Текст книги "Переезд (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– А что ищем-то? – заглянув в какой-то ящик, обернулся Краюшкин.

Иван Палыч пожал плечами:

– Ракеты.

Сказал, и тут же спохватился – как бы объяснить пареньку, что такое ракеты? Впрочем, Василий, кажется, понял…

– А, ракеты… Они обязательно под крышей должны быть! Или в ящиках. А иначе, на дожде размокнут запросто!

– Почему же размокнут?

– Так они ж из картона!

Наткнувшись на изумленный взгляд доктора, красноармеец все же решил пояснить:

– Понимает, товарищ доктор, я с ракетами уже сталкивался, видел. Когда на Северо-Западном фронте служил. Изобретение француза Ле Прие. Да там все просто! Берется картонная трубка длиной с аршин, двести грамм пороха, да деревянный наконечник с лезвиями. Всего-то и дел!

– А… а… А зачем наконечник? – вымолвил Иван Палыч.

– Так аэростаты сбивать! А, если повезет – то и цепеллины. Французы, бывало, сбивали…

Как понял доктор, сбоку к ракете крепилась длинная деревянная рейка, что-то типа хвоста, служившая для стабилизации в полете. Пусковые установки представляли собой простые металлические трубки, приделанные к стойкам истребителей-бипланов. Пуск ракет осуществлялся при помощи электрозапала, причем можно было дать залп как всеми ракетами сразу, так и попарные запуски. Прицеливание обычно осуществлялось «на глазок».

– Ну-у… – выслушав, протянул Иван Павлович. – И насколько все это было эффективным?

– Ой… Кажется, нашел! – заглянув под сваленные штабелем доски, радостно воскликнул красноармеец.

Доктор тут же бросился к штабелю…

Два увесистых ящика, по три ракеты в каждой! К ним – еще какие-то трубки, как видно – направляющие, крепившиеся к некоему подобию небольшой эстакады.

Осмотрев все, Краюшкин восхищенно присвистнул:

– А это уже не картонки! Это зенитные ракеты. Я такие не видел, слышал только. Говорят, их использовали французы… А еще немцы – отражали атаку наших аэропланов на Винлаву! Правда, не попали ни в кого… тут зажигательная смесь должна быть!

Зажигательная смесь!

Доктор бросился к окну, оторвал болтавшуюся на одном гвозде фанерку… Прямо напротив виднелись окна лаборатории! До них было не так уж и близко – метров, наверное, сто или чуть больше.

– А вот и прицелы! – Краюшкин вытащил еще один ящик. – Обычнее, рамочные…

Глава 17

Конечно сразу же установили слежку. Но…

Неделя наблюдения за краснокирпичными развалинами бывшей каретной мастерской не дала ровным счетом ничего. Никаких подозрительных личностей, никаких попыток приблизиться к спрятанным ящикам с ракетами. Ни-че-го. Только ветер свистал по пустым цехам, да местные мальчишки изредка запускали в окна плоские камушки.

Иван Павлович задумчиво стоял у окна своего кабинета на заводе, глядя в сторону злополучного здания.

Почему никто не пришел за этими ракетам? Ведь не просто так их туда спрятали. Это же стратегическое оружие. Пусть и примитивное, но способное уничтожить если не цех, то точно лабораторию. Перепутали, думая, что украли что-то ценное, а, найдя ракеты, избавились от них таким образом? Нет, слабо вериться. Ракеты были украдены именно для тех целей, для которых и предназначались – шарахнуть по заводу.

Уничтожить лабораторию.

А вместе с ней и способность получать пенициллин. Лекарство, способное переломить ход войны, спасти сотни тысяч жизней. Кому это могло быть невыгодно? Немцам? Англичанам? Всем, кто был заинтересован в ослаблении России? Да, конечно. Но был и кто-то ближе. Гораздо ближе.

Значит, каким-то образом поняли, что установлена слежка.

Перед взором всплыло лицо Бороды – искаженное злобой и поражением. Картина его поимки теперь казалась неестественно театральной. Все сошлось слишком уж гладко. Как-то быстро его словили. Понятно, что Борода был ослеплен завистью. Но ведь в том-то и дело, что он в этом случае – идеальный кандидат в козлы отпущения. А все похоже на то, что Бороду просто подставили. Отвлекающий маневр.

Поимка Бороды была не победой. Она была… тактическим ходом противника. Ярким, шумным спектаклем, устроенным для того, чтобы у условных Иванова и Семашко создалось ощущение решенной проблемы. Мол, вредитель пойман, угроза ликвидирована, можно выдохнуть.

А что делают, когда враг пойман? Расслабляются. Снижают бдительность.

Именно в этот момент и должен был последовать настоящий, сокрушительный удар. Тот самый, для которого и готовились эти ракеты.

Ледяная волна прокатилась по спине доктора. Он подошел к столу и налил себе стакан воды. Рука дрожала.

Если Борода был «стрелочником», пусть и сам этого не понимающий, то где же настоящий диверсант? Тот, кто обладает куда большими полномочиями, доступом и терпением?

На этот вопрос предстояло найти ответ. И как можно скорее.

Чтобы хоть как-то отвлечься от серых мыслей, Иван Павлович решил пройтись по цехам. Люди, что тут работали, уже сами руководили процессом – схватывали все на лету, – но иногда все же приходилось немного поправлять их и давать, пусть и не значительные, но все же рекомендации.

В цеху царила непривычная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением ферментаторов и размеренным постукиванием насосов. Привычный кисловатый запах питательных сред и спирта ударил в нос. Иван Павлович прошел по главному залу, свернул на склад.

На длинном столе, застеленном стерильной простыней, стояли двадцать склянок из темного стекла. В них – густая, маслянистая жидкость желтовато-коричневого цвета. Первая промышленная партия пенициллина. Понадобилось некоторое время, чтобы очистить все оборудование от черной плесени Бороды и вновь запустить процесс. Но труды того стоило – лекарство получено.

Рядом со столом крутился кто-то, разглядывая склянки.

– Николай Александрович⁈ – удивился Иван Павлович, увидев Семашко. – Вы здесь?

– Ну, – кивнул тот, не поворачиваясь, с интересом разглядывая лекарство.

– Меня просто не предупредили…

– Да бросьте вы этот бюрократизм! Предупредили, не предупредили… Мы все свои. И общим делом занимаемся. Вот, после совещания выдалась минутка – решил заглянуть. Еще бы – такое дело делаем! Прорывное! Тут самому интересно.

Николай Александрович повернулся, сняв пенсне, тщательно протер стекла платком. Его лицо, обычно собранное и энергичное, сейчас выражало почти отцовскую нежность. Он взял одну из склянок, поднес к свету.

– Вот он, – его голос прозвучал непривычно тихо, почти благоговейно. – Фундамент новой медицины. Не в пробирке, не в лабораторном журнале. Вот. В руках. Иван Павлович, вы и ваша команда совершили чудо. Научное, административное, человеческое. Я не ошибся в вас. Будет время – нужно журналистов пригласить. Что скажете? Пусть статью напишут. Или даже серию статей!

– Журналистов? Да рановато как-то… Это только начало, Николай Александрович, – ответил доктор чуть смущенно. – Биологический выход еще низок, процесс очистки требует доработки. Но да, он работает. Завтра партия отправится в Боткинскую больницу, в септическое отделение.

– И мы с вами поедем, – твердо сказал Семашко, бережно поставив склянку на место. – Увидим все своими глазами. От истории – к клинической практике. Один шаг. И фотографа пригласим – если журналистов не хочешь. Пусть хоть запечатлеет на фотокарточку историческое событие. И в газеты! Ну чего ты такой скромный? Пусть знают! А само лекарство… Вся эта партия, – он кивнул в сторону стола, – будет отправлена под усиленной охраной. Враги не получат ни грамма. Ни штамма, ни технологии.

– Николай Александрович, я понимаю вашу логику. Но вы не совсем правы.

Семашко удивленно поднял бровь.

– В каком смысле? Фотографировать не нужно? Наверно, ты прав. Чтобы по фото враг тоже не смог восстановить технологию. Тут ты прав.

– Я не об этом.

– А о чем же тогда?

Иван Павлович немного замялся, но все же сказал:

– Как только будут готовы итоговые отчеты об успешных клинических испытаниях, рецепт производства пенициллина, все технологические регламенты и эти самые отчеты… нужно будет опубликовать.

Семашко округлил глаза.

– Повтори.

– Опубликовать. Во всех ведущих медицинских журналах мира. Разослать в университеты, академии. Передать по телеграфу в «Ланцет», в «Нью-Йорк Таймс», куда угодно. Сделать достоянием гласности.

Комната погрузилась в гробовую тишину. Семашко смотрел на него, словно видел впервые.

– Ты… ты понимаешь, что говоришь? – наконец выдавил он. – После всего, что мы прошли? Украденные штаммы, диверсии, покушения на тебя лично! Мы создали стратегическое оружие! Оружие против смерти! И ты предлагаешь… просто раздать его? Немцам? Англичанам? Всем, кто сегодня пытается нас уничтожить? Зачем⁈

Иван Павлович сделал шаг вперед.

– Затем, Николай Александрович, что простые люди не должны умирать из-за политических игр государств. Солдат в окопах, девушки в родах, рабочих на фабриках – по обе стороны фронта. Они все имеют право на жизни. И пенициллин – это не оружие. Это лекарство. Оно должно принадлежать человечеству.

– Идиализм! – резко отрезал Семашко, ударив ладонью по столу. – Прекраснодушная, опасная утопия! Ты думаешь, они скажут нам «спасибо»? Нет! Они запатентуют твой метод у себя и будут продавать его нам же за золото, когда мы будем в нем нуждаться! Они используют его, чтобы спасать своих солдат, которые будут убивать наших!

– Они не успеют, – парировал Иван Павлович. – Публикация – это и есть наш приоритет. Первенство в изобретении уже не отнять у России. Это вопрос научного и исторического престижа, который важнее сиюминутной тактической выгоды. А что касается того, чтобы они использовали его против нас… Послушайте, Николай Александрович. Я врач. Я давал клятву. И я глубоко убежден, что бороться с тифом, гангреной и сепсисом – важнее, чем бороться с условными «ними». Болезнь – вот главный враг. Общий для всех.

Семашко отвернулся и прошелся по кабинету. Его сгорбленная спина выдавала колоссальное внутреннее напряжение.

– Ты предлагаешь играть ва-банк, Иван Павлович, – тихо проговорил он. – Поставить на кон наше главное технологическое преимущество в этой войне. Ради… человечности.

– Я предлагаю поступить не как воюющая сторона, а как цивилизация, – так же тихо ответил доктор. – Мы можем стать теми, кто подарил миру спасение, а не теми, кто его запатентовал. В долгосрочной перспективе это принесет куда больше дивидендов. И уважения. И, в конечном счете, жизней.

Семашко обернулся. Его взгляд был тяжелым, изучающим.

– А если Политбюро не согласится? Если скажут, что это предательство интересов революции?

– Тогда скажите им, что это – высший интерес революции, – не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. – Революция, которая несет миру не только новую политику, но и новую медицину, новую науку, новую этику. Которая думает о благе всех трудящихся, а не только своих. Разве не в этом наша идея? И эту идею несем мы, а не они.

Семашко молчал еще с минуту, глядя в пустоту. Потом его плечи чуть распрямились. Он медленно кивнул.

– Чертов идеалист, – произнес он беззлобно. – Опасный мечтатель. – Он подошел к столу, глянул на пробирки. – Но, черт побери… ты возможно и прав. Первенство – наше. Секрет все равно не удержать – шпионы не дремлют. А вот громкая, красивая акция… Подарок миру от молодой Советской республики. Это… это по-большевистки.

Он хмыкнул, и в его глазах вновь появился знакомый огонек.

– Ладно. Готовь свои отчеты. Как только получим подтверждения из больниц, я сам понесу их в Совнарком. Будем пробивать. Но имей в виду, – он указал на Ивана Павловичу пальцем, – если нас за это распнут, первым на крест пойдешь ты.

– По рукам!

Торжественный момент нарушил быстрый, нервный стук сапог по бетонному полу. К ним бежал красноармеец Краюшкин – тот самый, что сопровождал доктора, когда они нашли ракеты в заброшенном здании. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота. Увидев наркома, он резко замер, вытянулся в струнку, смущенно замявшись.

– Товарищ Петров, я… я… – его взгляд метнулся от Ивана Павловича к Семашко и обратно.

Семашко, нахмурившись, оценивающе посмотрел на солдата. Он уловил панику, прикрытую армейской выправкой.

– Что случилось, боец? – спросил он, отрезая возможность отмолчаться. – Докладывайте.

Краюшкин, покраснев, беспомощно взглянул на Ивана Павловича, словно ища поддержки.

– Да говори уж, Василий, – мягко кивнул доктор, хотя холодная тревога уже сжала его сердце.

– Так точно, – боец сглотнул. – Обходил я пост, у северной стены главного корпуса… Там, знаете, вентиляционные короба выходят, и трубы всякие… И вижу – в нише, между кирпичами, сверток. Тряпичный, грязный. Я сперва подумал – мусор кто кинул. А потом присмотрелся… А из-под тряпки проводочек виден. Медный, новый. Решил вот вам доложить… мало ли…

Иван Павлович перестал дышать. В ушах зазвенело. Он мысленно увидел эту северную стену. Прямо за ней – сердце завода: щитовая управления ферментерами, распределительные устройства, главный рубильник. Вывести из строя – и все производство, все эти склянки, все будущие партии – остановятся на недели, если не на месяцы.

– Провод? – переспросил Семашко, и его голос потерял всякую теплоту, став плоским и стальным. – Какой провод?

Но Иван Павлович уже не слышал. Картина сложилась в его мозгу с пугающей, клинической ясностью. Сверток. Тряпка. Провод. Дистанционный подрыв. Преступники не стали дожидаться, и про ракеты уже забыли. Они решили действовать точечно, подло, изнутри.

– Бомба, – тихо, но совершенно отчетливо произнес он.

Слово повисло в воздухе.

Семашко резко выдохнул.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Краюшкин! – Семашко повернулся к бойцу, и тот снова вытянулся. – Никому ни слова. Ни паники, ни криков. Ты понял меня? Ни единого слова.

– Так точно, товарищ нарком!

– Отведи нас к этому месту. Тихо. Не привлекать внимания.

Краюшкин, бледный, но собранный, повел их вдоль стены цеха к запасному выходу.

Выскочив на улицу, они оказались в узком проходе между корпусами. Красноармеец подвел их к глухой части стены, где в тени висели массивные чугунные вентиляционные короба.

– Вон там, – он указал на неглубокую нишу в кладке, почти у самого фундамента.

Иван Павлович, не дожидаясь приказа, присел на корточки. Сердце бешено колотилось, но руки были спокойны. Он, хирург, привык к смертельному риску. Он видел аккуратно завернутый сверток размером с кирпич. Из-под грубой серой ткани действительно торчал новый, блестящий медный провод. Он уходил в щель между плитами фундамента и терялся в темноте.

– Надо обезвредить, – тихо сказал Семашко, стоя за его спиной. – Вызвать саперов из ЧК… Но пока они доедут…

– Нет времени, – перебил его Иван Павлович. Его взгляд упал на провод. – Николай Александрович, отойдите. И уведите бойца.

– Иван Павлович! Да ты что⁈ В своем уме⁈ Куда лезешь?

– Я врач, – он обернулся, и в его глазах Семашко увидел не упрямство, а ту самую концентрацию, что бывает у хирурга перед сложнейшей операцией.

– Вот именно – врач! А не подрывник!

– Я имею дело с анатомией. И с причинно-следственными связями. Если это взрывчатка с электрическим детонатором, то провод – что-то вроде нерва. Его нужно перерезать.

Он потянулся к внутреннему карману своего халата, где всегда носил небольшой набор инструментов – пинцет, зажим, скальпель. Стальной блеск лезвия в его руке выглядел одновременно жутко и обнадеживающе.

– Это безумие, – прошептал Семашко, но сделал шаг назад, увлекая за собой Краюшкина. – Если там часовой механизм…

– Тогда нам уже не повезло, – отозвался Иван Павлович, уже не слушая.

Осторожно, кончиками пальцев, он развернул грубую ткань. Под ней оказалась деревянная коробка из-под патронов, старая, с облупившейся краской. Провод, тот самый, блестящий и новый, был пропущен через просверленное в крышке отверстие и уходил внутрь.

«Стоп, – мысленно скомандовал он себе. – Не торопись. Дай диагноз».

Итак… Коробка. Простая, кустарная. Никакого сложного литья, никаких часовых механизмов, видимых через щели. Провод тонкий. Слишком тонкий для дистанционного управления на большом расстоянии. Значит, детонатор должен быть здесь, поблизости. Электрический. Значит и в самом деле часовой механизм. Саперов не дождаться.

Иван Павлович прикоснулся скальпелем к крышке, поддел ее. Дерево податливо заскрипело. Сердце заколотилось где-то в горле. Доктор снял крышку.

И тут же выдохнул.

Внутри не было никакой сложной схемы, никаких хитроумных механизмов. В коробке, обложенный кусками взрывчатки, похожей на хозяйственное мыло, лежал обычный электрический патрон для лампочки. В него была вкручена не лампочка, а толстая нихромовая спираль, концы которой были прикручены к тому самому медному проводу. Рядом валялась старая, потрескавшаяся от фонарика.

«Батарейка марки „Гном“, завод Н. К. Власова, Москва», – прочитал Иван Павлович.

Принцип бомбы был до безобразия прост: подать ток на спираль, спираль раскалится, подожжет взрывчатку и… взрыв. Все гениальное – просто. И смертельно.

«Кустарщина, – промелькнула мысль. – Собрано на коленке. Но от этого не менее опасно».

Простота устройства говорила о многом. Во-первых, о спешке. Собирали быстро, из того, что было под рукой. Во-вторых, о том, что исполнитель – не высококлассный инженер, а скорее практик, солдат или диверсант, знакомый с основами подрывного дела.

Он посмотрел на спираль, которая должна была стать очагом смерти, и увидел в ней лишь кусок проволоки. Угроза из сложной и мистической снова стала просто инженерной задачей. А задачи имеют решения.

Лезвие скальпеля блеснуло в скупом свете. Один точный, резкий разрез – и медная жила, бывшая нервом этого мертвого организма, разомкнулась. Щелчка не последовало. Только тишина, внезапно ставшая еще громче.

Иван Павлович отстранился от свертка, чувствуя, как спина мгновенно стала мокрой от холодного пота. Опустил руку со скальпелем, и она вдруг затряслась.

Семашко молча подошел, заглянул в нишу, потом посмотрел на Ивана Павловича.

– Теперь можно звать чекистов, – хрипло сказал доктор. – И обыскать весь периметр. Я почти уверен, что это не единственная «заначка».

– Краюшкин, беги к проходной, к телефону! – отдал распоряжение Семашко. – Прямая связь с Лубянкой. Хотя, постой… я сам позвоню, напрямую.

Глава 18

С Лубянки приехали сразу трое – Иванов, Шлоссер… и кинолог с собакой, остроухой немецкой овчаркою. Звали собаку Авось, и никакого отношения к ВЧК она не имела – чекисты взяли ее в аренду у московского уголовного сыска за два мешка макарон и ящик американской тушенки. Смех смехом, но так тогда много делалось.

Незадолго до этого контору Феликса Эдмундовича навестил товарищ Семашко, и сейчас Дзержинский бросил на охрану лабораторий и будущего завода самые лучшие свои силы, которым пока еще доверял. В отличие от тех же латышей и левых эсеров. И те, и другие с каждым днем вели себя все более нагло, несмотря на то, что Петерс был отправлен в Петроград – фактически сослан. Блюмкин открыто крутил что-то с англичанами, не считая нужным докладывать якобы всесильному шефу.

Все это в двух словах поведал Валдис, когда ненадолго остался с доктором наедине. В это время Шлоссер, прихватив с собой кинолога с собакой и Краюшкина с красноармейцами, тщательно проверял цеха.

– Батарейка «Гном», завод Власова, Москва, – рассматривая взрывное устройство, вслух прочитал Иванов. – Ты, Иван Палыч, прав – самоделка, без всякого полета изящной конструкторской мысли. Дешево, сердито – надежно. Вовремя бы не заметили… Э, да что там говорить! Надо искать вражину. Тот, кто это все собирал да устанавливал, не с улицы пришел. Наверняка, работает здесь. Наверное, из новеньких.

– Да у нас все новенькие! – хмыкнул доктор. – Откуда стареньким-то быть? Только ведь начинаем! Эх… Скорей бы явить пенициллин всему миру! Тогда точно, агенты отстали бы…

Чекист скептически ухмыльнулся и покачал головой:

– Э-э, не скажи-и-и! Слышал, слышал про вашу с Семашко идею. Облагодетельствовать весь мир! Смело. И очень даже изящно. Но, не забывайте о чисто технической конкуренции. Вас ведь могут взорвать и без всякой политики. Одно слово, империализм! Что же касаемо вашего взрывника… Вашего, вашего! То хорошо бы составить его психологический портрет… чтобы примерно знать, кого искать.

О как! Психологический портрет. Иван Палыч поспешно спрятал усмешку. Нет, Иванов, конечно, человек умный и знающий, но вот, чтоб применять психологию… Впрочем, судя по дальнейшим словам Валдиса, здесь речь не только о психологии шла.

– Курить у тебя можно? – вытащив портсигар, осведомился чекист.

Доктор махнул рукой:

– Кури. Только вон, к окну отойдем.

Трое рабочих, откомандированных с вагонного завода, как раз устанавливали решетку.

– Никакая ракета теперь не влетит – мощи не хватит! – похвастал Иван Павлович. – Ну, и не залезет никто. Разве что снаряд… крупнокалиберный. Что же касаемо психологического портрета, то… Взрывник, скорее всего, человек… не то, чтобы пожилой, но, уже поживший, далеко не юнец. Сделать взрывное устройство – даже на коленке – это надо уметь. Опыт нужен, навык. Скорее всего, он бывший унтер.

– Согласен, – закуривая, Иванов кивнул и продолжил. – А еще он имел отношение к электротехнике. Вряд ли его шпионы батарейкой снабдили… с собой принес. У вас хоть обыск-то на проходной производят?

– Досмотр – да, – доктор озабоченно почесал переносицу. – Но так, не шибко… И – только на выходе. Ох, чувствую, теперь придется…

– Да! Усильте контроль. Вообще, отдел безопасности заведите, – посоветовал Валдис. – Хотя бы человек двух. Уж будь уверен, бездельничать им не придется. Отдел кадров-то у вас имеется?

– Ну, ты скажешь… – Иван Павлович растерянно заморгал. – Мы ж начинаем только… Лаборатория – и ту недавно перенесли.

– А кто ж на работу оформляет?

– Так, в наркомате пока…

– Да уж – бардак! Ладно, посмотрю, что там у вас с кадрами…

Милицейская собака Авось адских машинок на фабрике не учуяла. Зато их обнаружил чекист Максим Шлоссер! Одну – у щитовой, другую – на складе. Кто их там поставил – ищи теперь… уповая на «психологический портрет» Иванова.

– Ах, денек-то какой чудесный! Эх…

Прощаясь, Валдис посмотрел на пронзительно-голубое небо с белыми, медленно плывущими облаками, похожими на растекшуюся из опрокинутой крынки сметану, на золотистые липы, на зеленую густую траву, тронутую желтой россыпью одуванчиков…

– И все же, почему они не пришли? Я про ракеты… и про «ракетчиков». Тех, кто должен был их запустить.

Сорвав метелку «пастушьей сумки», чекист помял ее между плацами и искоса глянул на коллегу:

– Максим! Помнишь, как в детстве: «петушок» или «курочка»? А ну-ка, угадай!

– «Петушок»! – хмыкнув, прищурился Шлоссер.

Валдис протащил стебелек между пальцами:

– А вот и не угадал! «Курочка». Пиво с тебя!

Максим похлопал ресницами:

– А мы на пиво, что ли…

– Ну, не на просто же так! Скажи, Иван Палыч?

– Ах, – доктор отмахнулся, вновь погружаясь в думы, в дела…

Послышался телефонный звонок. Подойдя к укрепленному на стене аппарату, Иван Павлович снял трубку:

– Да! Да, Александр Николаич! Понял – совещание в наркомате. Буду. Нет, машину не надо… я вот прямо сейчас, с оказией.

Хорошо, чекистам ныне выделили вместительный «Паккард»! Впереди, рядом с шофером, разместился кинолог с собакой, а доктор с чекистами довольно вольготно устроились на сзади: роскошный, обитый черной кожей, диван, вполне мог стоять и в каком-нибудь кремлевском кабинете!

Водитель запустил двигатель, и сверкающий лаком автомобиль мягко выехал на дорогу. Иван Палыч никогда не переставал удивляться плавности хода некоторых авто, вот и здесь тоже восхищенно присвистнул и нагнулся к водителю:

– «Американец»?

– «Американец»! – переключив передачу, шофер улыбнулся в усы. – Хар-рошая машина! Девяносто лошадок, хо! А ход какой? Чувствуете?

– Да уж, – доктор уважительно покачал головой. – По шоссе сотню даст?

– Скажете – сотню! – расхохотался водитель. – Сто тридцать – по техпаспорту! Да и сто сорок пойдет… просто у нас дорог таких нету.

– Ого! – Иван Палыч снова присвистнул.

– Вот и мальчишки давешние точно так же свистели, не верили, – хмыкнув, протянул водитель.

– Какие мальчишки? – подавшись вперед, быстро переспросил Иванов. Его молодой коллега тоже напрягся.

– Ну, местные видать… – шофер переложил руль. – Ворота-то не заперты были, вот они и набежали, расспрашивались. Даже просились мотор посмотреть, да я отказался. Еще спорились, кто быстрее – «Паккард» или… они еще тут «американца» видели… сегодня с утра… Белый такой, спортивный… как же его…

– «Уинтон»⁈ – ахнул Иван Палыч.

Водитель одобрительно кивнул:

– Во! Точно – «Уинтон».

– Та-к… интересно… – задумчиво протянул Валдис. – Что тут за мальчишки такие? И где их искать…

– Так известно, кто – беспризорники! – кинолог – парень в коричневом пиджаке и кепку – обернулся, погладив собаку. – И искать их, известно, где. Тут у них летнее лежбище. Невдалеке от станции.

– Это куда же? – уточнил Шлоссер.

Кинолог показал рукой:

– А во-он за теми липами повертка налево будет.

– Михалыч, слыхал? – осведомился Иванов. – Давай-ка за липами – налево… Иван Палыч, ты уж не взыщи.

– Да я понимаю – оперативная необходимость.

Еще бы… Об этом чертовом «Уинтоне» доктор хотел знать все! Впрочем, и так уже немало узнали.

Долго ехать не пришлось, «лежбище» беспризорников обнаружилось сразу. За липами, у старой заброшенной риги – так называли большой молотильный сарай с печью для сушки снопов. Как пояснил кинолог – звали его, кстати, Сергей – рига эта некогда принадлежала местному мельнику, впавшему в полное разорение еще до войны.

– А что, хорошо устроились? – усмехнулся Валдис. – На станции еды поклянчат или что украдут – и грейся себе на солнышке! А коли прохладно – так и печка имеется. Красота!

– Никакая не красота, – Иван Павлович угрюмо покачал головой. – В школу им надо. В детский дом, в коммуну… Учиться, профессию получать! Я скажу Анне Львовне… хотя… Кто там у нас беспризорниками-то занимается? Нарком госпризрения товарищ Александра Коллонтай?

– Ходя слухи, на это дело Совнарком хочет какого-то авторитетного товарища поставить, – обернулся кинолог, Сергей. – Чуть ли не самого Дзержинского!

Чекисты дружно захохотали.

– Да уж, и скажете! – хмыкнул Шлоссер. – Что, Феликсу Эдмундовичу больше заняться нечем?

«А ведь Дзержинского-то на беспризорность и бросят!» – доктор едва сдержал улыбку. И уже очень скоро.

– Михалыч, давай через луг.

– Ага…

Через пару минут шикарное авто остановился у самой риги. Завидев выпрыгнувшую из машины овчарку, беспризорники настороженно вскочили, в любой миг готовые дать деру.

– Сережа, вы ее на поводке лучше… – выйдя, Иванов вытащил портсигар. – Курите, кто курит!

– Так мы все… – отозвался кудрявый похожий на цыгана парнишка в гарусном жилете на голое тело.

– Говорю ж, не стесняйтесь!

Подойдя ближе, трое пацанов осторожно вяли папироски.

Иван Палыч укоризненно покачал головой: видела бы Анна Львовна!

– Авто здесь не видели? – закурив, с места в карьер поинтересовался Валдис. – Белое, двуместное… «американец».

– Видали, – выпустив дым, важно кивнул кудрявый. – И на той неделе, и третьего дня.

– А еще – и сегодня утром! – добавил лохматый пацан с веснушками по всему лицу. – Я рано встал… Проезжали, видел.

– А кто за рулем был?

– Да мужик какой-то… на цыгана похож.

– Не-е! – возразил веснушчатый. – Мужик один раз всего был. Остальные дни – девки! То волосатая такая брунетка, то рыжеватенькая.

– Шатенка, что ли?

– Ну да.

Шлоссер впился в парнишку таким пристальным и острым взглядом, словно хотел пронзить того насквозь:

– Подробней!

– Шикарные шмары! – хором оторвались беспризорники.

«Шикарная шмара» на беспризорном жаргоне означала высшую степень женственности и сексуальности… даже где-то на грани.

– Шатенка – точно бесстыдница, – сверкнув глазенками, вдруг заявил третий парнишка, до того скромно молчавший. – Блудница!

Лохматый отвесил парнишек смачного леща:

– Сам ты бесстыдник, поповский сын! А шмара – шикарная.

– Так, стоп! – Иванов хлопнул в ладоши и посмотрела на скромника. – С чего решил, что бесстыдница?

– Загорала она… – парнишка повернулся и показал рукой. – Вон там, на холме, где вязы.

– Что, голая загорала?

– Нет. В купальнике голом.

– Что значит – в голом купальнике? – внес свою лепту доктор. – Неужели – топлесс? Ой… без верха?

– Говорю же – руки и ноги голые. Срам!

Парнишка был прав. По правилам хорошего тона, дамы в те времена должны были загорать и купаться в купальниках с рукавами, плотным воротником и штанинами! И больше никак. Правда, сейчас все очень быстро менялось.

– А, а, – засмеявшись, протянул Шлосер. – Голый купальник. Как у актрисы Анетты Келлерман! За что ее потом и позорили! А сейчас многие так купаются, я сам на Москве-реке видал.

– Циркачка она, – кудрявый вдруг улыбнулся. – Я видел, как из машины выскочила… Ловкая, как акробатка.

– Кто? – уточнил Максим. – Брюнетка или шатенка?

– Обои… Ой! – беспризорник вдруг хлопнул себя по лбу. – Так это ж, скорее всего – одна. Одна и та же, но в парике. Ну, походка, повадки… я с цирковыми дружбанился, понимаю… Одна это. Одна!

В принципе, Иван Палыч тоже что-то такое подозревал… Если в машине периодически перекрашивали капот и дверцы, то почему женщина не могла менять парики? Тем более, это гораздо легче.

Что ж, теперь стало понятно, почему никто не явился запускать ракеты. «Загоральщица» проследила, предупредила. Та самая, в «голом» купальнике. «Циркачка»…

– Так, говорите, и сегодня ее видали?

– Так да. В город поехала.

– Одна?

– Мужик с ней сидел – солдатик. Ну, в гимнастерочке. Такой усатенький, не молодый…

Пришлось отсыпать беспризорникам сигарет. Ради такого дела Иванову было не жаль ничего.

– Вон лесочек… – по пути указал рукою чекист. – Вполне подходящий. И кустов полно. Михалыч, сворачивай…

На грунтовке, словно указывая путь, виднелись свежие следы автомобильных шин.

– Стоп! – выбрав место, Валдис приказал шоферу остановиться. – Сережа, собаку пускай!

Буквально сразу овчарка закружила вокруг сваленных кучею веток, заскулила, залаяла…

Еще бы! Из-под веток торчала нога в яловом сапоге!

Кучу быстро раскидали…

– Ну, вот он, наш солдатик, – Иванов обернулся к доктору. – Иван Палыч, не подскажешь, кто?

– Как звать – не знаю… Но, лицо знакомое. Точно, у нас служил.

Опустившись на колени, доктор осмотрел раны…

– Один выстрел под сердце, второй – в голову. Профессионально, что сказать… Зачищают следы. А гимнастерка-то офицерского сукна! Точно – унтер.

– На шее у него что-то, – наклонился Иванов. – Ну да – помада!

Иван Палыч прищурился:

– Ярко-красная, английская… Такая осталась на чашке в кабинете Озолса. Когда он… Точнее – его…

– Опять английский след! Черт бы их… – неожиданно выругался Шлоссер. – Я не понимаю – почему так нагло? Почти не скрываясь, не меняя машин… Просто беспредельная наглость! Ну, разве не ясно, что при таком раскладе мы их рано или поздно возьмем? И никакой дипломатический иммунитет не будет защитой. Не расстреляем, так вышлем.