Текст книги "Я - Товарищ Сталин 15 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро пришло с уже привычным жаром. Солнце стояло высоко, когда Риччи вошёл в кабинет Марко. Дверь осталась приоткрытой, пропуская тонкую полосу света из коридора. Риччи держал в руках тонкую папку с рапортом, но не стал садиться – остановился у стола.

– Нашли третьего. Высокого. Убит. Перерезано горло. Тело обнаружили патрульные на рассвете в сухом овраге за старым рынком. Примерно в четырёхстах метрах от переправы.

Марко отложил карандаш. Он медленно повернул голову к Риччи.

– Время смерти?

– Ночью. Часа два—три. Один точный удар. Нож не оставили. Карманы пустые, документов нет. Одежда простая, рабочая.

Марко взял рапорт, развернул. Несколько строк: место, приблизительное время, характер раны, отсутствие следов борьбы. Он дочитал и положил лист обратно на стол.

– Имя?

– Юсуф Кале. Двадцать шесть лет. Жил один, снимал комнату у вдовы в переулке за мечетью. Работал на том же складе, что Муса и Хасан. Носильщик. Иногда брал ночные смены вместо них. Соседи уже опознали по приметам.

Марко провёл пальцем по карте на стене. Три новые точки легли почти в одну линию: переулок за Меркато – склад – овраг у переправы. Круг замкнулся радиусом меньше двух километров.

– Три человека. Все из одной смены. Все трое были в ту ночь в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других зарезаны в следующие тридцать шесть часов. Каждый раз – без шума, без свидетелей, без оставленных следов.

Риччи кивнул.

– Патрульные говорят, что было тихо. Потом только увидели тело и кровь. Убийца пришёл и ушёл. Никто ничего не слышал.

Марко откинулся на спинку стула.

– Это уже не случайная разборка. Кто-то убирает всех. Кроме одного человека.

– Бьянкини, – тихо сказал Риччи.

Марко посмотрел ему в глаза.

– Именно. И если это не совпадение, то либо капитан знает больше, чем написал в рапорте, либо он сам часть этой истории.

Риччи помолчал.

– Что будем делать?

– Пока – собирать информацию. Всё, что можно узнать о Юсуфе. Где был вчера, с кем встречался, когда уходил из дома. Потом алиби капитана за прошлую ночь. Где находился после полуночи, кто может подтвердить. Делай это через тех, кому доверяешь. Никому не говори, зачем спрашиваешь.

Риччи записал в блокнот и вышел. Марко остался один. Он взял чистый лист и начал чертить схему. Три кружка – Муса, Хасан, Юсуф. Стрелка от переулка к Бьянкини. Вопросительный знак над сумкой. Ещё одна стрелка – север, к Фараху Ибрагиму.

К полудню вернулся Риччи.

– Франческо подтвердил: Бьянкини пил много граппы, потом арак. Ушёл в одиннадцать двадцать. Расплатился без сдачи. Повернул в сторону переулка за Меркато – это его обычный путь домой.

Марко кивнул.

– Юсуф?

– Вчера днём выходил из дома около шести. Сказал вдове, что идёт на склад за расчётом. Больше его не видели. Соседи слышали, как он вернулся около десяти вечера, но ненадолго – снова ушёл. Куда – неизвестно.

– Алиби Бьянкини за ночь?

– После двух он был дома. Соседка по лестнице слышала, как хлопнула дверь – примерно два пятнадцать. Утром видела его в семь – выходил на службу. Выглядел как всегда.

Марко записал.

– Значит, у него есть окно между одиннадцатью двадцатью и двумя пятнадцатью. Два часа сорок пять минут. Достаточно, чтобы дойти домой, но и достаточно, чтобы задержаться где-то по пути.

Риччи спросил:

– Думаешь, он мог…

– Я думаю, что трое мертвы, а он жив. И это уже закономерность. Если в сумке были деньги – а я почти уверен, что были, – то кто-то их забрал. Либо Бьянкини, либо кто-то успел раньше него. В первом случае он теперь молчит, потому что боится. Во втором – он видел убийцу и не хочет говорить.

Риччи кивнул.

– Что дальше?

– Поговори с людьми на складе. Неофициально. Кто знал Юсуфа, Хасана, Мусу. Не спрашивай прямо про капитана – просто слушай, не перебивай. Если всплывёт хоть одно имя, хоть одна встреча после той ночи – сразу ко мне.

Риччи ушёл. Марко встал, подошёл к карте. Провёл ещё одну линию – от переулка к дому Бьянкини. Потом к северной переправе.

В пятнадцать тридцать пришёл Бьянки.

– На складе молчат. Никто ничего не видел. Только один старый грузчик сказал, что после смерти Мусы Юсуф и Хасан стали нервные. Переговаривались шёпотом, уходили вместе после смены. Но куда – никто не знает.

Марко записал.

– Следи за Бьянкини. Не явно. Просто смотри, где он бывает после службы. Куда ходит, с кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного, покупать что-то дорогое – сразу докладывай.

Бьянки кивнул и вышел.

День тянулся медленно. Марко подписывал бумаги, выходил курить на крыльцо, смотрел, как патрульные машины проезжают по улице. Но мысли возвращались к одному: сумка. Пустая сумка. Одежда внутри – старая, застиранная. Ни документов, ни денег. Но трое местных не стали бы драться насмерть просто так.

В семнадцать сорок пять адъютант генерала принёс записку: Витторио ждёт в восемнадцать ноль-ноль.

Марко собрал рапорты и пошёл в штаб.

Генерал сидел за столом. Перед ним лежали донесения с границы. Он поднял взгляд, когда Марко вошёл.

– Докладывай.

Марко положил три рапорта на стол.

– Ночное происшествие с капитаном Бьянкини перестаёт выглядеть случайностью. Трое местных – Муса Абди, Хасан Геди, Юсуф Кале – были вместе в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других убиты ножом в следующие полтора суток. Каждый раз – всё слишком чисто, без следов. Все трое работали на одном складе, все трое получали деньги за ночные поручения. Жена Мусы видела высокого сомалийца со шрамом – Фараха Ибрагима. Теперь все трое мертвы. Капитан – единственный, кто остался.

Витторио просмотрел рапорты.

– Ты считаешь, что это не случайная драка.

– Да. Зачем убивать свидетелей, если это была обычная ссора? Зачем резать горло и колоть в спину тем двоим, которые убежали? Если бы хотели отомстить за Мусу – искали бы офицера. Здесь другая цель. Убрать всех, кто мог сказать, что было в сумке.

Генерал откинулся в кресле.

– Ты подозреваешь капитана?

Марко покачал головой.

– Не обязательно, что он вёл с ними дела. Не обязательно, что знал их раньше. Но что-то здесь не сходится. Бьянкини утверждает, что осмотрел сумку на месте – и там ничего не было, кроме одежды. Но трое не дерутся из-за пустой сумки. И не убивают друг друга после того, как один погиб от пули итальянского капитана. Я думаю, там были деньги. Или документы. Или и то, и другое. И кто-то их забрал. Либо капитан, либо тот, кому он их отдал.

Витторио смотрел на него внимательно.

– Деньги?

– Наиболее вероятно. Возможно, валюта. Если Бьянкини их взял – это объясняет молчание. Если взял кто-то другой – значит, в ту ночь там был ещё один человек. И он теперь убирает всех, кто мог его опознать.

Генерал помолчал.

– Что ты хочешь сделать?

– Проверить капитана. Неофициально. Следить за ним. Слушать разговоры. Смотреть, не начал ли он тратить больше обычного. Поговорить с Франческо ещё раз – вдруг капитан что-то сказал пьяный. Усилить патрули на северной дороге и у переправы. Если Фарах Ибрагим жив и в городе – он может попытаться уйти. Но обыскивать квартиру Бьянкини или арестовывать его без доказательств мы не можем. Только наблюдать.

Витторио кивнул.

– Согласен. Действуй тихо. Никаких обысков, никаких прямых вопросов. Только сбор информации. Если деньги у него – он рано или поздно выдаст себя. Если нет – убийца выдаст себя сам. В любом случае Рим ждёт имён и маршрутов. У нас мало времени.

Марко ответил:

– Завтра утром начну с патрулей на переправе. И поставлю человека следить за Бьянкини круглые сутки.

– Докладывай мне лично. Каждый вечер.

Марко вышел из штаба. Вечер уже опускался на город. Фонари зажигались редко, через два дома на третий. Он вернулся в участок, зажёг лампу в кабинете. Разложил карту. Отметил ещё одно место – дом Бьянкини. Провёл линию от переулка к дому. Потом к северной дороге.

Он знал: доказательств пока нет. Только вопросы. Город затих. Марко сидел за столом, глядя на карту. Завтра начнётся новый день. Патрули, разговоры, наблюдение. И, возможно, появится первая настоящая зацепка.

* * *

Ночь была без луны – небо затянуло тонким слоем облаков. Луиджи Бьянкини вышел из квартиры без двадцати пять. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную куртку из грубой шерсти, которую надевал поверх кителя, брюки цвета хаки, заправленные в старые ботинки без шнурков, и холщовую сумку с короткими ручками. Внутри лежала жестяная коробка, обёрнутая сначала в два слоя газеты с объявлениями о продаже мулов, а потом в кусок грубой мешковины от мешков с зерном. Коробку он обмотал ещё и верёвкой.

Дверь закрывал медленно, чтобы не было слышно. Повернул ключ дважды, потом ещё раз потянул ручку вниз, проверяя надёжность. На лестнице останавливался на каждой площадке, прислушиваясь. На втором этаже кто-то кашлял во сне, на первом – тихо поскрипывала колыбель. Больше ничего. Он спустился на улицу и сразу повернул налево, в узкий проход между двумя высокими глиняными заборами. Шёл вдоль стены, ступая на носки, чтобы идти тише.

Первые десять минут пути он двигался знакомыми улочками своего квартала. Прошёл мимо закрытой лавки мясника, где днём всегда стоял запах специй и крови, мимо колодца с деревянным воротом, мимо дома, где на втором этаже всегда горел свет до полуночи – там жила вдова с двумя дочерьми. Никто не выглянул в окно. Никто не должен был его заметить. Город спал.

Через двенадцать минут он вышел к северной границе квартала Меркато. Здесь начиналась зона складов – ряд одноэтажных строений из сырцового кирпича, крытых волнистой жестью, уже покрытой ржавыми пятнами. Между зданиями тянулись пустыри с грудами разбитых ящиков, старыми железными бочками, кучами щебня и обломками досок. Луиджи выбрал четвёртый склад слева – тот, где хранили пустую тару из-под керосина и муки. Днём здесь работали до десяти вечера, разгружали вагоны и грузовики, но после полуночи оставалось пусто. Он знал это место лучше, чем хотелось бы: три недели назад сам приезжал сюда с проверкой, осматривал пломбы на дверях и пересчитывал пустые бидоны.

Подошёл к задней стене с северо-восточной стороны. Присел на корточки, поставил сумку рядом с ногой. Огляделся медленно, поворачивая голову на все стороны. Ни огонька сигареты, ни силуэта патрульного, ни звука шагов. Только далёкий лай собак за рекой да редкий шорох ветра в сухих листьях пальм. Он вытащил свёрток из сумки. Мешковина шуршала едва слышно. Снял её, потом газету. Открыл коробку. Прямоугольные пачки фунтов лежали ровными рядами – триста двадцать пять банкнот по десять фунтов каждая плюс несколько мелких. Он не стал пересчитывать в четвёртый раз. Просто смотрел на них секунду-другую, потом закрыл крышку.

Земля у угла склада оказалась подходящей – здесь когда-то разлили воду из нескольких бочек, и почва осталась рыхлой, почти чёрной. Луиджи достал из внутреннего кармана куртки складной нож с костяной рукояткой. Раскрыл лезвие. Сначала подрезал дёрн аккуратным квадратом тридцать пять на тридцать пять сантиметров. Снял пласт целиком, положил травой вниз на кусок мешковины, чтобы не высох и не потерял цвет. Потом начал копать. Первые двадцать сантиметров шли легко – чистый песок. Дальше началась смесь глины, мелкого щебня и сухих корней. Он работал без спешки: десять движений ножом, потом руками выгребал землю и складывал её на мешковину. Когда яма достигла нужной глубины, он опустил коробку внутрь, прижал её ладонью. Потом начал засыпать обратно: сначала мелкий песок, потом глину с щебнем, сверху – дёрн. Притоптал подошвой ботинка, стараясь распределить давление равномерно, чтобы не оставить глубоких вмятин. Взял обломок доски, валявшийся в пяти метрах, провёл им по поверхности несколько раз, разровнял землю. Получилось почти незаметно: если пройти мимо в двух шагах – просто утоптанная площадка у стены, каких здесь десятки.

Ориентир он решил оставить максимально простым и естественным. В семи шагах от северо-восточного угла склада, прямо под третьей поперечной деревянной балкой крыши, из земли торчала старая чугунная труба – обрезок водостока диаметром десять сантиметров, вкопанный когда-то для отвода дождевой воды. Труба поднималась на сорок пять сантиметров, верх был срезан неровно, с рваными краями. Рядом, в метре пятнадцати к востоку, он положил три плоских камня – два снизу, один сверху, слегка сдвинув, чтобы не выглядели слишком симметрично. Камни были обычные, серо-коричневые, каких на пустыре валялось сотни. Но он запомнил последовательность: три камня у трубы, семь шагов от угла, третья балка сверху. Этого хватит, чтобы вспомнить даже через год.

Он отступил на пять метров, присел на корточки, посмотрел ещё раз под разными углами. Нормально. Без точного указания места рыть здесь никто не станет. А указания не будет. Никто не видел, как он выходил из квартиры. Никто не знал про коробку. Никто не знал, что он вообще куда-то ходил ночью.

В этот момент послышался низкий гул мотора. Далеко, но звук приближался. Луиджи шагнул за угол склада, прижался спиной к кирпичной стене. Свет фар появился через полминуты – два жёлтых луча прорезали темноту, осветили груду бочек, кучу досок, стену. Патрульная машина ехала медленно, прожектор поворачивался из стороны в сторону. Луч скользнул в метре от того места, где он только что закапывал коробку. Луиджи замер, дышал тихо, стараясь не шевелиться. Машина проехала мимо, свернула на северную дорогу в сторону переправы. Звук двигателя постепенно затих.

Он выждал ещё две минуты – на всякий случай. Потом подобрал сумку, газету, мешковину, нож. Всё уложил внутрь. Оглянулся последний раз – площадка выглядела нетронутой. Повернул обратно той же дорогой, какой пришёл.

Обратный путь занял семнадцать минут. Он шёл ещё осторожнее: дважды останавливался, услышав шаги впереди – один раз это был пьяный носильщик, который шатался и бормотал что-то на амхарском, второй раз – просто кошка перебежала дорогу. Ещё раз переждал за углом, пока мимо медленно проехала телега, запряжённая осликом. Когда добрался до своего дома, было уже без десяти два. Дверь открыл тем же ключом, вошёл, заперся на два оборота. Снял куртку и ботинки, повесил всё на крючок у входа. Умыл руки и лицо холодной водой из кувшина. Лёг на кровать в брюках и рубашке. Лежал с открытыми глазами минут пятнадцать, глядя в потолок. Потом уснул.

Утро началось с привычных звуков: хлопанье дверей в подъезде, крики торговцев на базаре, далёкий гудок грузовика, везущего товар на склады. Луиджи проснулся в семь десять. Умылся, побрился, глядя в треснутое зеркало над раковиной.

В штабе провёл утро по расписанию: утреннее совещание в восемь тридцать, короткий доклад о ночных патрулях – ничего примечательного, листовок не обнаружено, подозрительных перемещений тоже. Потом пошёл в канцелярию, подписал четыре рапорта, ответил на запрос из Асмэры по поводу недостачи керосина на складе. Никто не задавал вопросов про ту ночь.

Вечером, без двадцати восемь, он пришёл в забегаловку «У Франческо». Сел за угловой столик. Заказал граппу. Выпил первую стопку медленно, глядя в пожелтевшую стену напротив. Потом вторую. Франческо поставил следующий стакан без слов, только кивнул. К половине девятого подсели двое лейтенантов из его роты – те же, что приходили последние недели. Разговор потёк привычный: жара, которая не даёт спать даже ночью, обещания из Рима о скором пополнении личного состава, анекдот про новобранца из Палермо, который пытался торговаться с верблюдом. Луиджи кивал, иногда вставлял короткую реплику, посмеивался там, где смеялись остальные.

К десяти забегаловка почти опустела. Картежники собрали карты и ушли, чиновник из налоговой спал, уронив голову на сложенные руки. Луиджи заказал ещё одну порцию арака. Выпил половину, оставил стакан на столе. Франческо подошёл, протёр стойку тряпкой.

– Как обычно, капитан?

– Как обычно, – ответил Луиджи и положил на стойку ровно столько монет, сколько платил последние полтора месяца.

Вышел на улицу в одиннадцать ноль семь. Повернул в сторону дома. Прошёл мимо того самого переулка за Меркато. Добрался до квартиры в двадцать минут двенадцатого. Запер дверь. Снял китель, повесил на спинку стула. Лёг на кровать. За окном было тихо. Завтра будет новый день – патрули, рапорты, граппа в забегаловке. И тишина. Пока тишина.

Он закрыл глаза. Три камня у трубы. Семь шагов от угла. Третья балка. Деньги были надежно спрятаны.

Глава 22

В июне 1938 года, спустя несколько дней после покушения, в военном госпитале Нанкина наступил момент, которого ждали и боялись одновременно. Утро выдалось душным, воздух в коридорах казался густым от запаха карболки и эфира. Медицинская сестра, дежурившая у палаты, заметила изменение в ритме дыхания пациента ещё до того, как монитор показал спад. Врачи собрались быстро – старший хирург, два ассистента, специалист по переливанию крови. Они ввели адреналин, сделали искусственное дыхание, массировали грудную клетку. Всё тщетно. Сердце остановилось в девять часов сорок семь минут. Последний вздох вышел слабым, почти неслышным.

Старший хирург снял перчатки, бросил их в таз. Он вышел в коридор, где уже ждали двое из особого отдела и представитель Чэнь Гофу – молодой человек в штатском костюме с аккуратно зачёсанными волосами. Хирург сказал коротко:

– Главнокомандующий скончался от массивной кровопотери и последующего шока. Официальное время смерти – девять сорок семь.

Представитель кивнул, записал в блокнот. Он не стал задавать вопросов. Через пять минут сообщение ушло по закрытому каналу в резиденцию Чэнь Гофу.

Чэнь Гофу находился в своём кабинете на втором этаже дома в квартале Сяньлинь. Он сидел за столом, перед ним лежали подготовленные тексты: проект траурного обращения, список членов временного совета, черновик приказа по армии и гарнизонам. Когда вошёл адъютант с запиской, Гофу даже не поднял взгляд сразу – он дочитал абзац. Потом развернул бумагу, прочёл одну строку и отложил лист в сторону.

– Когда именно?

– Девять сорок семь, господин.

Гофу встал. Прошёл к карте на стене – карте Китая с отмеченными провинциями, железными дорогами и основными гарнизонами. Он смотрел на неё минуту, потом повернулся к адъютанту.

– Собери всех. Лифу, Хэ Инциня, Чэнь Чэна, представителей банка и прессы. Через час здесь. Никто не уезжает из города до моего распоряжения.

Адъютант вышел. Гофу вернулся к столу, взял телефонную трубку и набрал номер брата.

– Лифу. Он умер. Начинаем.

В течение следующего часа резиденция заполнилась людьми. Хэ Инцинь прибыл первым – в полной форме, с орденами, с неподвижным лицом. За ним Чэнь Чэн – он вошёл быстрым шагом, но остановился у двери, словно проверяя, кто уже внутри. Бай Чунси не приехал лично – от него пришла телеграмма из Гуанси: «Жду указаний по дальнейшим действиям». Остальные – военные атташе, чиновники министерства финансов, редакторы главных газет – расселись по стульям вдоль стен.

Чэнь Гофу вышел из внутреннего кабинета в половине одиннадцатого. Он был в тёмном костюме, без орденов, только значок партии висел на лацкане. Он начал говорить:

– Главнокомандующий Чан Кайши скончался сегодня утром от ран, полученных при злодейском покушении. Страна потеряла вождя, но не потеряла управление. Воля главнокомандующего ясна: сохранять единство, укреплять государство, продолжать строительство. В соответствии с его последними распоряжениями власть переходит к временному совету национального правительства. Я беру на себя обязанности председателя совета и главнокомандующего вооружёнными силами до созыва пленума Центрального исполнительного комитета партии.

Он сделал паузу. Никто не перебивал.

– Хэ Инцинь остаётся начальником генерального штаба. Чэнь Чэн – командующим сухопутными войсками и гарнизонами центрального региона. Бай Чунси сохраняет командование гуансийскими дивизиями и получает полномочия по юго-западному направлению. Министерство финансов продолжает работу под моим прямым контролем. Все приказы, подписанные до сегодняшнего дня от имени главнокомандующего, остаются в силе.

Хэ Инцинь встал.

– Армия примет это. Гарнизоны уже получили инструкции сохранять дисциплину и порядок. Смотр в 16-й армии завтра проведу лично.

Чэнь Чэн добавил:

– Войска в провинциях останутся на местах. Мы сообщим командирам сегодня к вечеру.

Гофу кивнул.

– Пресса. Завтра утром все газеты выходят с одним текстом. Заголовок: «Скончался главнокомандующий Чан Кайши. Национальное правительство продолжает дело единства и строительства». Ниже – мой портрет и фотография Чана из последних смотров. Текст обращения зачитаю сейчас.

Он развернул лист.

'Граждане Китая! Солдаты и офицеры! Сегодня мы понесли тяжёлую утрату. Главнокомандующий национальными вооружёнными силами, председатель национального правительства Чан Кайши пал жертвой подлого злодеяния. Его жизнь оборвалась, но его дело живёт. Мы продолжаем путь к сильному, единому Китаю. Единство, дисциплина, порядок – вот наш ответ. Временный совет национального правительства берёт на себя руководство страной. Мы выполним заветы главнокомандующего. Будущее будет за нами.

Чэнь Гофу, председатель временного совета национального правительства.'

Он сложил бумагу.

– Это пойдёт по всем каналам. Радио начнёт передачу через час. Телеграммы в провинции отослать немедленно.

Редакторы записывали. Один из них спросил:

– Господин председатель, будет ли объявлено о трауре?

– Да. Национальный траур – тридцать дней. Флаги на половине мачты. Запрет увеселительных мероприятий. Все театры, кино, публичные собрания отменяются – только траурные митинги. Похороны – через три дня в Нанкине. Мавзолей подготовить на территории военного кладбища. Почётный караул – от всех столичных дивизий.

Чэнь Лифу, сидевший справа от брата, добавил:

– Особый отдел обеспечит порядок в городе. Любые попытки беспорядков или распространения ложных слухов повлекут за собой немедленный арест. Мы не допустим смуты.

Совещание продолжалось ещё сорок минут. Обсудили порядок передачи дел, контроль над складами вооружения и казённых запасов, распределение американских кредитов (первые транши уже шли). Когда люди начали расходиться, Гофу остался с братом и Хэ Инцинем.

– Бай Чунси может начать собирать сторонников, – сказал Хэ.

– Пусть попробует, – ответил Гофу. – Мы уже отправили ему подтверждение полномочий. Если начнёт собирать совещания без нашего ведома – объявим нарушением дисциплины. Но пока он ждёт. Ему нужны деньги на содержание дивизий.

Хэ кивнул.

– Армия примет тебя. Пока примет.

Гофу посмотрел на карту.

– На сегодня обсуждений достаточно. Я соберу совещание, когда потребуется.

К вечеру новость разошлась по Нанкину. Улицы заполнились людьми – кто-то плакал, кто-то просто стоял молча. Радиоприёмники в чайных передавали обращение. Голос диктора звучал торжественно, без дрожи.

На следующий день газеты вышли с новостями. «Центральная ежедневная газета», «Шэньбао», «Дагунбао» – все с одинаковым макетом: чёрная рамка вокруг первой полосы, портрет Чана в траурной кайме, ниже – портрет Чэнь Гофу в форме с подписью «Временный председатель национального правительства». Текст обращения занимал половину страницы. Ниже – список членов временного совета: Чэнь Гофу (председатель), Хэ Инцинь (военные дела), Чэнь Чэн (сухопутные войска и гарнизоны), Бай Чунси (юго-западное направление), Сун Цзывэнь (финансы), Кун Сянси (экономика) и ещё несколько фигур второго плана.

В провинциях новость дошла с опозданием в несколько часов. В Чанша губернатор собрал чиновников в зале администрации. Прочитал телеграмму вслух. Закончил:

– Приказ временного совета: сохранять порядок, продолжать работу по укреплению провинции. Траур объявлен с сегодняшнего дня.

В Куньмине генерал Лун Юнь прочитал сообщение за завтраком. Отложил газету.

– Чэнь Гофу… Посмотрим, сколько он продержится.

В Гуанси Бай Чунси собрал штаб. Прочитал телеграмму от Гофу. Ответил коротко: «Принимаю к исполнению. Жду дальнейших указаний».

По стране начались траурные мероприятия. В Нанкине на центральной площади установили помост, задрапированный чёрным сукном. Каждый день в полдень звучал траурный марш – оркестр играл медленно, солдаты стояли в карауле с опущенными винтовками. Граждане приходили класть цветы – белые хризантемы, ветки ивы. Школьники выстраивались в колонны, учителя читали биографию Чана.

В Шанхае местные власти организовали мемориальные собрания в концессиях. Банки закрылись на полдня. Торговцы вывесили чёрные ленты на витрины.

Чиновники работали круглосуточно – сортировали документы, составляли описи. Временный совет заседал ежедневно в бывшем здании военного министерства. Гофу председательствовал. Решения принимались быстро: усилить цензуру, ускорить набор в гарнизоны, запросить дополнительные поставки через Гонконг.

Через два дня состоялось официальное прощание. Гроб стоял в большом зале военного училища. Почётный караул – по двое от каждой дивизии. Офицеры проходили один за другим, отдавали честь. Солдаты – в строю, без оружия. Гофу стоял у изголовья в полной форме. Рядом – Лифу, Хэ Инцинь, Чэнь Чэн. Бай Чунси прислал делегацию из десяти офицеров.

Похороны провели на следующий день. Процессия прошла по главным улицам Нанкина. Впереди – оркестр, за ним – гроб на лафете, запряжённом шестью лошадьми. По бокам – солдаты с факелами. За гробом – Гофу, члены совета, генералы, дипломаты. Толпы стояли вдоль тротуаров – молчаливые, с непокрытыми головами. Когда процессия прошла, многие опускались на колени.

Мавзолей на военном кладбище был простым – гранитный саркофаг под навесом. Гроб опустили под салют из ста одного орудийного выстрела. Гофу произнёс короткую речь:

– Здесь покоится тело великого сына Китая. Его дух остаётся с нами. Мы выполним его завет.

После похорон Гофу вернулся в резиденцию. Вечером собрал узкий круг – Лифу, двух доверенных генералов, представителя банка.

– Американцы ждут подтверждения. Визит остаётся в силе. Я еду, как планировалось. Мандат теперь мой собственный. Подготовьте письма Рузвельту и Госдепартаменту: Китай продолжает путь строительства под руководством временного совета.

Лифу кивнул.

– Уже отправляем. Они ответили вчера – выражают соболезнования, подтверждают готовность к переговорам.

Гофу посмотрел на карту.

– Казна нуждается в деньгах срочно. Если американцы дадут деньги – укрепим позиции. Если нет…

Он не закончил. Все понимали.

В следующие дни временный совет работал без остановки. Приказы шли в дивизии и гарнизоны: сохранять дисциплину, не допускать самостоятельных собраний без приказа центра. Пресса печатала сводки – награждения, призывы к единству, сообщения о работе по восстановлению порядка. Слухи о возможных переворотах пресекались арестами. Особый отдел докладывал ежедневно: пока всё было тихо.

Чэнь Гофу спал по четыре часа в сутки. Утром получал сводки из провинций. Днём проводил заседания. Вечером – встречи с генералами. Он понимал: власть временная. Но каждый день, который проходил без открытого вызова, укреплял его позицию.

Июнь шёл своим чередом. Страна хоронила вождя и искала нового. В Нанкине флаги оставались на полумачте. А в городах и уездах продолжали работать учреждения.

* * *

Раннее утро в Нанкине выдалось душным даже до восхода солнца. В резиденции Чэнь Гофу на втором этаже кабинета уже горел свет. Чэнь Лифу вошёл без доклада – как всегда, когда дело касалось только их двоих. Он был одет в лёгкий серый костюм, воротник рубашки застёгнут до последней пуговицы. Гофу сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с последними телеграммами из провинций, список членов делегации и расписание перелёта. На краю стола стояла чашка остывшего чая и трубка, из которой ещё поднималась тонкая струйка дыма.

Лифу закрыл дверь и сразу сел напротив.

– Пришли сводки за ночь. Всё хорошо. В Шанхае и Ханькоу порядок. Бай Чунси прислал очередное подтверждение лояльности, но опять напомнил о необходимости средств на дивизии Гуанси. Ничего нового.

Гофу кивнул, не отрываясь от бумаг.

– Пусть напоминает. Деньги пойдут только после того, как американцы подтвердят транш. Иначе каждая копейка сейчас на счету.

Лифу откинулся на спинку стула и продолжил:

– Ты вылетаешь послезавтра утром. Маршрут через Гонконг, потом через океан. А я остаюсь здесь и беру всё на себя. Особый отдел, цензура, ежедневные доклады от Хэ Инциня и Чэнь Чэна. Никто не войдёт в этот кабинет без моего согласия. Любые телеграммы, которые идут в обход центра, будут перехватываться. Если кто-то из командиров начнёт собирать людей без приказа – ты узнаешь первым, я сразу же доложу.

Гофу отложил папку и посмотрел на брата.

– Именно это я и хотел услышать. Пока меня нет, твоё слово равно моему. Совет уже предупреждён. Аресты нелояльных я распорядился проводить без промедления, но только с твоим одобрением. Газеты печатают исключительно то, что мы пропустим. Радио передаёт только официальные сообщения. Никаких вольностей.

Лифу кивнул.

– Враги вряд ли решатся на открытый шаг именно сейчас. Страна ещё в трауре, армия в растерянности, пресса под полным контролем. Они выждут. А вот когда ты вернёшься с кредитами – вот тогда начнётся настоящее движение. Деньги изменят всё. Бай Чунси, Лун Юнь, даже некоторые из наших генералов сразу вспомнят о своих интересах. Если кто-то решит, что может откусить больше, чем ему отмерено, – тогда и проявятся настоящие намерения.

Гофу постучал пальцами по столу.

– Поэтому я и оставляю тебя. Держи руку на всём: казна, склады, гарнизоны. Если слухи о перевороте только начнутся – сразу же пресекать всё немедленно. Американцы не дадут ни доллара, если услышат о разброде.

Они замолчали. Гофу допил остывший чай и поставил чашку.

– Я еду не только за кредитом. Рузвельт должен увидеть, что Китай остаётся единым. Что правительство работает без сбоев. Без этой помощи мы не продержимся до зимы.

– Всё понимаю, – ответил Лифу. – Но если вдруг…

В этот момент телефон на столе зазвонил резким, настойчивым сигналом. Гофу взял трубку.

Секретарь на другом конце произнёс быстро:

– Господин председатель, на проводе Вашингтон. Президент Соединённых Штатов господин Рузвельт лично.

Гофу выпрямился в кресле. Лифу остался сидеть, но подался чуть вперёд.

– Соединяйте.

Щелчок линии, затем голос переводчика в Вашингтоне начал передавать слова президента. Рузвельт заговорил медленно, с расстановкой, чтобы переводчик успевал.

– Господин Чэнь Гофу, я звоню, чтобы передать вам и всему китайскому народу самые искренние соболезнования от имени американского народа и от себя лично. Кончина господина Чан Кайши – это огромная утрата. Он был выдающимся руководителем, который возглавил сопротивление вражеской агрессии. Его вклад в дело свободы и независимости Китая останется в истории. Мы разделяем вашу скорбь в эти тяжёлые дни.