют? Заливаются. Ах, соловьи, соловьи…

– Это иволга, кажется.

– Все равно – красиво!

– А, помнишь мы раньше часто заводили граммофон? – Анна Львовна уселась на оттоманке, белая ночная сорочка сползла с ее плечика, блеснула на шее тоненькая серебряная цепочка с крестиком.

Да, многие большевики были крещеными, и к антирелигиозной пропаганде относились не очень-то одобрительно. И это – партийцы! Чего уж о простых обывателях говорить? Ну, отделили вы церковь от государства, а школы от церкви (как скажем, в той же Франции), но церкви-то зачем рушить?

На эту тему Иван Палыч, к слову сказать, имел беседу с Дзержинским. Председатель ВЧК, хоть и сменил католичество на марксизм, однако, кое-кто не раз видел его выходящим из костела. Как-то вот случайно зацепились языками в бильярдной.

– Церкви, Иван Павлович, не мы, большевики, рушим, – ответил тогда Феликс Эдмундович. – Все эти безобразия творит народ! Те самые замордованные мужички мстят за свое унижение, за свои вековые слезы. Раньше ведь что, церковь – придаток госаппарата, и все церковники – на госслужбе. А уж царское государство простой народ ненавидел. Иначе б на революцию не поднялся!

– Но, то ведь раньше, – натирая кий мелом, возразил доктор. – Нынче же церковь – сама по себе! И, кто хочет – пусть верует, я считаю. Ведь так? Кто-то верит в мировую революцию, в коммунизм, а кто-то в Бога. Потому как, если веры нет, то все позволено!

– Говорил уже Владимиру Ильичу, – закатив шар в лузу, Дзержинский довольно хмыкнул. – Обещал вынести это вопрос на ближайшее заседание Совнаркома. Кстати, журнал «Безбожник» я давно просил закрыть.

Вспоминая сейчас этот разговор, Иван Палыч подумал, что неплохо было б напомнить о нем Феликсу… а, может быть, и сразу Ленину. Хотя нет, Владимира Ильича нужно было обрабатывать постепенно. Но, при этом варежку не разевать – иначе Ильича обработает тот же Троцкий, с его жуткими идеями типа трудовых армий. Нет, это ж надо до такого додуматься! Будущий ГУЛАГ не на голом месте родился.

– Я вот помню, как мы с тобой танцевали под Юрия Морфесси, – Аннушка тоже поднялась, встала рядом с мужем. – Здорово было!

– Могли себе позволить, – усмехнулся доктор. – У тебя в школе комната была. А там по вечерам никого кроме сторожа.

– Да, школа… Как там сейчас? Кстати, ты поклон от меня передал?

– Переда-ал, – тебя там помнят… – А здесь да, граммофон так запросто не заведешь, пластинку не поставишь! Коммунальная квартира – соседи. Одно слово – Москва!

Повернувшись, доктор порывисто обнял жену и хитровато прищурился:

– Слушай, а давай прямо сейчас потанцуем!

– С ума сошел! – ахнула Анна Львовна. Впрочем, по глазам видно было – предложение ей понравилось. – У нас же и музыки никакой нет.

– А мы сами споем! Вполголоса… негромко…

– Но… соседи же… – супруга все же опасалась. – Вдруг под дверьми подслушивают? Потом опят донос… Та же Софья Витольдовна. Кстати, ты про нее рассказал?

– Рассказал… Есть в ЧеКа один шустрый молодой человек – Иванов, Валдис, – рассеянно протянул Иван Палыч. – Правда, ему сейчас не до нас – Озолс! Вот на кого все силы брошены.

– Так это ж самоубийство! – Анна вскинула глаза.

– В ЧеКа считают – не все так однозначно. Не все… – доктор вдруг улыбнулся. – Ну, хватит об этом… Что ли, запевай?

– Так – соседи ж…

– А мы – революционное! И пускай себе подслушивают, доносят…

– Вихри враждебные веют над нами… – обняв супругу за талию, негромко затянул Иван Павлович.

Супруга тут же подхватила:

– Темные силы нас злобно гнетут…

– В бой роковой мы вступили с врагами… нас еще судьбы беззвестные ждут…

Так вот и танцевали, и пели… Правда, песня вдруг быстро прекратилась. Ибо, целуясь, совсем невозможно петь. Особенно, если поцелуи такие долгие, страстные…

Заскрипела старая оттоманка… За окном чудесно пели соловьи… или иволга…

– Старье берем, старье берем! – пение иволги (или трели соловья) перебили вопли старьевщика. – Шурум-бурум! Старье берем! Старье…

По старой пролетарской традиции даже в выходные дни многие поднимались с рассветом. Слышно было, как просыпалось квартира: зазвучали голоса, зашипел примус, полилась вода в умывальной.

– Старье берем, старье!

– Вань! – встрепенулась Анна Львовна. – Надо бы мою старую горжетку старьевщику отнести. Ну, ту, лисью… Она ведь почти новая!

– Так новая или старая? – доктор хохотнул, поглаживая жену по плечу.

– Да не в этом дело! Мне б хоть какой халатик…

– А зачем? – хохотнув, Иван Палыч стащил с жены одеяло. – Ты и без халатика чудо, как хороша!

– Вот же дурень! – рассмеялась супруга. – Мне и на кухню голой прикажешь ходить?

– А пусть завидуют!

– Старье берем! Старье…

– Ты все же отнеси, Иван! А то жалованье, сам знаешь…

Жалованье в наркоматах и впрямь, оставляло желать лучшего. Хорошо хоть выручали пайки.

– Ладно, схожу…

Быстро одевшись, доктор прикрыл дверь комнаты и зашагал по длинному коридору, по пути здороваясь с соседями.

– Здравствуйте, Лена! Как дети? Не болеют?

– Тьфу-тьфу, Иван Павлович!

– Если что – обращайтесь безо всякого стеснения!

– А вот за это спасибо!

– Пелагея Владимировна, привет! Как там в «Пролеткульте»?

– Завтра Маяковского ждем!

– Ох ты ж! Вот это здОрово!

– Хотите – приходите с женой. Он вечером выступать будет, часов в семь. Адрес знаете.

– Да уж знаю, спасибочки! Вот только со временем – беда. Так что пока – вряд ли.

Спустившись во двор по черной лестнице (парадная выходила на улицу), Иван Палыч полной грудью вдохнул волшебный воздух московского майского утра, радостного и солнечного.

Около старьевщика – пожилого седоватого татарина в длинном халате поверх пиджака – уже толпился народ. Дети приносили старые елочные игрушки, взрослые – ненужные вещи, в основном носильные. Какая-то старушка притащил клетку для попугая и просила за нее какую-то совершенно невероятную сумму:

– Ви знаете, любезный, ею когда-то владела старшая фрейлина при дворе государыни-матери Марии Федоровны! О, у нее был такой фривольный попугай. Он так ругался, так ругался…

В конце концов, старушка продала клетку за несколько соврублей и быстро зашагала прочь со двора, как видно – в лавку.

– Прошу! – Иван Палыч, наконец, тряхнул горжеткой. – Смотрите же, как искрится мех! Настоящий мексиканский тушкан… или шанхайский барс!

– Э-э, товарыщ! – погрозив пальцем, засмеялся старьевщик. – Сдается мне, это обычная лисичка! Что скажете насчет Чемберлена?

Народ уже разбежался, и старьевщик, похоже, был рад поболтать. К тому же, подошел и его земляк, дворник:

– Здравствуйте Иван Павлович!

– Доброе утро, Ахмет.

– Нынче подметал с улицы, у парадной, – закуривая папироску, посетовал дворник. – Все эти машины, авто… Савсэм на Москве воздух испортили! Не воздух – один керосин.

– Да много ли тут машин? – убирая денежки в карман, расхохотался доктор. – «Минерва» моя не мешает?

Иван Палыч частенько подъезжал к дому на служебном авто, оставляя машину у тротуара. Да и Анну Львовну подвозили из наркомата то на «Форде», а то и на шикарном «Паккарде» из царского гаража, на котором обычно ездил сам нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

– Э, дарагой мой! – выпустив дым, засмеялся Ахмет. – Вы же – интелыгенция! У самого парадного крыльца не стоите! Не то, что некоторые.

– А что кто-то проход загораживает?

– Да бывало! – дворник укоризненно покачал головой. – Такой красывый машина, бэлий, с красными дверцами.

– Та-ак… – услыхав про авто тут же насторожился Иван Павлович. – А что за автомобиль?

– Гаварю же! Красывый, бэлий.

– Такой, с большим кузовом? Как карета?

– Не, не как карета. Как коляска! Такие… одноколки… быстрые…

Иван Палыч потер переносицу:

– А номера вы, конечно, не запомнили?

– Почему не запомнил? Бэлие же такие номера. «Масква» написано…

– А цифры?

– А цифры, дарагой, извиняйте! Они мне зачем… – докурив, дворник аккуратно выбросило окурок в стоящую неподалеку урну и повернулся к старьевшику. – Вот ты, Мурадилла, говорил, что народ в нашем доме нищий. Помнишь, один старий женщин тебе серебряный ложки снесла? Как же ее… имя такое мудреное…

– София Витольдовна, – подсказал Иван Павлович.

– А! Она! Я тоже раньше думаль – бэдний-бэдний… А она серебро из ломбарда забрала – я видел! Выкупила! И гордо так несла.

Старьевщик покивал:

– И мине давно уже ничего не приносит.

– Я вам больше скажу! – вытащив из мятой пачки еще одну папироску, Ахмет заговорщически прищурился. – На том бэлом авто ее как-то раз подвозили! Прямо к парадному. Вот так! А вы говорите – бэдний.

– Так-так-так, – озаботился доктор. – И кто же сидел за рулем? Девушка?

– Пачему дэвушка? Мужчина. Пышные такие усы.

* * *

Валдиса Иванова, оперативного сотрудника ЧК, Иван Палыч неожиданно для себя встретил в наркоматовской столовой, тот брал морковные колеты с капустой и чай. Доктор тут же подсел рядом:

– Свободно? Здравствуйте, Валдис… извините, не знаю отчества.

– Да можно без отчества, – улыбнулся чекист. – Чай, не старые времена. Вы тут каким судьбами? Ах, черт… ваш же наркомат! Кстати, у меня к вам есть разговор… Впрочем, вижу – и у вас тоже. Так что – прошу!

– Ну, что же… Не буду отрицать, дело к вам имеется… – поставив саквояж на свободный стул, доктор вытащил оттуда кусочек сала, отрезал тоненько, насколько смог местным столовским ножом, не точенным, как видно, еще со времен Юрия Долгорукого.

– Прошу, не откажитесь… к чаю…

– Не откажусь, – без всяких церемоний Иванов положил кусочек сала на черный ржаной хлебушек. – Слышал, были вопросы в больнице к вам? Вроде, ситуация какая-то случилась.

– Ерунда, – отмахнулся доктор. – Былое. Сплошное недоразумение. Не про это сейчас.

– Ну, Иван Павлович? Слушаю тогда.

Доктор быстро рассказал о том, что услышал от дворника.

– Ага-а… – задумчиво протянул чекист. – Значит, вот, кто доносы писал… Вернее – информировал. Как вы сказали?

– Софья Витольдовна… И, не забудьте, белый спортивный автомобиль. Такой же, какой видели на Лубянке в момент смерти Озолса!

– Опять этот чертов автомобиль! – Иванов чертыхнулся и поковырялся вилкой в морковной котлете. – Проверяем, но медленно все идет. Старые автоучеты сгинули бесследно. Эх, знать бы хотя бы марку…

– Полагаю, «Уинтон», серия двадцать. Американский двухместный автомобильчетырнадцатого года выпуска, – усмехнулся доктор.

Чекист вскинул глаза:

– Американский?

– Ну да, – покивал Иван Палыч, добрым словом вспомнив Юру Ростовцева и его автомобильный альбом. – Объем двигателя около девять литров! Сорок восемь лошадиных сил!

– Сорок восемь… Ого!

– В Москве таких, говорят, шутки три-четыре… Отыщете?

– Спрашиваете! – Валдис хохотнул.

– А что теперь с Софией Витольдовной делать? – пригорюнился доктор. – Будете брать?

– Рано, – поправив галстук, отрезал чекист. – Лучше пока за ней последить. Вам как раз удобно!

– Мне? – Иван Палыч удивленно моргнул. – Да я и дома-то почти не бываю.

– Ладно, придумаем что-нибудь, – пожал плечами, Иванов понизил голос. – Вкусное у вас сало, Иван Павлович. Из Зарного привезли?

Доктор непроизвольно вздрогнул:

– Из Зарного. Но, откуда вы…

– Догадался. К тому же мне тамошний коллега звонил – товарищ Гробоский.

– Алексей Николаевич? – ахнул врач. – Но, он же…

– Кое-что попросил… – чекист покивал и огляделся. – Может быть, пройдемся, если вы не против?

То, о чем поведал товарищ Иванов, неспешно прогуливаясь по кремлевским аллеям, весьма озадачило доктора. После загадочной смерти Озолса, Дзержинский лично позвонил в Зареченск, Гробовскому, и попросил того откомандировать в Москву кого-нибудь из местных опытных сотрудников, ну или, хотя бы, порекомендовать кого-то в Москве, из старых своих знакомых. Вот Алексей Николаевич и порекомендовал – доктора Ивана Павловича Петрова, ныне – сотрудника наркомздрава.

– Я понимаю, это совсем не ваш профиль, – глядя на Москву-реку, негромко промолвил чекист. – Но, Алексей Николаевич абы кого не посоветует. Да и дело это, по сути-то – ваше, медицинское. Я имею в виду вредительство и аферу.

– Это все понятно, – Иван Палыч хмуро кивнул и вдруг улыбнулся. – Вы что же, знакомы с Гробовским?

– Шапочно, – пожал плечами Валдис. – Так, в двенадцатом году работали по одному странному делу. Да, еще одно… В ЧеКа слишком много скрытых врагов – левых эсеров. Совнарком не хочет войны, эсеры – хотят! Хотят раздуть пожар мировой революции, формально же – играют на руку Антанте. С таким трудом заключили с немцами мир… такой ценою. И вот они… Впрочем, о политике хватит. Знаете, даже в аппарате ВЧК нельзя никому доверять! То же убийство Озолса – без своих там не обошлось.

– Значит, все-таки – убийство? – поправ шляпу, задумчиво протянул Иван Павлович. – Ну, я так и предполагал. С чего бы высокопоставленному чекисту выбрасываться из окна?

– Да было, с чего, – Иванов хитро ухмыльнулся. – Вы ведь и сами догадываетесь! Озолс был напрямую причастен к афере с медикаментами. Почти открыто брал взятки, знал втянутых в аферу лиц… возможно, весьма высокопоставленных. Вот его и… Иван Павлович! Товарищ Гробовский характеризовал вас, как человека весьма неглупого и обладающего в высшей степени логическим мышлением. Поймите, в центральном аппарате ЧК совершенно не на кого опереться! Никогда не знаешь, друг это или скрытый враг? А уж про милицию я вообще помолчу. Туда кого попало набирали.

Немного пройдясь, Валдис посмотрел на реку и продолжил:

– Никто же не говорит о том, чтобы вы забросили все свои медицинские наркоматовские дела. Нет, конечно! Работайте себе с полной самоотдачей… Только иногда выполняйте мои просьбы. Уверяю вас, не слишком обременительные. Для начала, пригласите меня в гости! Да-да, в гости к себе домой! Скажем, завтра. Соседям представите, как коллегу из Наркомздрава. Сегодня же… Сегодня же я займусь машиной. Вы говорили, там фигурируют мужчина с пышными усами и женщина? Именно они стреляли в вас, хотели взять на испуг. Ах, Иван Павлович, чувствую – эта парочка скоро проявится. Вы им зачем-то нужны. Подумайте, чего б они от вас хотели… Хотя, для начал, узнать бы, кто они вообще? Кого представляют? С таким дорогим авто… Вряд ли это обычные бандиты.

– Валдис, вы сказали – женщина, – сворачивая на Красную площадь, негромко протянул доктор. – А я ведь так не говорил! Я сказал – девушка. Скорее всего, брюнетка… если это не парик.

– Девушка… – чекист задумался. – Не знаю, имею ли я право вам все рассказывать? Но, кое-что – да. Тем боле, кроме вас мне и посоветоваться-то не с кем! Феликс Эдмундович решением Совнаркома отправлен в санаторий.

– Это правильно, – потер руки доктор. – Это – давно пора. А кто сейчас за него?

– Некто Вацлав Менжинский, я его плохо знаю.

– Валдис! – напомнил Иван Павлович. – Вы, кажется, обещали мне кое-что рассказать! Посвятить, так сказать, в тайны мадридского двора.

Иванов усмехнулся:

– Ну, не мадридского, а чекистского – точно! Точнее, в тайны особняка страхового общества «Якорь», где ныне разместилось ЧеКа.

– Ну, ну, рассказывайте'! – доктор навострил уши.

Оказывается, еще во время постройки, в здании, по просьбе заказчика, был запланирован еще один – тайный – лифт! Потайные выходы, замаскированные под гардеробные шкафы, располагались в кабинетах начальства. Зачем это понадобилось страховому обществу – Бог весть, а вот для ВЧК было очень удобно. Тайно встречаться с агентурой, покидать здание без лишних глаз – да мало ли? Замаскированный выход из лифта находился в хозяйственном подвале, рядом с развязками водопровода и парового отопления.

Именно там, напротив подвала, во дворе, и видели белый автомобиль, предположительно – спортивное купе «Уинтон».

– А в кабинете Озолса незадолго до его гибели была женщина! – понизив голос, поведал Валдис. – Притом, что ни часовой на входе, ни сотрудники, ни секретари никакой входящей женщины не видели! Зато в кабинете, в мусорнице, я лично обнаружил вощеную бумагу, сладкую на вкус!

– Сладкую? – удивленно переспросил Иван Палыч. – Вы, что же, ее – на вкус…

– Иногда и не то еще приходится пробовать! – чекист то ли пошутил, то ли сказал истинную правду. – В такую бумагу кондитеры обычно заворачивают пирожные! Да, да, в Москве еще остались кондитерские… Даже открылись новые! Впрочем, об этом чуть позже…

Кроме вощеной бумаги, опрометчиво брошенной в мусорницу пока еще не пойманным убийцей, Иванов обнаружил в кабинете Озолса чайные чашки… еще теплые и протертые тряпкой или носовым платком.

– А зачем протирать чашки? Убрать губную помаду, вот зачем! Кстати, я все же кое-что нашел, и даже перенес на салфетку… Вот!

Вытащив из кармана салфетку, чекист показал оставшиеся на ней какие-то бурые разводы:

– Цвет, правда, какой-то странный. Никогда такой помады не видел!

Доктор спрятал улыбку:

– А вы женаты, Валдис?

– Пока еще нет, – повел плечом Иванов. – А почему вы спрашиваете?

– Вы дайте эту салфетку мне, – Иван Палыч усмехнулся. – Не скажу, что моя супруга такая уж светская дама… Но, в помаде разбирается, смею вас заверить! Посмотрим, что скажет. А вы пока поищите кондитерскую!

– Уже нашел! – горделиво хмыкнув, выпалил Валдис. – Ваша жена знает толк в помаде… а моя… гм. подружка – в пирожных. Кондитерская Аристида Никомиди! Большая Лубчанка, пять. Ну, бывший доходный дом Первого страхового общества, ныне – общежитие Пролеткульта.

Как понял доктор, любительница пирожных сразу же определила по одному лишь запаху – эклеры! Делались и продавались они сейчас, по причине дороговизны, мало где, а вот в кондитерской Никомиди – были! Да и их покупательницу, товарищ Аристид хорошо запомнил. Еще бы, все ведь брали куда более демократическую «картошку». А тут – эклеры!

– Знаете, хорошо, что не сам Озолс за ними ходил! А некая юная особа. Среднего роста, стройная такая шатеночка, с модной прической «каре».

Доктора словно ударили обухом!

– А одета как? Синяя, с белым воротничком, блузка?

– Так! – покивал чекист. – А еще – черная плиссированная юбочка, и фильдеперсовые чулочки!

– И желтые весенние бурки!

– А вот и нет! Черные туфельки.

Она! – радостно подумал доктор. Та самая зараза из поезда! Отравительница.