Текст книги "Переезд (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Белый «Уинтон» быстро скрылся из виду, исчез за деревьями в дымке первой весенней листвы. Тут же снова послышался звук мотора и, там же, вдали, на повороте, вдруг показался еще один автомобиль – светло-коричневый чекистский «Форд»!

– Озолс! – Гробовский недобро прищурился. – Ну, сейчас мы их… А ну-ка, парни, ложись!

Лечь никто не успел – латыши сразу повернули к городу, и «Форд», резко прибавив скорость, исчез из виду столь же быстро, что и «Уинтон».

– Что, все уехали, что ли? – опуская наган, растерянно произнес Бурдаков. – А девчонка? Что же, они ее забрали с собой… или…

А вот это был вопрос!

Виновато вздохнув, Алексей Николаевич искоса посмотрел на доктора:

– Иван… ты ж все тут знаешь…

– Знаю! – встрепенулся Иван Павлович. – Не думаю, чтоб они далеко от дороги… Идем!

Если б уже был бы май, если б все кругом цвело и расцветало, и деревья шумели бы могучей листвой – вряд ли тогда путник заметили бы несчастную девушку, не нашли бы ее никогда! Однако, стоял конец апреля, и росшие кругом ивы, осинки, березы еще только-только оделись первой клейкой листвой, словно окутались светло-зеленой дымкой, робкой и почти прозрачной, как утренний туман, тающий в лучах золотистого солнца.

– Что-то красное! – указав рукой, настороженно обернулся Гробовский. – Вон там, за ивами, в балке…

Все трое, не сговариваясь, бросились через ивняк. Хлестнули по лицам ветки…

– Вон, вон – косынка! – Бураков махнул рукой. – Вон, на рябинке…

Доктор, наконец, увидел…

– Господи… А вот и…

Да, это была она – Лизанька Игозина, Егоза. Абсолютно нагая, девушка лежала в невысокой траве, раскинув в стороны руки. Рядом была разбросана разорванная одежда – юбка, блузка и прочее… Из разрезанного запястья на правой руке густо сочилась кровь. Глаза Лизы были закрыты, на белой шее едва заметно пульсировала тонкая жилка.

– Ее оставили здесь умирать, – протянул Гробовский. – Просто бросили, как собаку. Сволочи.

– Жива! – бросившись на колени, Иван Палыч пощупал пульс. – Жива, точно! Так… а ну, живо, рвите блузку… Надо перевязать, остановить кровь!

Доктор действовал хладнокровно и быстро: перевязав девушку, подогнал приятелей:

– Давайте, сооружайте носилки, что ли… Зарное, больница – недалеко. Донесем! Эх, жаль, машина…

Вытащив швейцарский ножик, Михаил Петрович вырубил две жердины, Гробовский снял с себя френч – вместо брезента.

– Жердины через рукава пропускай…

– Так, – покивал Иван Палыч. – Перекладываем на носилки… осторожно… Я сказал – осторожно! Черт!

– Что такое?

– Да нет, ничего… Накрыть бы ее, – сняв пиджак, доктор набросил его на девушку. – Ну, понесли уже! Тут есть короткий путь… я знаю.

Они пошли по козьей тропе, вьющейся меж осин и елок. Доктор – первым, за ним тащи носилки Гробовский и Бурдаков. Узкой нитью тропинка вилась меж осинок и елей, обходила болотце, пересекало неглубокий каменистый ручей…

– Ух, и холодрыга! – ступив в воду, невольно поежился совчиновник. – Иван Палыч! Она жить будет? Эвон, никаких признаков не подает…

Словно подслушав его слова, несчастная вдруг застонала, распахнула глаза и отчетливо попросила пить.

– Фляга есть у кого? – обернулся доктор.

Фляги не было…

– Можно сделать туес! – Гробовский покусал губы. – Осторожно…

Носилки аккуратно положили в траву. Взяв у Бурдакова нож, чекист срезал кусочек березовой коры, свернул фунтиком и, зачерпнув из ручья воды, осторожно поднес туесок к потрескавшимся губам пришедшей в себя девчонки:

– Пей, Лиза! Пей…

– Ой… Алек-сей… Ник… алаич… Доктор… – напившись, Егоза слабо улыбнулась. – А… а где эти?

– Нет уже никого! – сглотнув слюну, Иван Павлович погладил девушку по волосам. – Лежи, ничего не говори. Береги силы.

– Ага… А мы… мы куда?

– В больничку! Все, товарищи. Перекур окончен. Кого-то сменить?

– Да нет, – хмыкнул в ответ Бурдаков. – Мы как-то и не устали. Что в ней и весу-то? Донесем!

Они двинулись дальше, через кленовую рощицу и орешник, мимо буреломов-урочищ. Вокруг чудесно пели птицы: малиновка и, кажется, иволга. На тронутых зеленой травкой полянках, распушились желтые солнышки мать-и-мачехи, вкусно пахло сосновой смолой и еще чем-то сладковато-пряным, может быт – первым клевером? Хотя, нет – клеверу было еще рановато.

Вскоре впереди, за деревьями показались покатые, крытые серебристой дранкою, крыши.

– Зарное! – улыбнулся доктор. – Считайте, уже пришли… Как там наша? Молодцом!

Путники выбрались на дорогу, грунтовое шоссе, что вело от села к станции. На пути вдруг встретился патлатый велосипедист – телеграфист Викентий.

– Господи… Доктор! Иван Павлович! Какими судьбами?

– Здравствуй, Викентий Андреевич!

– Ой… а что с девушкой-то?

– Викентий Андреевич, – улыбнулся Гробовский. – Вы бы поехали побыстрее к больницу, предупредили. Ну, чтоб готовились, ждали нас.

– Да, да, – доктор поспешно закивал. – Скажи, пострадавшая с резаной раной. Они там знают, что да как…

До больницы добрались через десять минут. Аглая с Романом Романычем уже ждали у ворот.

– Там, Глафира… капельница… Несите скорей! Ох, Господи… кто ж ее так, бедолагу?

– Нашлись… добрые люди, – Алексей Николаевич недобро прищурился. – Ничего… ничего…

Сделав перевязку, пострадавшей тут же поставили капельницу с укрепляющим раствором…

– Полный покой, не волновать, – уже в смотровой инструктировал Иван Павлович. – Хорошо б ей молочка, бульону…

– Молочко-то найдем, – Аглая ненадолго задумалась. – А вот бульону… Разве что куриный!

– Очень будет хорошо!

Юная заведующая больницей все посматривала на мужа, все хотела спросить – как там сейчас в городе, и что будет дальше с ними. Хотела, но пока не решалась…

Зато решился Бурдаков. Откашлялся, встал…

– Ну, что же, товарищи… Позвольте мне, как представителю власти… огласить, так сказать! Товарищ Гробовская, Аглая… увы, не помню отчества… Начиная с завтрашнего дня, вы полностью восстановлены в должности! То же самое касается и вашего супруга, уважаемого Алексей Николаевича! Работайте, товарищи. Служите трудовому народу. Здесь, на местах, очень нужны такие, как вы – простые скромные труженики. Мы же с Иваном Палычем, увы, вскоре вас вынуждены покинуть. Сами понимаете – государственные дела!

* * *

На железнодорожном вокзале московских гостей провожали Гладилин и Гробовский, председатель уисполкома и начальник ЧК. Латыши во главе с их одиозным командиром уехали еще вчера… как и счетоводы – Акимов и Резников.

– Я только что из Зарного, – прощаясь, вдруг улыбнулся Алексей Николаевич. – Егоза молодец – уже смеется! На выписку просится.

– Рано ей еще на выписку! – доктор покачал головой и вздохнул.

– Я вот все думаю, почему они ее не убили? – глядя на подъехавший к платформе состав, тихо промолвил Михаил Петрович.

– Как раз убили! – Гробовский дернул шеей. – И очень жестоко. До утра б она не дожила бы. Волки бы загрызли… или кабаны. Заживо!

– Вот же сволочи! – выругавшись уже в который раз, Бурдаков скосил глаза на Гладилина. – Сергей Сергеич! Ты б не оставил девушку без присмотра… Не в бордель же ей обратно идти! Там ведь достанут…

– Пусть пальцем только попробуют тронуть! – резко бросил Гробовский.

Председатель уисполкома задумчиво покачал головой:

– Ольге Яковлевна давно уже помощница требуется. Ваша… протеже грамоту знает?

– Знает! – пряча улыбку, успокоил чекист. – Иначе б как она мне расписки писала?

Бурлаков похлопал глазами:

– Какие еще расписки?

– Ну, по вчерашнему делу-то…

– А-а-а…

– Кстати, Озолс здесь золото скупал! – хмыкнув, Гробовский перевел разговор на другую тему… как оказалось, куда более интересную.

– Как – золото? Какое? – вкинул глаза совчиновник.

– Обычное такое золото. Дорогое! – Алексей Николаевич повел плечом. – Портсигары, браслетики… кадила… А еще – и то, «красное», дурное… Помнишь, Иван Палыч?

– И не бояться же заразы! – воскликнул доктор. – Я – про тех, кто торгует.

– Так, могут и не знать… – Гробовский неожиданно прищурился. – Кстати Озолсу дали взятку. И очень хорошую! Иначе б на что он золотишко скупал?

– Взятку? – похлопал глазами Сергей Сергеевич. – За что? Кто?

– За что – известно, – чекист поправил фуражку. – Развалить дело. Все фальшивые накладные – это ведь Озолс сжег. Сжег и свалил на девчонок. А взятку дали через посредника, некоего Азиза Фигурина, по кличке Азамат, содержателя подпольного борделя.

– Та-ак! – радостно потер руки Бурдаков. – Значит, все же раскрыли дело⁈

Гробовский поежился:

– Да не совсем. Вчера вечером Азамат найдет мертвым в номере гостиницы «Оксфорд»… Ну, которая «Социалистическая» сейчас. И неподалеку тем же вечером видели белую спортивную машину с местными номерами. Машину ищем, но… Я так думаю – все следы вдут в Москву! Там, там главнее фигуранты. Я говорил уже – найдете Печатника, выйдете и на них.

* * *

На Первое мая всю Красную площадь затянули кумачовыми лозунгами.

– Да здравствует героический пролетариат! Слава рабочим всего мира! Пролетарии всех стран – соединяйтесь!

Ораторы повторяли с трибуны лозунги, собравшиеся на митинг трудящиеся одобрительно рукоплескали и бурно кричали «Ура».

С докладом «О текущем моменте» выступил председатель Совнаркома Ленин, следом зачитал речь товарищ Петровский, сменивший Рыкова на посту наркома внутренних дел. После Петровского слово взял товарищ Шляпников, нарком труда, член партии большевиков с 1903-го года. Выходец из рабочей среды, Шляпников долго жил за границей, в совершенстве овладел немецким и французским языками, и по каждому вопросу имел свое мнение, которое так уже умел доказывать и отстаивать, что, вообще-то, дано не многим. Невысокого роста, круглолицый, с короткой стрижкой и простоватыми усами, Александр Гаврилович так и не научился толком носить костюм… Однако, полностью поддержал идеи НЭПа, втихаря высказываемые Иваном Павловичем Петровым, заместителем наркома здравоохранения. Время сейчас было такое, когда еще можно было что-то высказывать, и это все всерьез обсуждалось без всяких обвинений во фракционности. Идею НЭПа, кстати, поддержал и Владимир Ильич, и многие в Совнаркоме. За три года до «настоящей реальности». Впрочем, что было считать «настоящей»?

Меняя реальность, Иван Палыч (Артем) первым делом хотел покончить с разрухой и Гражданской войной, путем объявления самой широкой амнистии, признания мелкой и средней частной собственности и – даже может быть – частичной реституции. За такие идеи доктора (тем более – зама наркома!) в середине двадцатых уже вышвырнули бы из большевистской партии (куда пришлось все же вступить), а в тридцатые, несомненно, расстреляли бы. И вот это все Иван Палыч собирался предотвратить… вполне себе понимая, что кругом кишмя кишат террористы, идейные противники и шпионы. Именно поэтому доктор, наряду с проталкиванием НЭПа, выступал за расширение полномочий ВЧК, в чем нашел самую горячую поддержку со стороны Феликса Эдмундовича. Они даже подружились, и иногда вместе игрывали в бильярд.

Кстати, именно ВЧК сейчас и занималось той самой «зареченской аферой», следы организаторов которой терялись где-то в Москве. Правда, насколько знал Иван Палыч, пресловутого Печатника до сих пор не нашли – по месту прежнего жительства на Большой Никитской его, увы, не оказалось, да и всю огромную квартиру поделили на коммуналки, честно оставив бывшему хозяину кабинет и спальню. Мало ли, появится?

– Соседи предупреждены, – рассказывал Феликс Эдмундович вечером в бильярдной. К слову – вполне себе частной, располагавшейся недалеко от здания ВЧК, на Лубянке.

– Если что – сообщат. Там, в квартире, кстати – телефон!

– Телефон – это хорошо, – Иван Палыч с треском загнал шар в лузу и оглянулся на шефа ВЧК. – А как, кстати, машина? Нашли уже?

– Ищут, – покивал Дзержинский, потеребив острую – клинышком – бородку. – Есть у меня один шустрый парнишка… Я тебя с ним познакомлю. Возглавляет у меня отдел по борьбе с хищениями и саботажем… А-а-а! Промазал? Ага-а-а!

Феликс Эдмундович не обманул, все ж таки познакомил, тем более, что доктора нужно было допросить в рамках все продолжавшегося дела. Начальник отдела ВЧК – «шустрый парнишка» – оказался и впрямь, еще не старым, но уже и не «пареньком», а вполне себе заматерелым молодым человеком лет тридцати. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Звали его Валдисом, а фамилия была – Иванов. Из семьи старомосковских обрусевших латышей и, как понял доктор по некоторым фразам («возбудить дело», «произвести дознание», «прекратить производством») – из бывших сыскных, возможно даже – из охранки! Впрочем, о своем прошлом чекист не распространялся, ив свой кабинет вызвал доктора вполне корректно – по телефону.

Что ж, Иван Палычу было как раз по пути. Оставив «Минерву» у подъезда, доктор показав часовому пропуск, поднялся на второй этаж и заглянул в дверь. Пока еще можно было вот так, запросто.

– Товарищ Иванов?

– А, Иван Павлович? Очень приятно, – чекист, потянув руку, представился. – Иванов, Валдис Константинович. Прошу!

Протокол допроса Валдис Константинович составил во всех подробностях, тщательно зафиксировав все, что произошло в Зареченске и в Зарном и кое-что уточняя:

– Значит, вы полагаете, товарищ Озолс взял-таки взятку? Ага, ага… мы запросим местных товарищей… Ну, с Печатником понятно – работаем. Как с вашим белым «Уинтоном»… Ищем! Проверяем всех частных владельцев и гаражи. Не в каждый гараж, нас, знаете ли, еще и пустят! Несмотря, а то что мы – ЧэКа! Есть ведь еще и гаражи дипмиссий – а это проблема, которую с налета не решить. Но, мы найдем, вы не думайте…

– Да я и не…

– Что же касается доносов на вас и вашу супругу… – чекист неожиданно улыбнулся, глядя, как у доктора глаза полезли на лоб. – Да, да! Товарищ Петерс передал мне все дела. В том числе – и ваше. И вот что я вам посоветую, Иван Павлович…

Чекист посоветовал доктору самое простое – повнимательнее присмотреться к собственным соседям по квартире.

– Понимаете вам это сделать удобнее, нежели нам – посторонним в квартире людям, – щурясь, пояснил Иванов. – Да, я думаю, это именно соседи. Или сами писали донос, или кому-то помогали. Слишком уж много интимного! Сами – это ясно… разберемся. А вот если кому-то… Тут бы хорошо нам это узнать! Присмотритесь Иван Павлович, присмотритесь! Для начала проверим чисто примитивно. Кто из ваших соседей вдруг резко, ни с того, ни с сего, разбогател? Ну, стал откровенно лучше жить?

– Полагаете – подкуп?

– Очень может быть. Так же может быть и шантаж. Проверим.

Честно сказать, доктор и сам давно уже склонялся к тому, что доносы на него самого и его супругу, скорее всего – инспирированы какой-то внешней силой. Ведь если бы соседи писали из зависти, желая занять комнату, как был бы один донос… ил пусть несколько – но по одному и тому же поводу. Однако, доносчики приплели и лабораторию, о которой соседи по квартире уж никак не могли знать. А еще ведь были заметки и на послушанные – явно в наркомате – разговоры. Вот их-то соседи тоже никак не могли бы подслушать! Что ж, Иванов, наверное, прав… Посмотрим.

Соседей «разбирали по косточкам» вместе с супругой, в воскресенье, объявленное в Совнаркоме выходным днем. Заварив морковный чай, уселись у себя комнате…

Из всех соседей самым подозрительным посчитали Андрей Христофоровича Березкина, судя по повадкам, того еще «жучка». Рестораны, бега, костюм с иголочки, шляпа…

– Так он всегда при деньгах! – покусав губы, резонно возразила Анна Львовна. – А тебе же сказали – разбогатеть кто-то должен резко! Нет, Березкин, конечно, жук. Но… нет вряд ли он, вряд ли… У него, скорей, другие дела – финансовые.

Остальные не разбогатели никак. Или просто этого не показывали, ловко скрывали? Железнодорожники Сундуковы с двумя детьми, молодожены Мельниковы, старичок Владимир Серафимович, и еще старорежимная тетушка София Витольдовна… Как были голь-шмоль – так и оставались. София Витольдовна как-то даже, взгрустнув, пожаловалась, что не так давно отнесла в ломбард последние серебряные ложечки… Так что ничего подозрительного…

– Постой! – вдруг встрепенулась Аннушка. – Как это ничего подозрительного? Между прочим, я сама слышала, как третьего дня та же София Витольдовна просила Сундукова принести с работы кусочек медного провода. И в ее шкафчике, на кухне, стоит банка лимонной кислоты. Я у нее даже как-то спрашивала, брала…

– Да причем же тут провод и кислота, родная?

– Ох, Ваня, Ваня… Темный ты человек! – взъерошив мужу волосы, негромко рассмеялась Анна Львовна. – Сто грамм лимонной кислоты на литр воды, плюс кусочек медного провода… Прокипятить, погрузить серебряные изделия минут на пятнадцать… протереть тряпочкой…

– Что⁈

– Да! Этим раствором как раз столовое серебро и чистят!

* * *

Обо всем этом нужно было сообщить Иванову. Иван Павлович не поленился, лично проверил все ближайшие ломбарды. София Витольдовна пару дней назад выкупила все свое столовое серебро! И даже приобрела кое-что новое.

У здания ВЧК на Большой Лубянке суетились люди.

Оставив «Минерву» невдалеке, доктор прошелся пешком и нагнал по пути Бурдакова.

– Здорово, Михаил Петрович! Ты как тут?

– А, Иван… – оглянувшись, Бурлаков протянул руку и скривился. – Да, понимаешь, отправили с поверкой от Совнаркома.

– А что? Случилось? – насторожился Иван Павлович.

Чиновник махнул рукой:

– Да уж, случилось. Уже каждая собака на Лубянке знает. Озолс из окна выбросился! Со своего кабинета, с пятого этажа. Вон, дворники с брусчатки кровь отмывают!

Глава 8

Расследованием странного самоубийства Озолса (понятно было, что никакое это не самоубийство, помогли ему выпасть из окна, только вот кто?) занялись тут же. Но как не старались, ничего не смогли обнаружить. Словно в стену уперлись. След терялся. И это говорило только об одном – люди, связанные с этим, не случайные люди, а профессионалы.

Пока искали улики и пытались найти хоть какие-то ниточки, у Ивана Павловича появилось немного свободного времени, в которое он решил заглянуть в госпиталь – пришла большая партия больных и нужно было помочь коллегам. Да и, признаться, хотелось уже заняться своим любимым делом, а не этими бумажками и беготней.

В приемной палате московского Хирургического госпиталя было шумно. Везли отовсюду, и в основном тяжелых – уездные больницы едва ли бы справились с ними. А в Московском госпитале оборудования было больше, а значит у тех, кто попал сюда, еще был шанс.

Врачи, едва увидев Ивана Павловича, тут же его и окружили – огромные знания, которыми он обладал, черпали они с жадностью и прогрессивные методы лечения доктора воспринимали, хоть и с удивлением, но внимательно.

– Что тут у нас? – спросил Иван Павлович, оглядываясь.

– Вот, – начал дежурный, молодой хирург Женя Некрасов, подводя доктора к кровати. – Молодой красноармеец с рваной раной бедра, полученной три дня назад.

Иван Павлович осмотрел раненного. Края раны уже почернели, распухшие ткани источали зловоние.

– Полагаю, ампутация? Выше колена, – спросил Некрасов, словно бы ожидая одобрения от Ивана Павловича. – Газовая гангрена. Иного выхода нет. Согласно учебникам…

Иван Павлович покачал головой.

– Позвольте, коллега. Давайте попробуем иной путь.

Все заинтересованно глянули на доктора.

– Видите эти некротизированные ткани? – его палец, не касаясь, начал водить над раной. – Их нужно иссечь. Не просто отрезать ногу, а убрать только мёртвое. Тщательно, кропотливо, как ювелир. И затем – обильно промыть рану. Не прижигать карболкой, а оросить перекисью. Она даст пену, вытеснит анаэробные бактерии. Затем – дренаж. Резиновая полоска, чтобы рана не закрывалась и гной имел отток.

– Но… – начал Некрасов, но тут же замолчал – помнил, что многие методы доктора, очень спорные, рискованные, оказались на самом деле действенными. И только и смог выдохнуть: – Опасно…

– Верно, – неожиданно согласился доктор. – Поэтому круглосуточное пристальное наблюдение за больным. С раны не сводить глаз. Едва появятся какие-то изменения – тут же звать меня.

Сергей Петрович Борода, второй врач, посмотрел на доктора так, будто тот предлагал танцевать камаринскую вокруг операционного стола. Признаться, Борода недолюбливал Ивана Павловича и в некоторой степени завидовал ему.

– Иссечение… Дренаж? Да что вы такое говорите⁈ Риск рецидива…

– Риск ампутации и гибели парня от шока – выше, – твёрдо сказал Иван Павлович. – Запишите. Иссечение некротических тканей. Санация раны. А ампутировать всегда успеем.

Некрасов, поколебавшись, кивнул и потянулся за блокнотом.

– Второй пациент, – подошли к другой кровати. – Женщина с проникающим ранением в живот. Перитонит налицо – доскообразный живот, заострившиеся черты лица. Её готовим к лапаротомии, но… – он сделал паузу, совсем тихо добавил: – Шансы оцениваем как мизерные.

– Будем ревизию проводить, искать перфорацию, – добавил Сергей Петрович, снимая перчатки. – Но, боюсь, товарищ Некрасов прав, уже поздно. Инфекция победит.

Иван Павлович подошёл ближе.

– Евгений, а если после ревизии и ушивания перфорации… промыть брюшную полость? Тёплым физраствором. Обильно. Чтобы механически удалить большую часть инфекционного начала.

В палате воцарилась тишина. Промывать брюшину? Это было равносильно ереси.

– Вы предлагаете залить её соляным раствором⁈ – возмутился Сергей Петрович. – Это вызовет ещё большее воспаление!

– Нет, – спокойно парировал Иван Павлович. – Гной – вот что вызывает воспаление. Мы убираем гной. Это даст организму шанс справиться с оставшейся инфекцией. Без этого шанса у неё нет. Запишите: лапаротомия, ревизия, санация и промывание брюшной полости. Методом орошения. Все это делать в строжайшей чистоте – операционную подготовить, обработать начисто. Да вы и без меня все знаете, что делать.

Сергей Петрович, побагровев, хотел было возразить, но посмотрел на стекленеющие глаза умирающей женщины и сдавленно кивнул. «Метод орошения» был внесён в историю болезни.

Иван Павлович конечно же все понимал. Риск и в самом деле чертовски большой. Сепсис. Стафилококк. Стрептококк. Эта гадость убивала людей быстрее всяких пуль и осколков. Пули и осколки можно было извлечь, а вот добраться до невидимого врага, уже хозяйничавшего в крови, в лимфе, в каждом органе… Нужен был снайперский выстрел, прицельный и безжалостный. Нужен был пенициллин. Но его еще не изобрели.

Иван Павлович с тяжёлым сердцем двинулся дальше, к очередной койке в углу палаты. Ему показали тяжёлого сепсисного больного, поступившего накануне. Состояние безнадёжное. Источник – пулевое ранение в плечо, которое, казалось, зажило, но дало метастаз инфекции по всему организму.

Он подошёл, глядя на бледное, осунувшееся лицо с горячечным румянцем на щеках.

И вдруг дыхание его перехватило. Что-то было до боли знакомое в этом лице, несмотря на болезненную худобу и седину в волосах. Иван Павлович медленно, почти не веря, обошёл койку и посмотрел на пациента прямо.

Измождённые черты, высокий лоб, упрямый подбородок… И черная шелковая повязка, закрывающая правую глазницу.

– Глушаков? – вырвалось у Ивана Павловича сдавленным, неузнаваемым шёпотом. – Трофим Васильевич?

– Верно, – удивленно произнес Некрасов. – Вы что, знаете его?

– Знаю? Конечно знаю! Мы же с ним на санитарном поезде… Трофим Васильевич, слышишь меня?

Полубессознательный больной медленно повернул к нему голову. Единственный глаз, мутный от жара, с трудом сфокусировался. В его глубине мелькнула искорка чего-то – узнавания, изумления, горькой иронии.

– Петров? Иван Павлович? Ваня? – прохрипел он, и губы его дрогнули в подобии улыбки. – Не может быть… Приснилось, должно быть… Или я уже на том свете, и тут нас, самых назойливых, встречают старые друзья…

Штабс-капитан Трофим Глушаков, начальник медицинской службы того самого санитарного поезда, где Ивану Павловичу довелось служить… Человек, научивший его не пасовать перед ужасами войны, человек, спасший его. А теперь он угасал здесь, в этой образцовой московской палате, от той самой банальной инфекции.

– Что с вами случилось, Трофим Васильевич? – тихо спросил Иван Павлович, уже врачебным, собранным взглядом оценивая состояние: тусклая, желтоватая кожа, частное, поверхностное дыхание, характерный, сладковато-гнилостный запах от тела – почерк сепсиса.

– Пуля… дурацкая, шальная, – с трудом выдавил Глушаков. – В левое плечо… Зацепила. Зажило вроде… А потом… температура, озноб… Теперь вот… – он слабо махнул здоровой рукой, словно указывая на всё своё тело. – Говорят, сепсис. Да и не удивительно – там, где меня ранило, грязи много было, мы в ней по самую макушку сидели. Окопы… Как чувствовало сердце – нехорошее место. Там поезд наш сломался, встали в депо, на ремонт. Обстрел к вечеру начался. Мы в окопах… Вот, задело.

Он снова закрыл глаз, силы оставляли его.

Дежурный врач, подошедший сзади, печально констатировал:

– Безнадёжен, товарищ Петров. Абсолютно. Септикопиемия, множественные абсцессы. Сегодня-завтра…

Иван Павлович резко поднял голову. Эти слова, такие простые, но такие страшные, преобразили его – лицо стало жестким, угловатым, взгляд острым.

– Нет. При мне такого не говорить вслух! Я буду его лечить, лично. Принесите мне всё, что я скажу. И запишите: начинаем агрессивную инфузионную терапию. Физраствор, подкожно, круглосуточно. Чтобы «промыть» кровь. И салицилаты для снижения температуры. Прямо сейчас! Немедленно!

– Но это же не сработает! – возразил Женя.

– Не спорьте со мной! – резко, почти крикнул Иван Павлович. – Запишите! Лечение по протоколу о септических состояниях!

Доктора переглянулись, но возражать ничего не стали. Лишь Женя Некрасов тихо вздохнул, поняв, что Иван Павлович ради друга готов совершить невозможное. Только получится ли?

* * *

Опустившись в потрепанное кресло в своем кабинете при госпитале, Иван Павлович закрыл лицо руками. Запах смерти, что намертво въелся в одежду, казался теперь его собственным. Глушаков умирал. Медленно, мучительно, и абсолютно бессмысленно.

«Вот так всегда, – с горькой иронией подумал он. – Знаешь ответ, но не можешь им воспользоваться».

Пенициллин. Вот что нужно было. Так просто. И так сложно. Его еще не открыли. И до открытия еще десять лет.

Самому попробовать? Сложно. Чертовски сложно.

Но Глушаков… Что же теперь, ставить на нем крест? Нет, надо пробовать. Лучше делать хоть что-то, пытаться, чем сидеть просто так, сложа руки.

Мысленно Иван Павлович представил себе чашку Петри Флеминга. Принцип-то был до смешного прост. Обычная плесень, Penicillium, выделяет вещество, которое убивает бактерии вокруг себя. Не травит, не угнетает, а именно убивает, создавая вокруг стерильную зону. Все гениальное – просто. Но как эту «простоту» превратить в лекарство? Как достать?

Процесс получения сложен, трудоемок и вообще…

Может, попробовать принцип Флори и Чейна? Признаться, про них доктор помнил не из научных книг, а смотрел как-то фильм по телевизору… Оксфорд, 1940-е годы. Два ученых не пытались сразу наладить заводское производство. Действовали хитрей. Сначала выращивали плесень в огромных чанах с бульоном. Получалась этакая «грибная похлебка», где и плавала вся целебная сила.

Но как ее оттуда извлечь? Вот где главная загвоздка.

«Вода и масло, – Принялся рассуждать Иван Павлович. – Пенициллин, как и многие вещества, лучше растворяется в органических растворителях, чем в воде. Что-то вроде супа…»

Перед глазами встал так нелюбимый еще из детства и садика Иваном Павловичем суп, который обычной всегда, когда остывал покрывался пленкой. Приходилось ее убирать ложкой…

Постой… А ведь это идея!

Иван Павлович аж подскочил с места. Кажется, нашел!

Метод был элегантен в своей простоте. Нужно было охладить эту «грибную похлебку» и добавить туда обычный эфир. При низкой температуре пенициллин перейдет из водной среды в эфирную, словно перепрыгивая через невидимый барьер. Затем эфирный слой отделить, а сам эфир, будучи летучим, легко улетучивался, оставляя после себя драгоценный, сырой, но уже концентрированный желтоватый порошок.

«Это же гениально и примитивно одновременно! – чуть не вскрикнул он вслух. – Никаких сложных аппаратов, никаких недоступных реактивов. Эфир для наркоза в госпитале есть. Холодильник… ну, ледник со льдом, например можно использовать. Питательную среду… кукурузный экстракт… можно попробовать сварить из той же муки или отрубей. На ней лучше всего приживается плесень».

Конечно, это был не промышленный метод, рецепт кустарного, почти отчаянного производства. Но это был шанс. Единственный шанс получить хоть несколько драгоценных миллиграммов, которых, возможно, хватило бы, чтобы переломить ход болезни в организме Глушакова.

А уж потом наладить производство.

Изобретать пенициллин не нужно. Его нужно просто «украсть» у будущего, воспроизведя в московской лаборатории 1918 года метод, который станет известен миру только через десять с лишним лет. И спасет друга.

* * *

Рынок гудел, как растревоженный улей. Иван Павлович, чувствовал себя здесь абсолютным идиотом. Он пробирался между прилавками, устремляя взгляд не на свежие овощи или аппетитные туши, а в темные, пыльные углы, где лежало то, что нормальный человек обходил стороной.

За особыи товаром он тут, какой никто и никогда не берет, напротив – просит убрать это, а то и вовсе закатывает скандал, если вдруг ему это подсунут ушлые продавцы.

Но ничего, к своему удивлению, не находил. Хотя, постой. Вон торговка стоит, у нее, кажется, есть то, что ему нужно.

– Добрый день, – обратился он к старушке, у которой на краю лотка лежала сморщенная, покрытая сизо-зеленым налетом свекла. – Это… это не продадите?

Бабка посмотрела на него как на умалишенного.

– Ты что, отец, смеешься? Это выбросить надо. Чего гнилье тебе?

– Мне именно такое и нужно, – настойчиво повторил Иван Павлович. – Заплесневелое. Чем зеленее, тем лучше.

– Плесневелое нужно? – удивилась баба, округлив глаза.

– Нужно.

Смешки пошли по ряду. Торговцы зашептались, показывая на него пальцами.

– Глянь, гнилье скупает!

– Может, провокатор?

– Или белены объелся?

– Нет, этот точно провокатор. Какую-то пакость задумал.

– Нет, это жулик. У Прокфьевны такой же был в прошлом месяце – купил порченного, а потом шуметь начал, говорить, что продали гадость. Скандалил.

– Да я куплю, за деньги! – принялся упрашивать Иван Павлович, чувствуя себя максимально глупо.

Подошел коренастый мясник в залитом кровью фартуке.

– Мужик, ты тут покупателей распугиваешь. Иди-ка отсель, а то милицию позову. Нечего тут гнилье скупать.

Иван Павлович вздохнул. Он не предвидел такой поворот.

– Я врач, – попытался он объяснить. – Мне для опытов. Понимает, просто в плесени…

– Опытов! – фыркнула торговка. – Хватает нам опытов! Вон, до чего страну довели! Катись, говорят!