Текст книги "Я - Товарищ Сталин 15 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

В дверь постучали. Это был Риччи.

– Жена Мусы добавила кое-что. Говорит: последний месяц муж уходил ночью два-три раза в неделю. Возвращался с пустой сумкой или небольшим свёртком. Приносил деньги – иногда десять талеров, иногда больше. Говорил: «Работа спокойная, платят сразу». Ещё видела однажды высокого сомалийца у дома. Шрам на левой щеке. Приходил днём, стоял на улице, разговаривал с Мусой минут десять. Потом ушёл. Больше не появлялся.

Марко записал.

– Когда это было?

– Примерно пять недель назад.

– Продолжай. Следи за домом жены – вдруг кто придёт с соболезнованиями или с деньгами. И склад обыщи завтра с утра. Все помещения, ящики, сараи рядом. Людей, которые работали с Мусой, опрашивай отдельно.

Риччи кивнул и ушёл.

Ночь прошла тихо. Город спал под редкими фонарями. Марко лёг на кушетку в кабинете, но сон пришёл только под утро.

В шесть тридцать пять телефон зазвонил резко. Это был Бьянки.

– Синьор лейтенант. Только что нашли второго. Коренастого. Переулок у реки, в ста метрах от моста. Он мёртв. Нож в спине. Убит ночью или рано утром.

Марко сел.

– Еду.

Тело лежало под стеной, кровь уже высохла в чёрное пятно. Риччи ждал рядом.

– Его звали Хасан Геди. Тоже работал на складе. Иногда подменял Мусу – носил грузы по ночам.

Марко присел рядом с телом.

– Кто убил?

– Пока неизвестно. Нож простой, не армейский. Следов нет. Удар точный – между лопаток.

Марко поднялся.

– Кто-то убирает свидетелей. Или внутри группы началась разборка.

Он повернулся к Риччи.

– Сегодня нужен обыск на складе. Полный. Всё, что можно открыть – открывайте. Людей, которые знали Мусу и Хасана, допрашивайте отдельно. И патрули на северной дороге необходимо усилить. Если убийца где-то рядом – он может попытаться уйти.

Риччи ответил:

– Уже собираю людей.

К полудню склад обыскали. Ничего явного не нашли: там были только старые мешки, пустые бочки, несколько ящиков с гвоздями. Но один из грузчиков, под конец, когда остальные отошли, тихо сказал:

– Сюда приходил мужчина раза три-четыре. Высокий сомалиец, шрам на щеке. Его зовут Фарах Ибрагим. Забирал маленькие деревянные ящики. Говорил мало. Уходил всегда на север.

Марко отметил на карте: северная дорога. Переправа через реку. В сторону границы.

Вечером генерал вызвал его снова.

– Есть что-то по ночному происшествию?

– Есть имя возможного организатора. Фарах Ибрагим. Сомалиец. Шрам на щеке. Забирал грузы у Мусы Абди и, видимо, у Хасана Геди. Исчез примерно месяц назад.

Витторио кивнул.

– Значит, всё-таки сеть. Найди его.

Марко вернулся в кабинет. Зажёг вторую лампу. Посмотрел на карту. Крестик дома Мусы. Линия к складу. Линия к Фараху. Линия к северу, к границе.

Он знал: завтра начнётся настоящая работа. Патрули по дороге. Засады у переправ. Опросы на базарах. Разговоры с информаторами. И, возможно, скоро будет первая встреча с человеком, который стоит за этой цепочкой.

Город затих. Ночь опустилась на улицы. Марко сидел за столом, глядя на карту. Он ждал утра.

Глава 18

Июнь 1938 года. Токио.

Кэндзи вышел из редакции чуть раньше обычного – в половине седьмого. День выдался спокойным: гранки были подписаны без задержек, материалы о новых заводах в Манчжурии и о росте экспорта в Юго-Восточную Азию заняли положенные места. Никаких неожиданных правок сверху не пришло. Он прошёл пару кварталов пешком, наслаждаясь тёплым воздухом и запахом жареных каштанов от уличных торговцев. Вечер обещал быть тёплым и без дождя.

Встреча была назначена в небольшом заведении под названием «Сосна у ручья». Это был старый итидзая – два этажа, деревянные панели цвета мёда, низкие столики, бумажные фонари с тёплым светом. Хозяин знал Кэндзи ещё со времён, когда тот был простым репортёром и приходил сюда с коллегами после ночных смен. Теперь место стало тише – большинство завсегдатаев перешли в более модные кафе с западной музыкой.

Фудзивара Ёсихидэ уже сидел в угловом закутке на втором этаже. Перед ним стояла бутылка сакэ и две чашечки. Ёсихидэ работал в «Майнити симбун», в отделе внешней политики. Они познакомились пять лет назад на пресс-конференции в МИДе и с тех пор встречались раз в месяц-два – выпить, обменяться слухами, поговорить по душам. Ёсихидэ был чуть старше Кэндзи, лет сорока двух, с круглым лицом и привычкой говорить быстро, словно боялся, что его перебьют и он не успеет сказать всё, что хотел.

– Ямада! – Ёсихидэ поднял руку, когда Кэндзи поднялся по лестнице. – Уже думал, ты сегодня не придёшь. Садись, я заказал «Дзюдайгиндзё» из Хёго. Хорошее, не слишком сладкое.

Кэндзи снял шляпу, повесил её на крючок у стены, сел напротив. Официант принёс горячее полотенце в плетёной корзинке. Кэндзи протёр руки и лицо.

– Спасибо, что подождал. День затянулся, но ничего серьёзного.

Ёсихидэ налил сакэ в обе чашечки – жидкость была прозрачной, с едва заметным золотистым оттенком. Они чокнулись без слов. Первый глоток прошёл мягко, оставив послевкусие груши и цветов.

– За то, чтобы начальство не читало наши заметки слишком внимательно, – сказал Ёсихидэ и усмехнулся.

Кэндзи улыбнулся в ответ.

– За это всегда стоит выпить.

Они заказали еду: сначала принесли маленькие тарелки с закусками – тонкие ломтики копчёного кальмара, маринованные побеги папоротника, кусочки жареного тофу в соусе из мисо. Потом принесли большую квадратную тарелку с сашими: тунец, морской лещ, камбала – всё нарезанное так ровно, что края просвечивали. Рядом – натёртый васаби и соевый соус в фарфоровой чашечке с синим узором. К блюду подали горячий рис в деревянной кадке и миску с супом мисо, где плавали кусочки тофу и водоросли вакамэ.

Ёсихидэ ел аккуратно, палочками брал по одному кусочку, запивал сакэ маленькими глотками. Кэндзи ел медленнее – ему нравилось растягивать вечер.

После второй бутылки разговор перешёл на новости. Сначала о погоде – май выдался тёплым, но июнь принёс больше влажности, скоро начнутся дожди. Потом о новых линиях трамвая, которые теперь доходят до Синдзюку без пересадок, и о том, что транспортная сеть Токио становится всё более удобной. Потом Ёсихидэ отставил чашечку и понизил голос, хотя в зале кроме них было занято всего три столика, и все посетители сидели далеко.

– Ты слышал про Чан Кайши?

Кэндзи кивнул, беря палочками кусочек тунца.

– Конечно. Все про это слышали. Покушение на смотре войск. Ножом в шею. Газеты пишут, что он ранен, но держит управление в руках.

Ёсихидэ наклонился ближе.

– А ты веришь тому, что пишут?

Кэндзи пожал плечами.

– Газеты пишут то, что им разрешают писать. Китайцы всегда держат такие вещи в тайне. Пока нет фотографии с гробом – значит, жив.

Ёсихидэ усмехнулся, но без веселья.

– Это наших рук дело.

Кэндзи замер с чашечкой в руке. Посмотрел на приятеля внимательно.

– Наших? В смысле японских?

– Да. И не просто каких-то там одиночек. В этом замешан Накамура.

Кэндзи поставил чашечку на стол.

– С чего ты взял?

Ёсихидэ налил себе ещё сакэ, выпил залпом.

– Слухи ходят. Не в редакции, там молчат. Но среди людей, которые близко к военным кругам. Говорят, что готовили несколько вариантов. Один – взрыв на смотре, другой – яд в еде, третий – вот этот, ножом от своего же солдата. Выбрали подходящий момент. Солдат из Хунани, без связей, без прошлого – идеальный исполнитель. А потом его сразу убрали, чтобы не допрашивали.

Кэндзи взял палочками кусочек камбалы, но есть не стал. Положил обратно.

– Там вроде был обычный солдат. И Чан сам пошёл вдоль шеренги вновь. Если бы он не поравнялся именно с этим человеком – удар бы не состоялся. Слишком много случайности. Не похоже на подстроенное покушение.

Ёсихидэ покачал головой.

– Именно поэтому и не похоже. Всё выглядит естественно. Никто не поверит, что генерал Накамура или кто-то из его окружения мог спланировать такое… грубо. Но именно грубость и делает версию правдоподобной. А солдат – расходный материал. Его убили на месте – и концы в воду. Если бы оставили в живых и допросили – может, и выплыло бы что-то. А так – герой-одиночка, фанатик, месть за что-то личное. Удобно для всех.

Кэндзи отпил сакэ. Оно вдруг показалось чуть горче.

– Не верю. Слишком рискованно. Если бы раскрылось – был бы скандал на весь мир. Американцы, англичане, да кто угодно подняли бы шум. Накамура не дурак. Он предпочитает работать более тонко. Зачем ему такой открытый шаг?

Ёсихидэ пожал плечами.

– Может, и не он лично. Может, кто-то из его людей решил проявить инициативу. Показать преданность. Или просто убрать Чана, пока тот не укрепился окончательно. Чан всё-таки – символ. Убери символ – и Китай начнёт разваливаться быстрее.

Кэндзи посмотрел в окно. За стеклом мелькали огни фонарей, силуэты прохожих. Тихо играла пластинка – старый фокстрот, почти неразличимый.

– Слухи – это одно. Доказательств нет.

– Доказательств и не будет, – ответил Ёсихидэ. – Потому и слухи. Но люди говорят. В кулуарах МИДа, в офицерских клубах.

Кэндзи молчал. Допил чашечку, поставил её на стол.

– Ты кстати не знаешь – Чан Кайши жив?

Ёсихидэ развёл руками.

– Никто не знает точно. Китайцы это скрывают. Уже неделю идут одни и те же бюллетени: «состояние стабильно тяжёлое, но главнокомандующий продолжает руководить». Фотография есть – в постели, с повязкой, рука поднята. Может, уже мёртв. Может, в коме. Может, пришёл в себя, но молчит.

Кэндзи кивнул.

– Если жив – скоро объявят, что он едет в Америку. Визит готовился давно. Если мёртв – объявят траур. А пока молчат – значит, решают, кто возьмёт власть.

Ёсихидэ заказал ещё одну бутылку. Официант принёс её в плетёной корзинке со льдом. Новое сакэ было чуть теплее, с более насыщенным ароматом дыни.

– А тебе не всё равно? – спросил Ёсихидэ, наливая. – Ты же теперь редактор. Подписываешь то, что велят. Какое тебе дело до Чана?

Кэндзи посмотрел на чашечку.

– Дело есть. Если там начнётся борьба за власть – Китай может развалиться. А если Китай развалится – наши ястребы сразу скажут: «вот видите, без нас там хаос». И начнётся новая атака на Китай, а значит, и новая волна давления тут, у нас. А я устал от этого.

Ёсихидэ кивнул.

– Понимаю. Но что поделаешь. Мы с тобой – винтики. Которые крутятся, пока машина работает.

Они выпили ещё. Разговор перешёл на менее опасные темы: новая книга, которую Ёсихидэ читал, о путешествиях по Сиаму; планы на лето – Ёсихидэ хотел съездить в Киото с семьёй; слухи о том, что в «Асахи» скоро введут новую систему премий за материалы без замечаний цензуры.

К одиннадцати часам бутылки опустели. Ёсихидэ расплатился – настоял, сказал, что в прошлый раз платил Кэндзи. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, воздух пах жасмином от ближайшего сада. Трамваи уже ходили реже, но Гиндза всё ещё светилась огнями.

– Береги себя, – сказал Ёсихидэ, пожимая руку. – И если услышишь что-то интересное про Чана – дай знать. Я тоже послушаю.

– Обязательно, – ответил Кэндзи. – И ты тоже.

Они разошлись в разные стороны. Кэндзи пошёл к остановке, Ёсихидэ – в сторону Синдзюку.

Дорога домой заняла сорок минут. Кэндзи шёл медленно. Мысли возвращались к разговору. Слухи о Накамуре, о подстроенном покушении, о вариантах событий. Всё это звучало слишком похоже на истории, которые он слышал в кулуарах ещё пять лет назад – когда армия давила на правительство, когда менялись кабинеты. Тогда тоже ходили слухи, и почти всегда оказывалось, что правда проще и грязнее.

Но одно он знал точно: если Чан действительно мёртв или не встанет – Китай изменится. А с ним изменится и то, что пишут в газетах Токио. И то, что приходится подписывать ему, Кэндзи Ямаде.

Дома он заварил чай – простой бантя, без аромата. Потом выключил свет.

Утро придёт с новыми директивами. А пока можно просто поспать.

* * *

На следующий день после встречи с Ёсихидэ Кэндзи проснулся от яркого солнца, пробивавшегося сквозь тонкие бумажные сёдзи. Часы показывали семь утра. За окном уже чувствовалась жара – воздух был тёплым, как перед полуднем. Он быстро умылся, надел лёгкую белую рубашку и серые брюки, взял шляпу. В редакции сегодня не требовалось его присутствия: материалы на завтра были уже подготовлены, цензура прошла без замечаний.

Он позвонил Мицуко из автомата у дома.

– Доброе утро. Как насчёт встречи в парке Уэно? Часов в одиннадцать. Там сейчас красиво и прохладно под деревьями.

– С радостью, Ямада-сан. Я возьму с собой немного хлеба для уток. До встречи.

Он вышел на улицу. Термометр на ближайшем здании показывал уже двадцать четыре градуса, а к одиннадцати обещал подняться выше. Люди спешили по делам: мужчины в костюмах, школьники в форме, женщины с корзинками. Трамваи шли часто, звеня колокольчиками. Кэндзи сел в вагон, доехал до станции Уэно.

Мицуко ждала у главных ворот парка – в светло-голубом платье с белым воротничком, соломенной шляпке и маленькой сумочке через плечо. В руках она держала бумажный пакет.

– Доброе утро, – сказала она, улыбаясь. – Вы вовремя.

– Доброе утро. Вы, как всегда, выглядите прекрасно.

Они прошли через ворота. Парк был полон людей: семьи с детьми, пожилые пары на скамейках, студенты с книгами. Воздух наполняли запахи цветущих ирисов и свежескошенной травы. Деревья – старые сосны, клёны, вишни – давали густую тень. Температура уже приближалась к двадцати семи градусам, но под кронами было комфортно.

Они направились к пруду Синобадзу. Вода блестела на солнце, по поверхности плавали листья лотоса. Утки и лебеди медленно плавали у берега, иногда ныряя за кормом. Несколько детей бросали хлебные крошки, смеясь, когда птицы подплывали ближе.

Мицуко открыла пакет.

– Вот, возьмите. Я вчера специально сушила хлеб.

Кэндзи взял горсть крошек и бросил в воду. Утки тут же повернули головы, подплыли ближе. Одна, с ярко-зелёной головой, ловко поймала кусочек в воздухе. Мицуко засмеялась.

– Смотрите, как они быстро плавают. Словно знают, что мы пришли именно к ним.

Они шли вдоль берега, бросая корм понемногу. Утки следовали за ними, иногда выходя на мелководье. Солнце отражалось в воде тысячами искр. Вдалеке виднелась пагода храма Тосёгу – красная, с золотыми деталями, окружённая зеленью.

– Здесь всегда спокойно, – сказала Мицуко. – Даже когда в городе шумно, в парке будто другой мир.

– Да. Иногда я прихожу сюда один, просто посидеть на скамейке. Забываешь о времени.

Они дошли до места, где пруд расширялся. Там было несколько скамеек под ивами. Мицуко села, Кэндзи устроился рядом. Они продолжили кормить уток, наблюдая, как птицы дерутся за крошки.

– Помните, как в прошлом году здесь цвели лотосы? – спросила она. – Белые и розовые. Я тогда фотографировала их маленьким аппаратом.

– Помню. Вы показывали мне снимки. Один получился особенно красивый – лотос с каплями росы.

Она кивнула.

– Хотела бы снова приехать сюда в июле. Может, вместе?

– Обязательно. Запишем в планы.

Они посидели ещё немного, пока пакет не опустел. Утки, поняв, что больше еды не будет, медленно уплыли к центру пруда. Мицуко сложила бумагу и убрала в сумочку.

– Пойдёмте куда-нибудь попить? Жара уже даёт о себе знать.

– Есть кафе неподалёку, у выхода к музею. Там подают холодный чай и мороженое.

Они пошли по аллее. По пути попадались киоски с прохладительными напитками – люди покупали бутылки содовой и лимонада. Дети бегали с воздушными шариками. Где-то играла музыка – граммофон в одном из павильонов.

Кафе находилось в небольшом деревянном домике с верандой. Столики стояли под навесом из бамбука, вокруг висели бумажные фонарики. Хозяйка – женщина в фартуке – приветливо поклонилась.

Они выбрали столик в тени. Мицуко заказала холодный зелёный чай и порцию мороженого с красной фасолью. Кэндзи – чёрный чай со льдом и простое ванильное мороженое.

Напитки принесли быстро – в высоких стаканах с тонкими ломтиками лимона. Чай был прохладным, с лёгкой горчинкой. Мороженое таяло медленно, оставляя сладкий вкус.

Мицуко отпила глоток, посмотрела на Кэндзи.

– Вы сегодня тоже немного рассеянный. Иногда смотрите куда-то вдаль, будто думаете о чём-то важном.

Кэндзи поставил стакан.

– Извините. Не хотел вас расстраивать.

– Нет-нет, я не расстраиваюсь. Просто замечаю. Понимаю, что работа главного редактора занимает много мыслей. Все эти материалы, сроки, указания… Должно быть тяжело.

Он кивнул.

– Работа, конечно, отнимает силы. Но сейчас меня беспокоит не только она. Всё, что происходит в стране в целом… Иногда кажется, что события идут своим чередом, а мы только наблюдаем.

Мицуко молчала несколько секунд, глядя в стакан.

– Я вижу, как вы меняетесь, когда читаете газеты или слушаете новости. Лицо становится серьёзным. Но я не спрашиваю деталей – знаю, что вы не можете всё рассказать.

Кэндзи улыбнулся чуть виновато.

– Спасибо за понимание. Но давайте не будем об этом сегодня. Лучше поговорим о чём-то приятном. О том же домике с садом, который мы обсуждали в прошлый раз.

Она оживилась.

– Да! Я вчера думала об этом. Если сад маленький, можно посадить несколько кустов азалий. Они цветут ярко, и уход за ними несложный. А ещё – несколько горшков с хризантемами на веранде. Осенью будет красиво.

– Хорошая идея. И обязательно сливу. Чтобы она цвела. Представляете: сидишь на веранде, пьёшь чай, а вокруг белые цветы.

– И птицы поют. Может, даже синицы поселятся.

Они продолжили разговор: о том, какой должна быть кухня – с хорошей плитой и местом для хранения посуды; о полках для книг – Мицуко хотела отдельный уголок для поэзии и прозы. Кэндзи добавил, что непременно поставит там старый радиоприёмник – чтобы по вечерам слушать концерты или просто музыку.

Мороженое закончилось. Они заказали ещё по чашке чая. Солнце поднялось выше, но навес надёжно защищал от жары. Вокруг сидели другие посетители: пара молодых людей читала журнал, пожилая женщина вязала что-то из шерсти.

Мицуко посмотрела на часы.

– Уже почти два. Время летит незаметно.

– Да. Может, пройдёмся ещё немного по парку? Или вы устали?

– Нет, я не устала. Пойдёмте к пруду ещё раз – вдруг утки вернулись.

Они расплатились и вышли. Жара стала сильнее – двадцать семь градусов в тени. Но ветерок с пруда приносил прохладу. Они снова дошли до воды. Утки действительно собрались у берега – видимо, другие посетители тоже кормили их.

Мицуко достала из сумочки несколько оставшихся крошек.

– Вот последнее угощение.

Они бросили крошки. Птицы подплыли, закрякали. Одна утка вышла на берег, подошла совсем близко, глядя на них.

– Кажется, она нас благодарит, – засмеялась Мицуко.

Кэндзи улыбнулся.

– Или просит добавки.

Они постояли ещё, глядя на воду. Солнце отражалось золотыми бликами. Вдалеке слышался смех детей и звон колокольчика на велосипеде.

Потом медленно пошли к выходу. По аллее цвели поздние ирисы – фиолетовые и жёлтые. Мицуко остановилась, наклонилась к цветку.

– Как красиво. Хотелось бы иметь такой в саду.

– Посадим. Обязательно.

У ворот они остановились.

– Спасибо за день, Ямада-сан. Было очень приятно.

– И вам спасибо. Давайте повторим скоро.

– Да. Позвоните, когда освободитесь.

Она слегка поклонилась. Кэндзи проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Он пошёл к станции. Жара усиливалась, но настроение оставалось хорошим. День прошёл спокойно – без директив, без тяжёлых разговоров. Только парк, утки, чай и разговоры о будущем, которое казалось близким и достижимым.

Дома он заварил свежий чай, сел у стола. За окном начинался вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Кэндзи открыл книгу со стихами, прочитал несколько строк. Потом просто посидел, наслаждаясь тишиной и спокойствием.

Завтра снова будет работа и редакция. Но сегодня хватило простого счастья – гулять по парку, кормить уток и говорить о мелочах с человеком, который важен. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день в хорошем настроении.

Глава 19

Июнь 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Вечер опустился на город. За высокими окнами кабинета небо уже потеряло дневную голубизну и стало почти чёрным, с редкими проблесками первых звёзд. Свет внутри шёл только от настольной лампы с зелёным абажуром.

На столе перед Герингом выстроились четыре бутылки. Две Hennessy XO стояли почти пустыми, с остатками янтарной жидкости на дне. Rémy Martin Louis XIII была открыта недавно, уровень опустился чуть ниже половины. Четвёртая бутылка – Courvoisier Napoleon – ждала, когда до неё дойдёт очередь. Рядом стояли два широких бокала на тонких ножках. Один уже был наполовину пуст. Аромат коньяка заполнял комнату – плотный, тёплый, с нотами ванили, сушёного инжира, старого дуба и лёгкой карамели.

Геринг сидел в своём любимом кресле с высокой спинкой, китель был расстёгнут на три верхние пуговицы, белая рубашка слегка помялась. Галстук давно был снят и брошен на подлокотник, рядом лежала раскрытая коробка сигар. В пепельнице дымилась свежая, пепел пока держался аккуратным столбиком длиной в два пальца. Когда дверь открылась, он не сразу повернул голову – только уголок рта дрогнул в улыбке.

Ланге вошёл, закрыл дверь бесшумно и подошёл к столу.

– Добрый вечер, господин рейхсканцлер.

– Ланге. Наконец-то. Я уже думал, ты заблудился по дороге. Садись. – Геринг кивнул на кресло напротив. – Наливай себе. Или подожди, я сам налью. Сегодня у меня хорошая партия. Есть Courvoisier Napoleon – попробуй, не пожалеешь.

Ланге сел, подвинул пустой бокал ближе. Геринг потянулся за Rémy Martin, плеснул щедро – коньяк плеснулся через край, оставив несколько капель на полированном красном дереве. Ланге знал правило: отказываться нельзя. Он взял бокал, слегка покачал его в руке, наблюдая, как жидкость оставляет тонкие дорожки на стекле, и сделал глоток. Напиток обжёг горло мягко, оставив долгое послевкусие ореха и сухого винограда.

Геринг нажал кнопку звонка на краю стола. Через полминуты вошёл слуга – молодой, в чёрном фраке.

– Принеси закуски. Сыр – камамбер, бри, гауда. Ветчина, тонко нарезанная. Оливки без косточек, маринованные огурцы, свежий багет. И немного копчёной колбасы. Быстро.

Слуга кивнул, поклонился и вышел. Дверь закрылась.

Геринг откинулся в кресле, взял свой бокал, выпил половину одним глотком, поставил с лёгким стуком.

– В Индии всё шло по плану. Караваны доставляли груз через Афганистан, через Кветту, через порты на западе. Оружие распределяли по складам – Мумбаи, Калькутта, Лахор, даже в небольших городках Пенджаба. Мы рассчитывали, что к августу люди получат сигнал. Восстание должно было начаться не одномоментно – это было бы слишком заметно. Несколько очагов вспыхнули бы одновременно. Британцы бы бросили туда дивизии, авиацию, часть флота с Цейлона. Вместо того чтобы смотреть на Чехословакию, они бы дрались на своих же улицах, в своих же кварталах. А мы бы получили три-четыре месяца спокойствия.

Ланге отпил ещё коньяка, поставил бокал на стол.

– Британцы среагировали раньше, чем мы ожидали. Аресты начались в конце мая. Операция прошла по всем крупным городам. Сотни людей забрали за одну ночь. Обыски шли методично – Дхарави, Матунга, Бандра, Дадабхай Наороуджи Роуд. Но это только верхушка. Большинство оружия дошло. Оно спрятано в надёжных местах: под полами складов, в заброшенных колодцах, в подвалах мечетей, в двойных стенах домов. И оно ждёт своего часа. Абвер работает через несколько независимых каналов. Один идёт через Герат и Кандагар, второй – через порты Карачи и Бомбея под видом торговцев тканями и специями, третий – через посредников в Пенджабе и Синде. Всё перекрыть невозможно. Британцы хватают тех, на кого указывают информаторы. Они добираются до исполнителей нижнего звена, но до главных складов и организаторов пока не дошли.

Геринг кивнул, но взгляд оставался тяжёлым, мутным от выпитого.

– Всё равно слишком много совпадений. Маршрут каравана меняют – и через три дня обыски именно в том квартале, куда раньше приходил груз. Людей берут по спискам, зная имя, адрес, кто с кем встречался в последние месяцы. Откуда такая точность? Ты не думаешь, что где-то сидит крыса? Может, в Абвере. Может, среди курьеров. Может, даже кто-то из наших доверенных лиц в Кабуле или в Стамбуле. Утечка могла прийти оттуда.

Ланге посмотрел прямо в глаза Герингу.

– Мы всегда держим в голове такой вариант. Каждый канал проверяем на утечки. Люди под постоянным наблюдением: перемещения фиксируем, разговоры записываем, письма перехватываем. Если предатель есть – он проявит себя. Рано или поздно все проявляют. Пока ничего конкретного не видно. Ни одного явного следа.

Геринг допил бокал, потянулся за Courvoisier Napoleon. Откупорил её медленно, понюхал пробку, плеснул себе и Ланге. Аромат стал гуще – орех и карамель.

– Я тебе доверяю, Ланге. Ты это знаешь. Ты делаешь больше, чем многие на твоём месте. Но послушай внимательно. Если к сентябрю ничего не начнётся – если британцы спокойно выведут свои батальоны из Индии, перебросят их в Европу и будут сидеть наготове, когда мы двинемся на Судеты, – ты меня очень сильно разочаруешь. Очень сильно. Я не люблю разочарований.

Ланге кивнул спокойно, без тени волнения.

– Пока нет поводов для беспокойства. Сигналы идут регулярно. Люди на местах получили оружие, получили инструкции. Восстание не обязательно должно покрыть всю страну одним ударом. Достаточно трёх-четырёх крупных городов. Бенгалия поднимется первой – там уже зреет недовольство из-за налогов и голода. Пенджаб последует за ней. Дальше Бомбей. Британцы вынуждены будут держать там не меньше восьми дивизий. Этого хватит, чтобы мы выиграли нужное время.

Слуга вернулся с подносом. Поставил его на край стола: там были несколько сортов сыра – мягкий камамбер, бри с белой корочкой, твёрдая гауда, ломтики ветчины, сложенные розочками, миска чёрных оливок без косточек, маринованные огурцы, нарезанный багет, копчёная колбаса с белыми прожилками жира. Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял кусок бри, намазал на хлеб, откусил.

– Ладно. Оставим Индию. Сегодня я не хочу больше думать о британцах и их списках. Расскажи лучше про охоту. Когда ты последний раз был в лесу?

Ланге взял оливку, положил в рот, прожевал.

– Осенью прошлого года. В Шварцвальде. Там водятся кабаны. Погода стояла сухая, листья шуршали под ногами. Хорошее было время.

Геринг оживился, глаза заблестели.

– Кабаны – это интересно. Я их тоже люблю. Но больше предпочитаю оленей. В горах есть такие места – поляны на склонах, где они выходят пастись на закате. Целыми стадами. В прошлом году подстрелил рогача – двадцать восемь отростков. Повесил в Каринхалле над камином. Приезжай как-нибудь, покажу коллекцию. У меня там уже больше тридцати трофеев.

Ланге улыбнулся.

– С удовольствием. Только если вы не заставите меня таскать вашу добычу на плечах.

Геринг рассмеялся – громко, раскатисто, откинув голову назад.

– Нет, Ланге, таскать будешь сам. Шучу, конечно. У меня егеря отличные. Всё сделают. А рыбалка? Ты ловишь рыбу?

– Иногда. На озёрах вокруг Берлина. Щука, окунь, судак. Ничего выдающегося. Главное, что мне там нравится, – это тишина. Сидишь на берегу, смотришь на поплавок, и голова очищается от ненужных мыслей и всей этой столичной суеты.

Геринг налил обоим ещё – теперь уже из Courvoisier. Коньяк мерцал в бокалах тёмно-золотым цветом в свете лампы.

– Тишина – это да. Я на озере иногда провожу целые дни. Удочка, термос с кофе, сигара. Ни звонков, ни телеграмм. Только вода и рыба. В мае вытащил щуку на семь килограммов. Боролась, как дьявол. Еле справился. Очень сильная.

Ланге отпил, кивнул.

– Семь килограммов – хороший трофей. Моя самая большая была пять с половиной. Вытаскивал несколько минут, так барахталась. Леска трещала, думал – порвётся. Но вытянул.

Они продолжали говорить. О лучших местах для ловли форели в Померании. О том, как правильно выбирать блесну – серебряную или медную. О копчении рыбы – Геринг утверждал, что лучше всего на ольховой щепе, Ланге возражал, что берёза даёт более мягкий вкус. О снастях – Геринг хвастался новой катушкой из Англии, которую получил через посредников, Ланге рассказал про старый бамбуковый спиннинг, который служит ему уже десять лет.

Геринг ел ветчину, сыр, оливки, периодически подливая коньяк. Courvoisier опустела наполовину. Одна из Hennessy уже стояла пустая. Вторая Hennessy была на исходе.

За окнами стало совсем темно. Геринг закурил новую сигару, выпустил дым к потолку.

– Знаешь, Ланге, иногда я думаю: если бы не вся эта суета – политика, совещания, телеграммы, – я бы жил где-нибудь в горах. Баварские Альпы, небольшой домик. Утром охота, днём рыбалка, вечером хороший коньяк у камина. Без телефонов. Без людей, которые требуют решений каждые пять минут.

Ланге взял кусок гауды, откусил.

– Вы бы заскучали через месяц. Слишком много энергии в вас.

Геринг фыркнул, усмехнулся.

– Может быть. Может, и заскучал бы. Но иногда хочется попробовать. Хотя бы на неделю. Без всего этого.

Они пили дальше. Разговор перешёл на собак – Геринг держал несколько охотничьих легавых в своём поместье, хвастался их родословными. Ланге рассказал про старого пойнтера, которого когда-то подарил ему отец: пёс прожил четырнадцать лет и умер от старости на охоте, прямо на лежанке у костра.

Геринг налил последний раз – Courvoisier почти закончилась.

– Ладно, Ланге. На сегодня хватит. Завтра рано вставать. И следи за Индией. Очень внимательно. Каждый сигнал, каждое сообщение – и сразу ко мне. Если что-то пойдёт не так – я хочу знать первым.

Ланге встал.

– Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они пожали руки. Ланге вышел, тихо прикрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки коньяка из своего бокала, посмотрел на пустые бутылки. Взял глобус, покрутил его медленно – палец прошёл по Индии, потом по Чехословакии, потом по Польше. Улыбнулся. Всё шло своим чередом. Даже если где-то сидела крыса – её найдут. А время работало на них. Так он тогда думал.

* * *

Утро выдалось серым, с низкими облаками, которые висели над крышами, словно тяжёлая крышка. В здании Абвера на Тирпицуфер царила привычная деловая тишина: шаги по коридорам, приглушённые разговоры за дверями, стук пишущих машинок. Ланге пришёл раньше обычного. Он сидел в своём кабинете на втором этаже – это была небольшая комната с двумя окнами, выходящими на внутренний двор. На столе лежала стопка свежих донесений из Стамбула и Кабула, рядом стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего.

Он читал последнее сообщение, пришедшее ночью по закрытому каналу. Бумага была тонкой, почти прозрачной, текст напечатан мелким шрифтом. Ланге провёл пальцем по строчкам, задержался на ключевых словах: «старые тропы», «усиленные патрули», «готовность к захвату». Закончив, он аккуратно сложил лист и убрал в верхний ящик стола. Затем достал чистый бланк и начал писать короткую записку – несколько строк, адресованных непосредственно адмиралу.