Текст книги "Ангел быстрого реагирования"
Автор книги: Андрей Белянин
Соавторы: Олег Шелонин,Виктор Баженов,Александр Рудазов,Галина Черная,Эва Бялоленьская,Анджей Пилипик,Франтишка Вербенска,Анна Шохова,Иван Иванов,Владимир Городов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
– Верно. Только это не моя акрофобия, а её. Её, её как таковой.– Эрос слегка скосил глаза, будто хотел заглянуть в глубь себя.– Эвелины. Кажется, она начинает пробиваться. И взяла на себя контроль над моим телом. Представляешь? Контроль надо мной! Эти смертные сегодня уже ничего не уважают,– осуждающе добавил он.
– Контр... Стой! Секунду! Что ты сказал перед тем, как мы поднялись на самый верх?
– Э-э-э... Как тут красиво, дорогой?
– Раньше!
Какая-то пожилая женщина, проходя мимо, неодобрительно глянула на болтающую парочку и недовольно причмокнула, Эрос тут же понизил голос до шёпота.
– Сквозняк тут, как на вокзале?
– Откуда у тебя такие сравнения? – упорствовал Фанес– «Как на вокзале»? «Вечность и солёный огурец»?
В тот же момент он осознал, что и сам никогда не читал детективов Чендлера и не был поклонником фильмов про Бонда, и уже всерьёз забеспокоился.
– Боюсь, это их личности просачиваются. Если мы пробудем в этих телах слишком долго, то это закончится шизофренией, или нашей, или их. Давай скорей покончим с заданием и свалим отсюда! Проверь, кто следующий.
Эрос украдкой вытащил из сумочки мобильник.
– Объект номер девять. Р. Грушецкий, холост... Странно, нет пары.
– Нет? – Фанес глянул на экран.
– Нету. Зеро, ноль, сифр[10]10
По-арабски "пустота".
[Закрыть]... Один был, один и остался. Неспаренный, но влюблённый.
– Интересно. А где он?
Эрос выстукал пальцем код. Оба бога одновременно подняли брови от изумления. «Цель» находилась на расстоянии двадцати метров.
* * *
– Гнусно,– прошептал Фанес.
– Ничего ты не понимаешь, это такой современный стиль,– возразил Эрос.
Они стояли перед изысканной решёткой из кованого железа, которая перегораживала вход в боковую часовенку. Судя по путеводителю, эта часовня была посвящена людям моря, а в особенности тем, кто с моря не вернулся и, в силу обстоятельств, не мог быть похоронен по христианскому обычаю, что художник и пытался всеми силами передать.
– Ладно, я ничего не понимаю, но это всё равно выглядит гнусно,– упорствовал Фанес– Святилише есть святилище. В нём должно быть золото, серебро, пурпур и мрамор. А тут что? – Он с нескрываемым отвращением посмотрел на стены, покрытые неровными складками-волнами грязно-зелёного и грязно-синего стекла.
– Тут сделано по-современному. Оторвись хоть слегка от классики.
– Мне три тысячи лет, и я имею право быть слегка несовременным. А там что? Утопленник?
– ЭТО Божья Матерь, балда.
– Да что ты, совсем не похожа.
На алтаре, покрытом стеклянными складками, долженствующими, видимо, изображать морские волны, висела натуральной величины человеческая фигура в развевающихся (или, скорее, расплывающихся) одеждах, по краям и вовсе напоминавших морскую капусту. Фигура подняла руки в благословляющем жесте, склонив к верующим красивое, смертельно бледное, андрогенное личико, на котором застыло выражение беспредельной тоски. Фанесу эта статуя напоминала одновременно и сына Шефа, прогуливавшегося по водам, и знакомого ангела. Только утопленного в аквариуме.
Единственным человеком, находившимся в тот момент в часовне, был ксёндз в форменной сутане до земли. Сначала он молился, сидя на стуле в первом ряду и вглядываясь в лицо загадочного святого (или святой). Потом поднялся и принялся наводить порядок в часовне, поправлять свечи в подсвечниках и белые хризантемы в вазах. Проходя мимо алтаря, он смиренно склонил голову, перекрестился, а потом вдруг быстро встал на цыпочки и поцеловал ногу статуи, сильно прижимаясь к ней губами.
– Ничего себе... – пробормотал Фанес, отступая от решётки.– Теперь всё ясно. Неспаренный, понимаешь ли...
– Минутку. Но тут-то что, собственно, не понравилось наверху? – Эрос поймал его за локоть.– Разве у них случайно не записано в правилах: «Будешь любить Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей душою своей... et cetera и т. д.»? По-моему, этот вот экземпляр весьма усерден в своей любви к Богу. Вполне согласно с регламентом и предписаниями.
– Может, они имели в виду любовь более... платоническую? – тихо выразил предположение Фанес.
– Платоническую?..
– От Платона, ну, знаешь, такая, без секса.
– Платон был идиотом,– с презрением вынес приговор Эрос.
Потом посмотрел на капеллана, который снова сел, чтобы помолиться, покивал с сочувствием, внимательно огляделся по сторонам и старательно нажал на кнопку с красной трубочкой.
– Фанни, уходим.
* * *
– Жаль. Такая интересная парочка. Настоящий второй Пигмалион и его девица. Вот только одно меня интересует: каким чудом мы прошлой ночью наткнулись на этого ксёндза рядом с баром? Чем там мог заниматься слуга божий, а? – сказал Эрос, снимая с бёдер пиджак своего напарника.
– Неважно. Как только ты мог ему такое сделать? С куклой? Отвратительно,– скривился Фанес.
– Я?! С тем же успехом это мог быть ты. Мы оба тогда были в стельку. А в конце концов, ни твои, ни мои желания тут ничего не значат, сам знаешь. Склонность к твёрдым красоткам должна была дремать в этом парне изначально. А мы только невольно вытащили её на поверхность.
– Ну а теперь снова впихнули обратно...
– Что не означает, будто её нет вообще.– Эрос потянулся и огляделся по сторонам. – Не знаю, как тебе, а мне после этих развлечений на башне нужно передохнуть. И выпить кофе.
– Чем дольше...
– Да, знаю, чем дольше я сижу в этой тёлке, тем больше её черт перенимаю. Энергетические матрицы взаимопроникаются. Я прекрасно отдаю себе отчёт, что, на самом деле, это она хочет кофе, а не я. Но пойми, дорогой мой, я тоже устал. Я как я. И хочу расслабиться. Нам осталась последняя пара, а сейчас только пять часов вечера. Самое время на чаепитие. И вообще, у нас ещё куча времени до рассвета.
– Чаепитие... Ты ж не англичанин, чтоб в пять часов священнодействовать над чаем,– проворчал Фанес, дабы хоть бы для проформы выразить свой протест. На самом деле, он тоже почувствовал, что чайная или кафе, где подают добрый кофе, в настоящий момент является самым желанным для него местом. Ну может, за исключением его собственных апартаментов, наполненных дорическими колоннами, статуями, подушками и с плазменным экраном впол стены.
– Я гражданин вселенной, зануда,– возразил Эрос, потянув его в сторону – туда, где виднелось многообещающее заведение типа кафешки под зонтиками.– И могу священнодействовать где и когда хочу. А сейчас я хочу есть и пить кофе.
* * *
– У нас куча времени... У нас куча времени... – В голосе Фанеса звучала горечь, щедро приправленная иронией.– Ты знаешь, который час?
– Шесть,– очень неприятным тоном отозвался Эрос.
– Какой там шесть?! Одиннадцать вечера!!
– Шесть часов на Багамах и в Гренландии. Ты же не уточнил где.
– Гренландия – это именно то место, где мы очутимся через несколько часов. Из-за тебя и твоей некомпетентности! – нервничал Фанес.
Эрос только пожал плечами.
– Если б ты опять не потащился по всем кафешкам, мы бы успели поймать эту последнюю пару до темноты! А теперь уже нет шансов, что они выйдут из дома,– не отставал Фанес.
– Одно-единственное кафе и одна порция спагетти! – пробормотал Эрос– И это ты называешь «таскаться»? Должен тебе напомнить, что в этих телах нам приходится есть! И ходить в туалет!
Он вскочил с лавочки и решительно направился к входу в дом. Нажал на звонок домофона, некоторое время прислушивался, потом сдался и вернулся на прежнее место.
– И что, он исправился за эти пару минут? – желчно поинтересовался его напарник.
– Может, кинуть им камень в окно? – предложил Эрос, задирая голову.– Они выглянут и...
– Хорошая мысль. Ты попадёшь камнем в окно на четвёртом этаже?
– Попаду! – бодро заявил Эрос, хотя в глубине души совсем не был в этом уверен.
– Ладно, в таком случае, найди камень и кинь его,– позволил Фанес, делая приглашающий жест.
Эрос огляделся. Солнце, правда, давно зашло, но везде горели фонари, так что света было довольно. Он начал прогуливаться то в одну сторону, то в другую, склонившись над землёй и внимательно её разглядывая, точно искатель золота. Но потом всё-таки вернулся к напарнику и тяжело плюхнулся рядом с ним на скамью.
– Что за улица – прилична до идиотизма,– процедил он сквозь зубы.– В Риме у меня был бы богатый выбор снарядов – от камня до дохлого кота. А ещё говорят, что Польша грязная...
Уже три часа невезучий божеский тандем дежурил около дома в Гданьском Старом городе, так что даже привлёк внимание местных жителей. Кажется, почти всех, кроме тех двух, что им были нужны!
– А это точно правильный адрес? – спросил Фанес в десятый раз.
– Да! – буркнул со злостью Эрос– Святого Духа, сто четырнадцать! Они оба живут в одном доме, по соседству.
Адрес, воистину, соответствовал ситуации. Похоже, только Святой Дух и знал, когда влюблённая пара соблаговолит выйти из дому. К сожалению, самым правдоподобным сроком казалось утро второго июля – а это уже выходило за двадцатичетырёхчасовой предел, назначенный Абалидо том.
– Святого Духа... Ради косы Береники, что за ирония.– Эрос посмотрел вверх с миной грустного спаниеля.– Я не хотел бы показаться навязчивым, но полагаю, что сие несправедливо. Разве Ты не можешь, хотя бы на основании догмата о бесконечном милосердии Господнем, исправить домофон? Это очень облегчило бы нам пару вещей. Заранее спасибо, Эрос.
– Совсем спятил,– констатировал Фанес пришибленно.
– Нет. Просто стараюсь найти альтернативные решения. А сейчас спасти нас может только окаянное чудо,– ответствовал Эрос, с ненавистью глядя на ярко освещённое окно на четвёртом этаже.
Фанес вскочил со скамейки, подбежал к подъезду и нажал на кнопку. Потом вернулся.
– Чудо не совершилось. Свет в окне погас.
– Пошли выпьем,– предложил Эрос с душераздирающим вздохом.– Я раньше понятия не имел, как тяжело быть человеком. Будь у меня крылья...
– Шшш!..– Фанес сжал его плечо. – Есть чудо!!
В вечерней тишине щёлкнул замок и раздался скрип старых дверных петель. На каменные ступени выскочил огромный косматый пёс и сбежал вниз, постукивая когтями. Он начал с энтузиазмом обнюхивать окружающую среду, а потом задрал лапу около каменного столбика. Вслед за псиной из плохо освещённого подъезда появились ещё две фигуры. Мужчина и женщина.
Эрос сорвался с места, точно его укусили. Проверка личностей заняла две секунды, приближение к «объектам» – ещё две.
* * *
– Чем могу служить? – поинтересовался мужчина с лёгкой тревогой, увидев скупо одетую девицу с вытаращенными глазами, а за её спиной – парня со столь же блуждающим взглядом и перекосившимся галстуком. Он заботливо взял под руку свою спутницу, почти незаметно загораживая её своим телом от потенциальной опасности. Пёс присел на дорожке, наблюдая за происходящим.
– Э-э-э... Н-не знаете ли вы телефон вызова такси? М-м-м... мы тут... приезжие и...– запинаясь, произнесла девица, глядя на белую тросточку в руке женщины. Слепая чуть улыбнулась, устремив глаза в пространство.
– Девять один, девять два,– ответила она.– Но такси сюда заезжают очень неохотно. На Широкой им будет легче развернуться.– Она показала пальцем направление.– Это следующая улица.
– Спасибо. Доброго вам вечера.– Девица продемонстрировала зубки в деланой улыбочке, схватила спутника за рукав и грубо потянула за собой по направлению к набережной Мотлавы.
– Уфф... Конец. У меня точно статер[11]11
Древнегреческая весовая единица.
[Закрыть] камней с души спал.– Фанес глубоко вздохнул, опершись локтями о каменный барьер над каналом.
– Конец... – мёртвым голосом повторил Эрос, уставившись в тёмную воду.– Я... я не мог.
– Что?!
– Не мог,– ответный стон.– У него сороковник за спиной, она слепа... А тут вдруг любовь. Это же как дар с неба. Ну не смог я...
Фанес слушал его с вытаращенными от ужаса глазами и отвислой челюстью. Временно он даже онемел. Эрос поднял лицо к небу и с бешенством заорал:
– Чихать я хотел на такие правила, слышишь?! Чихать! Это несправедливо! НЕСПРАВЕДЛИВО!! Я – Бог Любви, а не ра... раз-во-дов... – У него перехватило горло, и Эрос вдруг громко расплакался.– Я уже не могу-у-у...
Фанес стоял будто парализованный. Эрос осел на каменное основание барьера и жалостно рыдал, закрывая лицо ладонями. Поздние прохожие с изумлением оглядывались на необычную сцену. Кто-то неприязненно прокомментировал:
– Посмотри только, похоже, он её бросил, скотина... Только этот комментарий вывел Фанеса из ступора.
– Ради титек Амалтеи, не устраивай тут представления!
– Нена-видишь меня, правда? – прорыдал Эрос.
– Пока я слишком потрясён,– возразил Фанес, роясь по карманам в поисках платка.– А потом, вполне возможно, начну тебя мучить и пытать. Вытри нос и перестань реветь. У тебя тушь поплыла.
– Уй! – Эрос вытянул из сумочки зеркальце и стал разглядывать себя при свете уличного фонаря.– Проклятые бабские гормоны.
Фанес торопливо размышлял.
– Ладно, ещё не всё потеряно. Они пошли выгулять.
Походят и вернутся домой, а тогда мы...
Эрос молча вынул свой мобильник и швырнул его в Мотлаву. Послышался всплеск, по тёмной, маслянистой поверхности воды побежали круги. Бог Любви махнул рукой в сторону Врат Святого Духа.
– Иди...
Фанес с шипением выпустил воздух.
– Тебе кто-нибудь уже говорил, что ты страшен?
– Все мои бывшие,– ответил Эрос, хлюпая носом, а потом, громко трубя, высморкался в платок.
Неожиданно Фанес начал истерично смеяться.
– Ты невыносимо страшен, и за это я тебя люблю.
* * *
Гданьский Длинный Тарг в четыре утра, как обычно, был пуст, безлюден и лишен даже голубей. Единственный представитель местной кошачьей богемы сидел на балюстраде, окружающей площадку, увенчивающую лестницу в Артуров Двор, и с жадностью поедал кусочки лосося с ладони Эроса.
– Слушай, зачем ты обманываешь кота? Ведь это не настоящий лосось,– заметил Фанес, наблюдавший за действиями приятеля.
– А ты только посмотри, как он счастлив,– возразил Эрос, почёсывая за ухом размурлыкавшегося в экстазе котяру.– Который час?
Фанес посмотрел на часы:
– Четыре ноль шесть...
– Последние мгновения относительной свободы. Интересно, кто примет наши регионы.
– Четыре ноль семь...
На этот раз посланец обошёлся без специальных эффектов. Он попросту явился на площади, точно так же сияющий и безукоризненный, как и сутки назад. Рядом с небритым Фанесом и не до конца отмытым после великого рыда Эросом он выглядел столь же реалистично, как герой какой-нибудь компьютерной игры. Окинув обоих провинившихся тяжёлым взглядом, он вытащил из складок своего одеяния свиток пергамента.
Боги переглянулись с иронией.
– У Шефа диктофон испортился? – бросил Эрос.
– Без нахальства, язычники! – огрызнулся ангел, разворачивая рулон.
– Ладно, ладно, читай свой ср...ный приговор. У нас же не целый день в запасе.
Ангел откашлялся и начал громко читать:
– Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится...
– Ну ясно, Священная Книга, просто отказать себе не мог,– вполголоса буркнул Фанес, подталкивая приятеля локтем.
–...не бесчинствует... Кхм... Кхм... – продолжал ангел, с неодобрением поглядывая на одеяние Эроса.– ...не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине[12]12
Первое послание к корифянам святого апостола Павла, гл. 13, ст. 4-6.
[Закрыть]. Конец.
Он свернул рулон и снова спрятал его.
– Э-э-э... И это всё? – спросил Фанес.
– Да.
– Понимаешь, мы ведь всего лишь простые жители Эллады. И вместе с нашими бесписьменными родственничками ещё только тысячу лет назад коптились в жертвенном дыму. Может, ты бы просветил нас, простачков? – саркастически предложил Эрос.
Посланец «верхов» скривился, точно лимон надкусил.
– Да, понятно, Его Святейшество Абалидот слишком полагался на ваш ум и понимание метафор. Другими словами: вы попали под амнистию. Вы свободны.
– Не будет никакого хора? И никакой Гренландии? – переспросил для верности Фанес. Эрос, стоя рядом с ним, с трудом удержался от восторженного пристукивания каблуками.
– К сожалению. Его Святейшество узрел в вас запасы милосердия и христианской любви к ближнему. Из этого я делаю вывод, что его око прозорливее моего. Аминь.
С этими словами ангел исчез, не оставив ни малейшего следа своего пребывания.
– YES! YES! YES![13]13
Да! Да! Да! – знаменитый в Польше возглас премьера Марцинкевича после успешных переоворов в ЕС.
[Закрыть] – крикнул Фанес, воздевая к небесам кулаки...
Гданьский Старый город в пять утра начинает просыпаться. Первые голуби расправляют крылья. Перед Артуровым Двором стоят, держась за руки, мужчина и женщина. О ноги женщины трётся кот, а сама она неуверенно оглядывается по сторонам.
– А что я тут, собственно, делаю?
Она всматривается в своего спутника, который только потерянно качает головой.
– Странно, я совершенно трезв, а ничего не помню.
– А зовут-то тебя как?
– Анджей.
– Очень приятно, Эвелина.
– Похоже, мы хорошо погуляли. Отвезти тебя домой? Я оставил машину на парковке около банка.
– Конечно. Спасибо.
Пара удаляется прогулочным шагом. Одинокий кот побежал было за ними, но потом, разочарованный, передумал. На лосося рассчитывать явно не стоило.
* * *
На вершине башни Моряцкого костёла стоят двое молодых людей. Они очень похожи друг на друга: идеально сложённые, мускулистые тела, кожа покрыта золотистым загаром и копна кудрей цвета бронзы вокруг лиц с классическими античными чертами. На одном голубой хитон и сандалии, на другом – вылинявшие джинсы до колен и кеды. За спиной у них внимательный наблюдатель смог бы разглядеть туманные радужные крылья, едва заметные при дневном свете.
Эрос легко вскочил на барьер и развёл руки над пропастью.
– О-го-го! Я король мира!
– Ты понимаешь, что ведёшь себя по-детски? – рассмеялся Фанес.
– Да! Но я должен был так сделать. Иначе это не давало бы мне покоя следующие сто лет! Не позволю, чтобы какая-то глупая башня такие шутки со мной проделывала! Нету у меня акрофобии! Я летаю! – И золотистый Бог Любви в обтрепанных джинсах кинулся в воздух, точно пловец в воду.
– Летает, болтает, всё в ажуре,– прокомментировал Фанес, пускаясь за ним следом.
* * *
В укромном закутке под аркой Зелёных Врат страстно целуются двое городских полицейских.
– Только я не педик! – предупреждает один, оторвавшись на мгновение, чтобы перевести дыхание.
– Да что ты,– бормочет его напарник.– Ведь ты даже зеркальца не носишь.
P. S. Дорогие мои российские читатели, все места, улицы и рестораны, где побывали Эрос и Фанес, на самом деле существуют в моём городе или существовали до недавнего времени. В Моряцкой базилике действительно висит утопленница, на Длинном Тарге всегда множество голубей, колокольный звон в костёле я слышала лично, а на территории Весьма Важной Институции живут утки. Вы сами можете в этом убедиться, если приедете в Гданьск.
Эва Бялоленьская
Дверь в...
На написание этого повествования меня вдохновил цикл картин художника-сюрреалиста Здислава Бексиньского. Пусть оно послужит данью уважения уже умершему творцу.
Лестничная площадка в этом доме была точно с картинки.
Пётр видел когда-то такую картину в галерее, хотя, по прошествии многих лет, уже не мог припомнить фамилии художника. Наверняка кто-то не слишком известный. Зато он прекрасно помнил грязно-бурый свет, льющийся на зрителя из высокого узкого окна над входными дверями. Окно больше напоминало бойницу, тем более что углы представленного на полотне помещения тонули в полумраке. Кисть художника небрежно выловила из пригашенных теней очертания перил, одну или две ступени и какую-то рухлядь в углу – это мог быть и сломанный зонтик, и лапы паукообразного монстра. Не то сюрреализм, не то плохая открытка из довоенной фабричной Лодзи.
Ступив на лестницу, Пётр закрыл на мгновение глаза, чтобы избавиться от светящихся кругов, вращавшихся под веками. На площадке между этажами, как и было условлено, ждал хозяин квартиры. Он сидел на подоконнике и курил вонючую сигарету. Небритый, с жирными прядями волос, спадающими на уши, он как нельзя лучше подходил к этому неряшливому подъезду.
– Моё почтение,– сказал хозяин, бросая окурок на пол и растирая его подошвой.– Вам квартирку посмотреть?
– Да... Здравствуйте. Индивид забренчал связкой ключей, поднимаясь на этаж. На дверях горчичного цвета висели две таблички.
– Там еще кто-то живёт? – довольно резко спросил Пётр, пока мужик возился с тремя замками.
– Только коридор общий! – торопливо заверил хозяин.– Сами понимаете, квартира довоенная, поделённая на две. Посмотрите, понравится – возьмёте, не подойдёт – так нет. А мне так всё равно.
И в самом деле, за стальной дверью оказался узкий коридорчик, который одновременно служил складом для ненужных вещей. Там стояла секция старой «стенки», пустой цветник и какие-то коробки. Чуть повыше стены пытались украшать низкопробные репродукции, пришпиленные булавками,– Пётр внутренне даже содрогнулся от отвращения. На коричневых дверях в глубине коридора явственно виднелась надпись К+М+Б 2007[14]14
Инициалы трех Волхвов-царей-магов (Каспер, Мельхио и бальтазар), принесших дары новорожденному Христу. Надпись мелом на дверях делают в Польше в "Праздник Трех Царей" 6 января.
[Закрыть], а ту, перед которой остановился неряшливый мужичонка, украшало деревянное распятие, старательно прикреплённое с помощью клейкой ленты.
– Охренела баба! – со злостью рявкнул хозяин, срывая крестик. Замахнулся, будто хотел треснуть распятием о стену, но в последнее мгновенрте изменил намерение и положил его на шкафчик.
– Во дурная! – ворчал он.– Только и делает, что в костёл таскается, верно, от этого уже совсем крыша Поехала.
Соседство фанатички, быть может слушающей Радио Мария[15]15
Католическое радио весьма крайних взглядов.
[Закрыть] на полную громкость, совершенно не улыбалось Петру, но он решил всё-таки осмотреть квартиру.
Она была однокомнатная, что соответствовало описанию в объявлении, зато обещанная ванная оказалась клеткой с поддоном, насилу втиснутым рядом с туалетом, и ободранным бойлером посредине стены, напоминавшим угасший адский котёл.
В кухонной нише теснились жестяная раковина и двухконфорочная плита.
Комната была квадратная, потолок очень высокий даже для необузданных довоенных стандартов. Помещение казалось довольно просторным, возможно, потому, что меблировано было прямо по-спартански. Стол, два стула, узкий шкаф, стоявший ни к селу ни к городу точно посредине стены, а напротив – не первой молодости раскладная тахта. Паркет привычно скрипел под ногами.
Однако квартирка производила вполне милое впечатление, наверное, оттого, что была очень светлой. Пётр подошёл к высокому окну – посмотреть, где находится солнце. Как он и предполагал, окно выходило на восток, это означало, что тут будет хорошее освещение, по крайней мере до полудня.
– Сколько? – спросил он.
– Две сотни в месяц, и живите себе,– сообщил хозяин, почуяв, что рыбка попалась.—А та за стенкой – невредная. Если что – звякните мне, я её пошлю, она и отцепится.
– Послать я и сам умею. И не только бабульку,– сухо ответил Пётр с завуалированным предостережением.– А оплаты?
Двести злотых – это дёшево. Даже подозрительно дёшево. Где-то должен был быть укрытый подвох, но Пётр пока ничего не заметил, за исключением религиозной маньячки за стеной. Три с половиной сотни в месяц вместе со всеми оплатами он мог себе позволить, а к примитивным условиям привык ещё в старом общежитии. В конце концов, Ван Гог тоже не в роскоши творил, а Пётр его обогнал уже на четыре проданных картины.
Они заключили сделку, деньги и ключи перешли из рук в руки.
* * *
Разогревшись слегка трубочкой с травкой, Пётр принялся осваивать свою новую обитель. На тахте он быстро нашёл уютную, высиженную ложбинку, как бы специально созданную для многочасового сидения, отслеживания взглядом струек сигаретного дыма и укладывания в голове новых картин. Все его скромные пожитки разместились посредине комнаты на полу. Набитый рюкзак, старый чемодан, небольшая коробка, в которой сотни репродукций, газетных вырезок и открыток с изображениями картин. Кроме того, ещё мольберт и папка с набросками. На старых гвоздях, вбитых в стены, уже висело несколько маленьких пейзажей, а около дверей Пётр уважительно повесил оправленный в рамочку собственный детский рисунок. Выцветшая акварелька представляла красного кота со всеми присущими кошмарненькому детсадовскому вкусу последствиями. Автор, теперь уже повзрослевший на двадцать лет, много раз пробовал повторить на новых полотнах невероятную, сюрреалистическую и слегка зловещую морду котяры. Пока безуспешно. Молотка у Петра не было, поэтому пару новых гвоздей пришлось вбить с помощью старого разводного ключа, найденного в шкафчике под раковиной. Он собирался устроить небольшую личную галерею. Держать картины в штабелях под стенами он считал противным природе.
В процессе устройства появилась соседка. Сама манера её стука уже свидетельствовала об определённых претензиях, но, когда Пётр открыл дверь, женщина – высохшая, лет шестидесяти, как успел он заметить,– молча отступила и поспешно ретировалась на свою территорию. Интересно, что её больше испугало: разводной ключ в руке нового жильца или скорпион, вытатуированный на его обнажённой груди.
Пётр, которого это происшествие скорее рассмешило, чем рассердило, снова занял облюбованную ложбинку на тахте, созерцая дымовые спирали и глядя прямо перед собой – а конкретно, на шкаф. Постепенно он осознал, что ему что-то мешает. А именно: шкаф.
* * *
Эта гнусная махина оскверняла белое пространство стены. Она высилась, точно угрызения совести, точно кучка экскрементов на белой скатерти. Символ паскудного, низкого мещанства как раз посредине того, что могло предоставить свою поверхность для новой «Тайной вечери» или хоть копии Шагала.
– Прочь с моих глаз, мерзкая мебель! – изрёк Пётр, но шкаф, естественно, даже не шелохнулся. Художнику ничего не оставалось, как только встать и приналечь плечом на упёртый предмет обстановки. Он легко сдвинулся с места, тем более что внутри были только пустые полки и вешалки.
– Ну да, теперь всё понятно...
Загадка странного расположения шкафа разъяснилась. Шкаф отправился в угол – самой природой предназначенное место для такого рода предметов обстановки, а на стене открылся рисунок огромной двери. Видимо, хозяин, желая сэкономить на краске, попросту заслонил то, что, с его точки зрения, было неприличной мазнёй, снижающей стоимость квартиры.
Художник вернулся на прежнее своё место и, заинтригованный, принялся разглядывать набросок. Он не ожидал увидеть ничего подобного. Трудно было это назвать фреской – просто рисунок карандашом по белой побелке, но выполненный очень старательно, так, что каждая чёрточка излучала целенаправленность этого произведения. Пётр отслеживал взглядом каждую линию. Таинственный рисовальщик не использовал линейки, но обладал твёрдой рукой и точно знал, что хочет сотворить. Он тщательно воспроизвёл на стене все подробности: неровные края дверной рамы, овальный глазок сучка и гвозди. Сама дверь по-старинному была разделена тремя массивными перегородками. Рисовальщик изобразил даже дверную ручку в форме листа аканта, с нарядным медальоном, не забыл он и о дырке для ключа. Только вот пропорции слегка подкачали, поскольку чуть наклонённая «кнаружи», приоткрытая дверь как-то неправильно сужалась, точно шириной была метра четыре, и край её терялся в глубине перспективы. А за дверью таились млечная пустота и седые тени.
* * *
Соседка, видно, сторожила, прильнув к глазку, потому что появилась она тут же, едва Пётр ступил за порог. Возможно, ей придало смелости отсутствие убийственных орудий и то, что мужчина на сей раз был полностью одет. Пётр вежливо ответил на её «добрый день», хотя тон его был скорее холодным. Лучше не допускать до излишнего сближения, а то кончится тем, что будешь выносить старушке мусор и снимать кошку с дерева или, что ещё хуже, разглядывать семейные фотографии за чаем. Он уже ждал вопросов вроде: кто он, откуда, где работает. Но уж наверняка не ожидал того, что услышал.
– Этот Жемла, верно, и не сказал вам... – выпалила женщина, сверля Петра горящим оком гарпии.– Ведь та девушка, что перед вами тут жила,– она понизила голос,– так она с собой покончила! А этот только в комнатке прибрался и как ни в чём не бывало опять жильца нашёл. Такой жадный до денег. Безбожник!
Пётр онемел. В голове его была звенящая пустота. Он даже не сумел выдавить из себя: «Да что вы говорите!»; впрочем, женщина, кажется, и не ждала никакого ответа. Она с достоинством задрала подбородок и двинулась к выходу, крепко зажав в руке сумку для продуктов.
– И двери не забывайте закрывать, а то сквозняк.
* * *
Мысль о прежней обитательнице комнаты возвращалась к Петру, точно бумеранг, в самые неподходящие моменты. Когда он таскался по галереям, сидел со своими полотнами в Старом городе или для экономии повторно заливал кипятком кофейную гущу в чашке. Она пользовалась тем же чайником. На полках в шкафу лежала её одежда. Пётр со смущением ловил себя на том, что самым абсурдным образом его возбуждает даже мимолётная мысль о женском белье. А точнее, он пытался представить её трусики. Идиотизм... Спала она наверняка на «его» кровати и, может, точно так же убивала время, пялясь в стену. Неужели именно таинственная, чарующая своей неопределённостью Она нарисовала картину «Дверь»? Может, она убежала из жизни с помощью горсти таблеток, скорчившись в уютной ложбинке, которую сейчас согревал своим телом Пётр? А может, если б он зажёг в ванной специальную лампу, которая есть у полицейских, то в её свете кровь девушки засветилась бы призрачным голубым сиянием, всё ещё присутствующая, хоть и невидимая – точно дух минувших событий. И почему она лишила себя жизни? Как её звали, как она выглядела?
Он начал рисовать пастелью ню. Женщины со «звериной» натурой, слегка напоминавшие рисунки Дега. Обнажённые, худые блондинки с заострёнными грудями – смазывающие ноги кремом, выжимающие мокрые волосы свернутым полотенцем, бесстыдно раздвигающие бёдра во время чтения книжки... «Недурны, можно трахнуть»,– оценивали приятели. Он возвращался к себе, открывал горчичного цвета дверь и прицеплял к доске новую картонку. Из-под его дрожащих пальцев появлялись очередные эфирные девушки. А если быть точным, это была одна и та же... Одна-единственная, в десятках вариантов, в разных позах и ситуациях. Пока, в конце концов, с последнего этюда она не глянула ему прямо в глаза.
Охваченный приступом иррациональной паники, он смял лист, бросил его в угол. Выскочил из дома, накинув куртку на бегу. Даже не обратил внимания, запер ли дверь. Но что там у него могли украсть? Краски? За полчаса добрался до Карины. А она даже не спросила, что случилось. Втянула через порог, вытряхнула из старой кожаной кур-тайки, точно каштан из шелухи. Вдвоём они оприходовали две бутылки дешёвого вина, а потом Пётр лечил свою изболевшуюся душу яблочными губами Карины и теплом её тела. Она отдавала всё, что могла, и брала взамен то, что он мог ей предложить. Без вопросов, без обязательств, без претензий. Утром он проснулся с ощущением здорового, реального похмелья. Демоны отступили.
* * *
Самое время было озаботиться хлебом насущным. Пётр мог, правда, сдать угол в своей снятой пятнадцатиметровой квартирке какому-нибудь приятелю, но он всё больше и больше входил во вкус свободы – пусть даже в таком скромном метраже. Хотя и понимал, что, чем выше поднимет чашу с пьянящим Libertad, тем скорее увидит её дно, но отгонял от себя эту мысль. В конце концов, даже Гогену приходилось халтурить телесных нужд ради, так что наклеивание обоев или мытьё витрин – не такой уж позор для художника. Безымянная блондинка покинула его мысли, изгнанная физической усталостью.
