Текст книги "Я - Товарищ Сталин 15 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

1 июня 1938 года. Нанкин. Район к северо-западу от города, позиции 74-й дивизии.

Утро выдалось безветренным. Туман, висевший над полем с рассвета, рассеялся к восьми часам, открыв чистое небо. Площадка для смотра была выровнена до последней кочки: земля утоптана, пыль прибита водой из шлангов. По периметру стояли посты военной полиции – чёрные ремни через плечо, винтовки с примкнутыми штыками.

Дивизия стояла в полном составе. Двенадцать тысяч восемьсот двадцать человек выстроились ровными линиями: первая шеренга на правом фланге, за ней вторая, третья – до дальнего края поля. Штыки блестели. Флаги с синим небом и белым солнцем висели неподвижно. Офицеры в начищенных фуражках замерли у своих мест.

Чан Кайши прибыл точно в девять тридцать. Открытый «Бьюик» въехал по грунтовой дороге, сопровождаемый двумя мотоциклами с пулемётами на колясках. Машина остановилась у деревянной трибуны, обитой зелёным сукном. Водитель заглушил двигатель. Чан вышел первым. Он оглядел построение одним взглядом.

Командир дивизии, генерал-майор Ван Чжунлян, шагнул вперёд и отсалютовал.

– Господин главнокомандующий, 74-я дивизия построена для смотра. Личный состав – двенадцать тысяч восемьсот двадцать человек. Вооружение и обмундирование в наличии согласно штату. Готовы к осмотру.

Чан кивнул.

– Начинайте.

Ван повернулся к войскам.

– Смир-р-рно!

Ряды вытянулись. Чан поднялся на трибуну. За ним – адъютанты, Хэ Инцинь и двое офицеров особого отдела. Он встал в центре, положил руки на перила.

– Товарищи! – голос разнёсся над полем через расставленные рупоры. – Сегодня я вижу дивизию, которая выдержала тяжёлые испытания и сохранила силу. Это значит, что армия жива. Мы продолжаем борьбу. Помощь от союзников близка. Мы её получим.

Он сделал паузу. Тишина стояла абсолютная.

– Покажите, на что вы способны.

Ван отдал команду. Первый батальон отделился и пошёл в марш-бросок – две тысячи метров с полной выкладкой. Солдаты бежали ровным темпом. Чан смотрел через бинокль. Когда батальон вернулся без отстающих, он кивнул.

– Хорошо. Теперь я хочу увидеть артиллерию.

Два дивизиона 75-мм орудий выкатили на позиции. Расчёты стояли у лафетов. Чан спустился, подошёл к ближайшему орудию. Провёл рукой по стволу, проверил прицел.

– Когда получали?

– В апреле, господин. Из партии через Гонконг.

– Сделайте два холостых залпа.

Орудия выстрелили подряд. Два хлопка, вспышки, дым. Эхо ушло за холмы.

Чан удовлетворённо кивнул.

– Теперь пехота. Штыковой бой.

Два взвода вышли в центр. Сошлись врукопашную с учебными винтовками. Послышались удары прикладов, выкрики, быстрые перемещения. Чан стоял в стороне, наблюдая. Когда один солдат красиво парировал и контратаковал, уголки его губ дрогнули в одобрении.

Смотр продолжался. Чан прошёл вдоль нескольких шеренг. Останавливался, спрашивал коротко:

– Откуда ты родом?

– Из Хунани, господин.

– Сколько служишь?

– Три года.

Он кивал и шёл дальше.

Через сорок минут подошло время фотографии. Фотографы расставили аппараты. Чан встал в центр. Справа – Хэ Инцинь, слева – Ван Чжунлян. Позади – офицеры и флаг. Сделали несколько снимков.

– Теперь фото с солдатами.

Привели двадцать человек из первой роты. Чан встал среди них, положил руку на плечо ближайшему. Щёлкнули затворы.

После фотографий началось награждение. Адъютант принёс коробки с орденами. Чан вызывал поимённо. Первым – командир роты, отличившийся при обороне переправы. Приколол орден, пожал руку.

– Продолжай служить так же.

Потом – младший лейтенант, вынесший раненого под огнём. Потом – рядовой, уничтоживший вражеский пулемёт.

Каждый получал награду под вспышками фотокамер. Когда остался последний – солдат, захвативший знамя в ночной вылазке, – Чан приколол орден и сказал громко:

– Вы – те, кто держит фронт. Пока вы стоите – стоит Китай.

Он повернулся к строю, поднял руку. Дивизия ответила криком:

– Главнокомандующему – слава!

Чан спустился с трибуны. Решил пройти ещё раз вдоль передней шеренги – посмотреть на лица вблизи. Адъютанты следовали в трёх шагах позади. Он шёл медленно, глядя в глаза солдатам.

На уровне пятой роты, примерно посередине шеренги, стоял рядовой среднего роста. Лицо обычное, мундир как у всех. Когда Чан поравнялся с ним, солдат шагнул вперёд – резко. В правой руке мелькнуло лезвие. Нож – короткий, армейский, с чёрной рукоятью.

Удар пришёлся в левую сторону шеи, снизу вверх. Лезвие вошло глубоко. Кровь ударила струёй – яркая, пульсирующая. Чан инстинктивно прижал левую руку в перчатке к ране. Перчатка мгновенно стала алой. Он сделал полшага назад, глаза расширились.

Солдат ударил второй раз – в грудь. Лезвие скользнуло по рёбрам, разрезав ткань френча. Третий удар не дошёл – адъютант справа бросился вперёд, сбил нападавшего ударом приклада в лицо. Второй адъютант выхватил пистолет и выстрелил дважды в упор. Пули вошли в голову и грудь. Тело рухнуло в пыль, нож выпал из разжавшихся пальцев.

Всё произошло за четыре секунды.

Крик разнёсся по рядам. Кто-то из солдат дёрнулся вперёд, но офицеры уже кричали:

– Стоять! На месте!

Хэ Инцинь подбежал первым. Схватил Чана под локти.

– Господин!

Чан стоял, прижимая руку к шее. Кровь текла между пальцами, капала на землю, на сапоги. Лицо побелело. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но вышел только хрип. Глаза закатились. Колени подогнулись.

Адъютанты подхватили его под руки, не дали упасть. Ван Чжунлян кричал в рупор:

– Медицинскую команду! Быстро! К машине главнокомандующего!

Чана понесли к «Бьюику». Усадили на заднее сиденье, голова откинулась на спинку. Кровь продолжала течь, пропитывая воротник и сиденье. Водитель рванул с места. Машина помчалась в город, поднимая столб пыли. За ней – мотоциклы и грузовик охраны.

В военном госпитале Нанкина хирурги ждали уже десять минут – их вызвали по телефону сразу после первого выстрела адъютанта. Чана внесли на носилках в операционную. Рана на шее оказалась серьёзной: повреждена яремная вена, артерия задета, но не перерезана полностью. Кровотечение остановили зажимами и швами. Перелили две банки крови из запаса. Старший хирург вышел к Хэ Инциню, стоявшему в коридоре.

– Жив. Но без сознания. Потеря крови критическая. Перелом основания черепа исключён. Минимум двое суток – и тогда будет ясно, выйдет ли он из комы. Пока дышит сам, но состояние тяжёлое.

Хэ Инцинь кивнул. Он стоял с каменным лицом.

– Никто не входит без моего разрешения. Охрана у дверей круглосуточно.

Вечером в резиденции Чана собрались Хэ Инцинь, Чэнь Чэн и Бай Чунси. Они стояли в кабинете у стола, на котором лежали свежие сводки. Никто не садился.

Хэ Инцинь заговорил первым:

– Официально: главнокомандующий ранен злодейским ударом, но находится под наблюдением врачей и продолжает руководить. Газеты выйдут завтра с этим текстом. Фотографию сделаем послезавтра – его в постели, с повязкой, но с поднятой рукой.

Чэнь Чэн кивнул.

– Армия должна видеть, что центр власти не дрогнул. Смотры продолжаем по графику. Следующий будет через десять дней. Я приеду лично.

Бай Чунси добавил:

– В Гуанси уже знают. Люди встревожены, но дисциплина держится. Нужно срочно дать понять, что приказы идут от имени главнокомандующего. Никаких пауз.

Хэ Инцинь посмотрел на присутствующих.

– Он не говорил после удара. Ни слова. Врач сказал – возможно, голосовые связки задеты. Или шок. Если не очнётся через двое суток… будем решать, как объявлять регентство. Но пока – ни слова о коме. Только «тяжёлое состояние, но под контролем».

Они замолчали. За окном пошёл дождь – тяжёлые капли застучали по крыше и подоконнику.

В городе слухи распространялись мгновенно. Кто-то шептался о японском шпионе. Кто-то – о коммунисте в рядах. Кто-то – о мести за Шанхай. Но официальные сообщения были едины: главнокомандующий жив, ранен, но руководит страной.

Через пару дней газеты вышли с крупными заголовками: «Злодейское покушение на главнокомандующего. Чан Кайши ранен, но остаётся на посту». Под фотографией – Чан в постели, глаза закрыты, шея в бинтах, правая рука поднята в приветствии (руку придерживал адъютант за кадром).

Июнь начался с крови. Но государственная машина продолжала двигаться – даже без того, кто должен был быть за рулём.

* * *

2 июня 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь. Кабинет на втором этаже.

Утро следующего дня после покушения выдалось пасмурным. Небо закрывали низкие серые облака, но дождя не было. Чэнь Гофу сидел за столом в кресле с высокой спинкой. Перед ним лежала стопка свежих газет – все с одинаковыми заголовками крупным шрифтом: «Злодейское нападение на главнокомандующего», «Чан Кайши ранен, но держит управление в руках», «Армия сохраняет верность».

Чэнь Лифу вошёл без стука. Он закрыл дверь, подошёл к столу и сел напротив брата. Положил на край стола тонкую папку с донесениями, полученными за ночь.

Гофу поднял взгляд от газеты.

– Читал сводки из госпиталя?

Лифу кивнул.

– Читал. Ночь прошла без изменений. Дышит сам. Сердце работает стабильно. Кровь перелили ещё раз под утро. Врачи говорят: ближайшие двадцать четыре часа решат, выйдет ли он из бессознательного состояния. Пока ответа нет.

Гофу отодвинул газету в сторону.

– Никто из нас этого не планировал.

Лифу коротко кивнул.

– Никто. Ни один наш человек не был в той роте. Ни один не знал солдата, который ударил. Особый отдел уже проверил: это рядовой из Хунани, служил три года, до вчерашнего дня никаких замечаний не было. Ни связей с японцами, ни с красными, ни с кем-то из наших противников. Просто… взял и сделал это.

Гофу провёл ладонью по краю стола.

– И сделал в тот момент, когда Чан стоял среди солдат. Без охраны ближе трёх шагов. Без кольца вокруг. Он сам решил пройти вдоль шеренги в последний раз. Сам.

Лифу открыл папку, вытащил один лист.

– Допрос адъютантов и Ван Чжунляна закончен час назад. Никто не заметил движения ножа заранее. Солдат шагнул вперёд ровно в ту секунду, когда Чан поравнялся с ним. Всё произошло слишком быстро. Четыре секунды – и всё.

Гофу посмотрел на брата.

– Мы хотели, чтобы он ослаб. Мы готовили другое. Медленное. Контролируемое. Через деньги, через назначения, через американцев. А теперь… теперь он лежит там, и никто не знает, откроет ли глаза завтра.

Лифу сложил руки на столе.

– И это меняет всё. Визит в Америку назначен на 14 июня. Двенадцать дней осталось. Рузвельт ждёт. Госдепартамент готовит программу. Банкиры уже назначили встречи. Если Чан не сможет поехать – поездка либо отменяется, либо кто-то едет вместо него.

Гофу помолчал.

– Отменять нельзя.

– Согласен. Отмена будет означать, что Китай в кризисе. Что центр власти парализован. Американцы сразу начнут искать других адресатов. Гуансийцы, юньнаньцы, шанхайские группы – все они уже шлют телеграммы в Вашингтон через свои каналы. Если мы не покажем, что линия преемственности сохраняется, кредиты уйдут в другие руки.

Гофу взял со стола чашку с чаем. Сделал глоток.

– Значит, ехать необходимо. И ехать должен кто-то, кого Рузвельт знает. Кто уже встречался с их людьми. Кто подписывал предыдущие контракты.

Лифу посмотрел прямо на брата.

– Это ты.

Гофу поставил чашку обратно.

– Да. Я.

– Ты встречался с их представителями в Шанхае и Гонконге. Твоё имя стоит под половиной документов по поставкам оружия за последние два года. Ты разговаривал с людьми из State Department ещё в тридцать шестом. Если поедешь ты – они воспримут это как продолжение действующего курса. Не как переворот.

Гофу кивнул.

– Но официально я не могу представлять главнокомандующего. Пока он жив – только он глава правительства и армии. Значит, нужно объявить, что я еду по его прямому поручению. С его мандатом. С письмом, подписанным им… или хотя бы подготовленным от его имени.

Лифу открыл папку на другой странице.

– У нас есть образцы его подписи. Адъютанты знают, как он пишет отдельные распоряжения. Можно подготовить документ задним числом – датировать 31 мая. Там будет сказано, что в случае невозможности личного участия Чан Кайши уполномочивает Чэнь Гофу вести переговоры в Вашингтоне от имени национального правительства. Хэ Инцинь и Чэнь Чэн подпишут как свидетели. Они уже понимают, что без американских денег армия не продержится даже до осени.

Гофу задумался.

– Хэ Инцинь согласится?

– Он уже согласился утром. Разговаривал с ним по телефону в шесть часов. Сказал, что видит в этом единственный способ сохранить видимость непрерывности власти. Чэнь Чэн тоже. Они боятся, что если визит сорвётся – Бай Чунси или кто-то из южных генералов начнёт действовать самостоятельно.

Гофу откинулся в кресле.

– Хорошо. Тогда я еду. 14 июня. С той же программой. Встреча с Рузвельтом, переговоры, ужин, банкиры, контракты. Всё будет по составленному плану. Но параллельно нужно решить, что происходит здесь, в Нанкине.

Лифу кивнул.

– Здесь остаюсь я.

– Именно это я и хотел предложить. Ты берёшь на себя контроль над тем, что будет происходить в ближайшие недели. Если Чан выживет – мы просто говорим, что я выполнял его поручение. Если нет…

Лифу закончил фразу:

– Если нет – никто не должен захватить власть быстрее нас.

Гофу посмотрел на брата.

– Кто может попытаться?

– Первыми – Хэ Инцинь и Чэнь Чэн. Они сейчас ближе всех к этому. У них армия. У них штаб. Если они объявят регентский совет или временное руководство – многие генералы их поддержат. Просто потому, что привыкли видеть их рядом с Чаном.

– Бай Чунси?

– Бай тоже. Он уже телеграфировал из Гуанси – спрашивает, как здоровье главнокомандующего и кто отдаёт приказы. Если дать ему паузу – он двинет свои дивизии ближе к Чанша. Под предлогом «защиты тыла».

Гофу постучал пальцами по подлокотнику.

– Значит, первое – держать госпиталь под контролем. Только наши врачи и наши люди в охране. Второе – ежедневные бюллетени о состоянии. Всегда передавать одно и то же: «стабильно тяжёлое, но без ухудшений, главнокомандующий продолжает руководить через штаб». Третье – смотры продолжать. Пусть Чэнь Чэн или Хэ Инцинь ездят по дивизиям. Пусть раздают ордена от имени Чана. Пусть солдаты видят, что ситуация контролируется.

Лифу добавил:

– Четвёртое – особый отдел. Нужно, чтобы он смотрел за всеми, кто начнёт собирать совещания без нашего ведома. Аресты только по нашей команде. Никаких самостоятельных действий. Пятое – пресса. Все газеты должны выходить с одним текстом. Никаких слухов о смерти. Никаких намёков на борьбу за власть.

Гофу кивнул.

– Шестое – американское посольство. Нужно, чтобы они получали информацию только от нас. Пусть знают, что я выезжаю с мандатом Чана. И последнее – это деньги. Как только первые транши начнут поступать – они должны идти через наши каналы. Министерство финансов уже предупреждено. Банк Китая тоже.

Лифу закрыл папку.

– Если Чан умрёт до 14 июня – мы объявим траур после твоего возвращения. Не раньше. Объявим, что он скончался от последствий ранения уже после того, как ты подписал соглашения. Тогда кредиты и контракты уже будут на нашей стороне. А внутри страны мы скажем, что власть переходит к временному совету национального правительства. И возглавит его тот, кого поддержит большинство корпусных командиров.

Гофу посмотрел на фотографию в газете.

– А если он очнётся?

– Тогда мы продолжаем работать как раньше. Он слаб. Он ранен. Он будет зависеть от тех, кто рядом. А рядом будем мы. Ты вернёшься с деньгами и оружием. Он не сможет отказаться от нашей помощи. Не сейчас.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и два стакана. Налил немного в каждый.

– За ближайшие двенадцать дней.

Лифу взял стакан.

– За них. И за то, чтобы всё прошло по нашему плану.

Они выпили. Коньяк оставил тёплое послевкусие.

Гофу вернулся к столу.

– Собери мне список людей, которые поедут со мной. Секретари, переводчики, военные атташе, представители банка. Все должны быть наши. Или хотя бы проверенные.

Лифу кивнул.

– Уже готовлю. Ещё нужно подготовить текст выступления для Рузвельта. Чтобы звучало так, будто говорит Чан. Патриотизм, единство, борьба с агрессором, благодарность Америке.

– Сделаем. И ещё одно. Если в госпитале ему станет хуже – сразу сообщи мне. Даже если это будет ночью. Я должен знать раньше остальных.

– Конечно.

Лифу поднялся.

– Я поеду в штаб. Поговорю ещё раз с Хэ Инцинем. Нужно убедиться, что он не начнёт собирать генералов без нас.

Гофу кивнул.

– А я займусь письмом с мандатом. К вечеру оно должно быть готово. Подпись поставим сегодня.

Лифу взял папку.

– До вечера. Если что-то изменится в госпитале – пришлю записку через обычный канал.

– Хорошо.

Лифу вышел. Дверь закрылась.

Гофу остался один.

Открыл ящик стола. Достал чистый лист бумаги. Взял ручку. Начал писать черновик письма.

«Я, Чан Кайши, главнокомандующий национальными вооружёнными силами и председатель национального правительства, в связи с временным ухудшением состояния здоровья уполномочиваю Чэнь Гофу…»

Он писал медленно. Взвешивал каждое слово.

За окном облака стали ещё ниже. Армия ждала. Американцы ждали. Июнь только начинался, и каким он будет – никто ещё не знал.

Глава 17

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошла неделя с ареста Ахмеда, Али и Таддесе. Трое сидели по отдельности, каждый в своей камере, и каждый день их выводили на допросы. Марко менял тактику: иногда говорил спокойно, почти по-дружески, предлагал сигарету, иногда повышал голос и хлопал ладонью по столу, иногда просто молчал, глядя в упор. Но результат не менялся.

Таддесе повторял историю про больную мать в деревне, про десять—пятнадцать талеров за рейс, про то, что думал, будто это просто торговля, уклонение от налогов. Ахмед твердил, что получал сумки и передавал их дальше, никогда не открывая, никогда не спрашивая, кто придёт за ними. Али добавлял детали: мол, деньги приносили ему на хранение, а он просто считал и ждал. Ни один не назвал ни одного нового имени. Сомалиец со шрамом на щеке оставался тенью – приходил один раз, нанял, исчез.

Марко проводил ночи в кабинете. Свет керосиновой лампы падал на стол, заваленный уликами: пачки фунтов в банковских обёртках, тетради с аккуратными столбцами цифр, конверты с координатами на английском, револьвер «Наган», кинжал с потемневшей рукоятью. Он перечитывал записи, рисовал схемы связей, пытался найти хоть одну зацепку, которая выведет дальше по цепочке. Ничего. Всё обрывалось на Ахмеде и Али. Выше – пустота.

Он думал о вариантах. Но генерал уже трижды вызывал его за последние дни. Каждый раз один и тот же разговор: Рим ждёт имён, маршрутов, доказательств, что деньги идут прямо на формирование отрядов у границы. Маршал ди Монтальто звонил лично. Время уходило. Если в ближайшие дни ничего не произойдёт, придётся оформить дело на троих как на мелких исполнителей и отправить в лагерь под Асмэрой. Сеть останется жить и продолжит свою подрывную деятельность.

Марко вышел на крыльцо участка поздно ночью. Город спал. Только редкие патрульные машины проезжали по главной улице, да где-то вдалеке лаяли собаки. Он вернулся в кабинет, зажёг ещё одну сигарету и снова открыл тетрадь. Завтра будут новые допросы. И снова то же самое.

В тот же вечер, в другом конце города, капитан Луиджи Бьянкини сидел за угловым столом в забегаловке «У Франческо». Место было тесное, с низким потолком, наполненное табачным дымом. Стены глиняные, когда-то покрашенные белой краской, теперь пожелтевшие и местами облупившиеся. На полках за стойкой стояли бутылки: местный арак в мутных стеклянных бутылках, итальянская граппа, несколько бутылок дешёвого красного вина из Тосканы. Две керосиновые лампы горели на стенах, одна электрическая висела над стойкой – генератор сегодня работал, и свет был относительно ярким.

За столами сидели в основном свои. Двое солдат из гарнизона играли в карты, громко споря о каждой взятке. Чиновник из налоговой службы пил один, уставившись в стену. Механик из автобазы рассказывал историю про сломанный грузовик кому-то из новеньких, только что приехавших из Неаполя. Франческо, хозяин, стоял за стойкой в засаленном фартуке и наливал без лишних слов. Иногда он бросал взгляд на Луиджи – капитан приходил уже четвёртый раз за неделю и каждый раз оставался до закрытия.

Луиджи начал с граппы. Потом перешёл на арак – он был дешевле и жёг сильнее. К восьми вечера к нему подсели двое лейтенантов из его роты. Они пили вместе, говорили о патрулях, о листовках, которые опять появились в квартале за рекой, о том, что в Риме обещают скорое повышение, но здесь всё по-прежнему. Потом лейтенанты ушли – у одного было дежурство, у другого жена ждала дома. Луиджи остался.

Он заказывал ещё и ещё. Франческо наливал молча. К десяти часам в забегаловке стало тише. Картежники ушли, чиновник заснул, уронив голову на руки. Механик допивал последнюю кружку и собирался домой. Луиджи сидел один. Голова гудела, но мысли были ясными – слишком ясными. День выдался долгим: утренний патруль, потом рапорт в штаб, потом ещё один вызов по поводу пропавшего ящика с патронами. Всё одно и то же. Жара, пыль, отчёты. Он пил, чтобы заглушить это однообразие.

В одиннадцать пятнадцать он расплатился. Поднялся. Ноги слушались, но неохотно. Франческо кивнул ему на прощание. Луиджи вышел на улицу. Ночь была тёплая, без ветра. Луна светила ярко, фонари горели через два дома на третий. Он пошёл по узкой дороге, которая вела мимо глиняных стен и редких пальм. Шаги отдавались в висках.

На полпути, у поворота в переулок, он увидел троих. Двое абиссинцев стояли вплотную к третьему. Один держал его за рукав рубашки, второй что-то говорил быстро, зло, тыкая пальцем в грудь. Тот, третий, с сумкой через плечо, пытался отойти назад, но его не отпускали. Луиджи остановился. В голове шумело, но глаза видели ясно.

– Эй! Что здесь происходит? – крикнул он громко.

Один из двоих повернулся. Увидел форму, кобуру.

– Всё в порядке, синьор офицер. Этот человек должен нам деньги. Мы просто просим их нам вернуть.

Луиджи подошёл ближе. Третий смотрел на него с опаской, губы сжаты. Сумка висела на плече.

– Поднимите руки. Все трое. Медленно.

Они подняли. У того, с сумкой, руки дрожали, сумка осталась висеть на локте.

Луиджи вытащил пистолет. Держал его низко, но ствол смотрел в их сторону.

– Ты. Что у тебя в сумке?

– Личные вещи, синьор. Ничего особенного.

– Кинь на землю. Медленно.

Человек медленно снял сумку с плеча, опустил её на пыльную землю.

– Пинай сюда.

Сумка подкатилась ближе, подняв небольшое облачко пыли. Луиджи присел на корточки, не спуская глаз с троих и держа пистолет наготове. Левой рукой открыл сумку. Под старой выцветшей рубашкой лежали пачки банкнот. Английские фунты. Новые, ровные, аккуратно сложенные. Он увидел верхнюю пачку – десять фунтов, потом ещё одну, ещё. Сердце стукнуло сильнее.

В этот момент один из двоих – тот, что держал рукав, – рванулся вперёд. Прыжок был внезапным, отчаянным. Луиджи отпрянул влево, нога поскользнулась на пыли. Пистолет дёрнулся вверх. Выстрел – громкий и резкий – разорвал тишину ночи. Пуля вошла прыгнувшему в голову. Тот рухнул на землю, тело дёрнулось дважды и затихло. Кровь начала растекаться по пыли чёрным пятном под луной.

Второй абиссинец вскрикнул коротко, развернулся и бросился в переулок. Третий – тот, что был с сумкой, – побежал в другую сторону, вдоль стены дома. Луиджи не стал стрелять вслед. Ноги подкашивались, в ушах звенело от выстрела. Он стоял, тяжело дыша, глядя на тело.

Потом быстро присел над сумкой. Засунул руку внутрь. Вытащил пачки с деньгами, запихнул за пояс под рубашку. Ещё несколько – в боковые карманы брюк. Ещё – в нагрудный карман кителя. Сумка опустела, там осталась лишь одежда. Он застегнул клапан, оставил её лежать рядом с телом. Оглянулся. Улица была пустая. Только собаки залаяли где-то далеко.

Он пошёл прочь быстрым шагом, насколько позволяло его состояние. Добрался до ближайшего поста через семь минут. Ворвался внутрь, тяжело дыша.

– Нападение! Абиссинец бросился на меня с ножом! Я еле успел выстрелить!

Сержант вскочил. Луиджи рассказал коротко: шёл домой, увидел драку, вмешался, один из них прыгнул с ножом, пришлось стрелять. Сержант кивнул, вызвал патруль. Луиджи сел на стул, попросил воды. Руки тряслись.

Домой он добрался к двум часам ночи. Квартира была маленькая и душная. Он запер дверь на два поворота ключа. Включил настольную лампу. Сел на кровать. Медленно вытащил деньги. Разложил на одеяле. Считал пачку за пачкой, пальцы скользили по свежей бумаге. Одна, две, три… Триста двадцать пять купюр по десять фунтов. Плюс несколько мелких. Больше трёх тысяч.

Он сидел долго, глядя на деньги. В голове крутилось: если про эти деньги узнают – ему несдобровать. Надо послушать разговоры, и если что – отдать их полиции. Но тогда придётся объяснять, почему не доложил сразу. Почему взял себе. Нет. Проще оставить всё здесь. Никто не видел. Никто не знает. Три тысячи фунтов – это больше, чем он заработает здесь за долгое время. Можно отправить половину семье в Италию. Можно купить землю под Неаполем. Можно просто жить спокойно, не считая каждую лиру.

Он встал, открыл жестяную коробку. Уложил пачки аккуратно, одну на другую. Закрыл коробку. Лёг на кровать, не раздеваясь. Несмотря на волнение, алкоголь давал о себе знать, и он крепко заснул.

* * *

Марко вошёл в участок в семь пятнадцать, когда солнце уже поднялось над крышами и начинало припекать. Дежурный сержант, не отрываясь от журнала, протянул ему тонкую пачку свежих бумаг.

– Доброе утро, синьор лейтенант. Ночное происшествие. Капитан Бьянкини применил оружие. Один абиссинец мёртв.

Марко взял верхний лист. Прочитал, не садясь. Время – примерно двадцать три минуты двенадцатого ночи. Место – узкий переулок за кварталом Меркато, там, где старая стена огораживает заброшенный двор бывшей кожевенной мастерской. Капитан возвращался пешком после забегаловки «У Франческо». Увидел троих местных мужчин: двое прижимали третьего к стене, один держал его за рукав, второй что-то быстро говорил, тыкая пальцем в грудь. Луиджи вмешался. Тот, кого держали, попытался отойти. Один из двоих нападавших бросился на капитана. Капитан выстрелил в упор. Убитый упал сразу. Двое других разбежались в разные стороны. Капитан добрался до ближайшего поста и доложил о происшествии. Патрульные прибыли через двенадцать минут, забрали тело и сумку с одеждой.

– Тех двоих, что убежали, нашли? – спросил Марко, не поднимая глаз.

Сержант покачал головой.

– Пока нет. Капитан сам сказал, что выпил больше обычного и не особо их помнит. Патруль обошёл переулки до четырёх утра – ни следа. Только лужа крови и сумка.

В это время в участок зашёл Риччи.

Марко положил рапорт на стол.

– Нападения на офицеров в городе происходят нечасто. Особенно в центре. Надо установить личность убитого. Имя, возраст, чем занимался, где жил. Поручаю тебе, Риччи. Возьми Карло и ещё одного. Сначала езжайте в морг, потом расспросите людей – может, кто-нибудь опознает. И проверь, не мелькал ли он в наших старых списках. Деньги, контрабанда, подозрительные знакомства – всё, что может всплыть.

Риччи кивнул, уже поворачиваясь к двери.

– К обеду постараюсь вернуться с именем.

Марко остался в кабинете. Почему трое местных дерутся именно там? Почему один из них бросается на итальянского капитана с ножом? И почему сумка пуста, хотя на первый взгляд кажется, что в ней должно было что-то быть?

В девять пятьдесят в дверь постучали. Вошёл Бьянки.

– Слышал про Луиджи?

– Уже читаю рапорт. Ты был ночью на месте происшествия?

– Нет. Меня подняли в два часа. К тому времени патрульные всё убрали. Тело отвезли в морг. Луиджи сейчас в штабе гарнизона – пишет объяснительную. Говорит, что действовал в пределах самообороны.

Марко кивнул.

– Сумка дала какую-нибудь зацепку?

– Почти ничего. Там только одежда – старая, застиранная. Луиджи утверждает: перерыл её на месте, ничего не нашёл. Ни документов, ни денег.

Марко посмотрел ему в глаза.

– Следи за ним сегодня. Если начнёт суетиться, звонить кому-то лишнему или менять показания – сообщи мне сразу.

Бьянки коротко кивнул и вышел.

К одиннадцати сорока пяти Риччи вернулся. Вошёл без стука, закрыл дверь за собой.

– Убитый – Муса Абди. Двадцать семь лет. Жил в квартале за рекой, в одноэтажном доме с плоской крышей и маленьким двориком. Последние пять месяцев работал грузчиком на итальянском складе у северной выездной дороги – там, где разгружают керосин и муку для гарнизона. До этого два года торговал тканями на базаре Меркато. Соседи говорят, что примерно два с половиной месяца назад он стал реже появляться дома днём. Ночью уходил, возвращался под утро. Иногда приносил сумки или небольшие свёртки. Никто не спрашивал, откуда.

Марко записывал, не прерывая.

– Семья?

– Жена Амина и сын четырёх лет. Жена сказала: муж говорил, что нашёл ещё работу получше. Платят наличными, сразу. Не спрашивала подробностей – радовалась, что деньги есть. Вчера ушёл после ужина, около восьми. Сказал: «Вернусь поздно, не жди».

– Те двое, что были с ним, их кто-нибудь видел?

– Видели люди, живущие неподалёку. Но описания размытые. Один высокий и худой, другой коренастый, ниже ростом. Ушли в разные стороны: высокий – к реке, коренастый – в сторону старого рынка.

Марко отложил карандаш.

– Сходи на склад. Поговори с управляющим, с рабочими. Узнай график, привычки, с кем общался. Потом вернись к жене – ещё раз, спокойно. Если упомянёт имена, суммы, встречи – записывай дословно и сразу ко мне.

Риччи ушёл.

День тянулся медленно. Марко подписывал рапорты, выходил на крыльцо покурить, смотрел, как патрульные машины проезжают по главной улице. Но мысли возвращались к переулку. Нож. Выстрел. Пустая сумка.

В шестнадцать десять адъютант генерала принёс короткую записку: Витторио ждёт в семнадцать тридцать. Марко собрал бумаги по текущим делам, но в уме держал ночное происшествие.

Генерал стоял у стола, просматривал донесения с границы.

– Докладывай.

Марко начал с обычного: патрули, листовки, слухи. Потом перешёл к ночному происшествию.

– Нападение на капитана Бьянкини. Он застрелил одного местного. Убитый – Муса Абди, грузчик на складе. Двое других скрылись. Пока связи с нашими основными каналами нет. Но само нападение на офицера в центре города – это уже не бытовая драка.

Витторио кивнул, не отрываясь от бумаг.

– Разберись. Но не распыляйся. Рим требует результатов по основному направлению. Ди Монтальто звонил утром – наше время уходит.

Марко ответил:

– Я поручил Риччи копать по Мусе. Если ниточка потянется к нашим задержанным – доложу немедленно.

Генерал махнул рукой: иди.

Вечером Марко вернулся в кабинет. Зажёг лампу. Разложил на столе рапорт по ночному случаю, чистый лист, карандаш. На карте поставил маленький крестик – дом Мусы Абди за рекой. От него провёл тонкую линию к складу у северной дороги.