Текст книги "Искупление (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11

Европеец отдал приказ на английском языке и меня тут же завели в небольшое глинобитное строение с деревянной дверью без окон. Мебели там не было никакой, только голая, утрамбованная земля. Очевидно хижину использовали как складское помещение. На удивление тут было не жарко, толстые стены хорошо защищали от африканского зноя.

Внутри меня ещё раз обыскали, на этот раз тщательно. Проверили швы формы, подошвы ботинок, карманы, даже несколько раз провели ладонями по волосам, заставили раздеться и осмотрели. Затем забрали ремень, шнурки от ботинок, а руки сковали уже стальными, тяжёлыми наручниками, больше похожими на не большие кандалы. Со мной никто не разговаривал, очевидно информация о том, что я не владею ни португальским, ни английским языком была доведена до местных ещё до моего появления.

В хижине я просидел часа четыре, может больше. За это время меня не кормили и не давали даже попить. В хижине было прохладно, но, когда знаешь, что воды под рукой нет, пить хочется почему-то особенно сильно, и чтобы чем-то себя занять и отвлечься, я занялся расчётами, пытаясь вычислить расположение аэродрома. Пришлось как следуют поскрипеть мозгами, но место куда меня привезли я примерно узнал.

Не так уж далеко я от линии фронта оказался, на удалении не больше двадцати километров. Меня везли не по прямой, и сейчас я был где-то в районе реки Ломба, а точнее в лесном массиве на её левом берегу. Установить место нахождение точнее я смогу, хоть раз взглянув в ночное небо и определив, где север, а где юг. Попрошусь ночью в сортир, и уже тогда всё узнаю. По крайней мере я так думал, пока юаровцы не поломали все мои планы. Когда начало смеркаться меня вывели из строения и почти сразу подвели к самолёту.

Он оказался совсем небольшим. Одномоторный биплан на высоких стойках шасси, с широкими колёсами для грунтовых полос. Под длинным носом медленно вращался трёхлопастный винт, а за кабиной начинался короткий грузовой отсек с большой боковой дверью. На выцветшей зелёной краске почти не осталось опознавательных знаков. Только по очертаниям я узнал южноафриканский Atlas C.4 Kudu. Такие машины специально использовали для полётов между небольшими полевыми аэродромами.

Понятное дело, что никто ничего мне не объяснял. Один из сопровождавших лишь подтолкнул меня к открытой двери. Я поднялся по короткой металлической ступеньке и оказался внутри.

Грузовой отсек был тесным. По обоим бортам тянулись узкие откидные сиденья из брезента, между ними оставался проход шириной меньше метра. Никаких окон здесь не было. Только голый окрашенный металл, силовой набор фюзеляжа да ремни, закреплённые на полу для фиксации груза.

Меня посадили на одно из сидений у самой перегородки кабины. Соседние места заняли уже новые конвоиры, причем двое из четверых были белыми, хотя и в форме УНИТА, а не ЮАР. Очевидно и пилот, и сопровождающие меня бойцы были наемниками, которых в рядах УНИТА было более чем достаточно. С ними расплачивались щедро, платили наличной валютой или не обработанными алмазами и желающих повоевать на стороне Симбы было достаточно. Один из них пристегнул меня широким ремнём, захлопнул дверь и через несколько секунд двигатель ожил.

Кабину заполнил густой рокот большого поршневого мотора. Самолёт мелко задрожал. Винт быстро набрал обороты, шум стал таким, что разговаривать всё равно было бы невозможно. Я понял, что проиграл.

Из грузового отсека невозможно было увидеть ни землю, ни звездное небо, ни даже крыло самолета. Только закрытая дверь перед глазами. Все попытки определить маршрут закончились ещё до взлёта.

Самолёт коротко разбежался по грунтовой полосе, несколько раз подпрыгнул на кочках и легко оторвался от земли. Теперь оставалось только считать время. Я знал, что это почти бесполезно, но хватался за эту возможность как утопающий за соломинку. Крейсерскую скорость этого самолета я знал, но на неё влияло много факторов. Встречный ветер, влажность, высота… Да и самое главное, я не знал, в какую сторону мы летим. Мы могли лететь в Джамбу, на юге Анголы, на главную базу УНИТА; могли лететь в Намибию, на секретные базы ЮАР; а могли и на очередной аэродром подскока в буше. Но я всё равно с упорством маньяка считал.

Не помогло, через полчаса я окончательно сбился. Постоянный гул двигателя не позволял различить изменение режима работы, а лёгкую машину время от времени потряхивало в потоках горячего воздуха. Иногда она слегка кренилась, иногда начинала плавно снижаться или снова набирала высоту, но понять, где именно мы летим, было невозможно.

Полтора часа спустя мотор перешёл на малый газ, самолёт пошёл вниз. Несколько секунд спустя колёса коснулись земли. Грунтовая полоса оказалась неровной, машину сильно потряхивало, пока она не остановилась. Дверь открылась и внутрь сразу ворвался раскалённый воздух. Меня вывели наружу. Вокруг, был густой лес и ни каких капитальных строений. Никакого знакомого мне ориентира, к которому можно было привязаться. Такая же грунтовая ВПП, которую уже активно забрасывали ветками чернокожие солдаты, те же немногочисленные глинобитные хижины. Куда я попал, понять было решительно невозможно.

Со взлетной полосы меня своим ходом повели в буш, правда шли мы не долго. За стеной густого кустарника, окружающего замаскированную ВПП, оказался огромный лагерь, и я мгновенно определил где я. Тут и там из зарослей выглядывали стволы ЗУ и ДШК, установленных в качестве зениток. Такая мощная система ПВО была у УНИТА только в одном месте – в Джамбе. Я оказался на главной базе УНИТА, в самом сердце повстанческого района, в сотнях километрах от передовой.

Сердца моё рухнуло в пятки, я с трудом справился с паникой. Про Джамбу и где она находится знали все – и кубинцы, и ангольцы, и советские советники. Раскиданный на много километров по бушу лагерь был на столько хорошо укреплен, что был не по зубам ангольской армии и её союзникам. Её даже толком не бомбили, опасаясь потерять самолеты, да и что тут бомбить? Джамба – это не город. База была мастерски вписана в ландшафт африканского буша. С воздуха ее было практически невозможно обнаружить. Деревья не вырубались, а хижины строились строго между ними. Все тропы посыпались сухой травой и листьями, чтобы колеса машин не оставляли глубоких колей в песке. Она представляла собой огромную сеть изолированных лагерей, разбросанных по саванне на площади в десятки квадратных километров. Каждый сектор (штаб, госпиталь, жилая зона, тюрьма) находился на удалении нескольких километров друг от друга. В Джамбе и окружающих ее скрытых лагерях постоянно проживали тысячи бойцов ФАЛА, их семьи, административный персонал и иностранные специалисты.

Мне было ясно одно – сюда кубинский спецназ никто не отправит. Во –первых Джамба находится на пределе дальности полета вертолетов, во-вторых придется лететь через всю территорию, контролируемую повстанцами и о внезапности придется забыть, ну и в-третьих, вертолеты собьют ещё до посадки, просто напичкают снарядами и ракетами. Посылать сюда вертолетный десант чистое самоубийство. К тому же, лагерь на столько огромен, что указания о том, что пленные в просто в Джамбе недостаточно, для выполнения операции нужно знать где находятся пленные с точностью хотя бы в пару сотен метров.

Думая обо всем этом, я понуро брел по тропе под дулами автоматов к очередному месту своего заключения. Начались долгие дни моего плена…

Очень скоро я понял, что оказался не в обычной тюрьме, а в хорошо отлаженной системе. Поселили меня в отдельной кулубе – круглой африканской хижине, сплетённой из толстых ветвей и обмазанной глиной. Высокая коническая крыша была покрыта сухой соломой. Внутри стояли две простые армейские койки, небольшой деревянный стол и пластиковая канистра с водой.

Перед тем как привести сюда, меня осмотрел врач в небольшом модульном госпитале. После этого мне выдали чистую гражданскую одежду – лёгкие брюки, рубашку и сандалии. Форму, сапоги и всё остальное забрали. На этом забота заканчивалась.

Кулуба круглосуточно находилась под охраной. Снаружи постоянно дежурили три или четыре бойца УНИТА с автоматами. Самостоятельно выйти наружу было невозможно. В туалет, в душ, на прогулку или на допрос меня выводили только под конвоем. После захода солнца лагерь полностью погружался во тьму. Тогда к часовым добавлялись патрули с собаками.

О побеге можно было даже не мечтать. Я находился в самом центре Джамбы – крупнейшей базы УНИТА, за сотни километров от линии фронта. Даже если каким-то чудом удалось бы выйти за пределы лагеря, дальше начинались десятки километров буша, контролируемого повстанцами. Без карты, без воды, без оружия и без проводника такой побег закончился бы через несколько часов.

Не менее тщательно меня изолировали от любой информации. Разговаривать с местными жителями запрещалось. Других пленных я тоже не видел. Всё было устроено так, чтобы человек как можно быстрее потерял чувство времени и перестал понимать, что происходит вокруг.

Однако долго ждать никто не собирался. Уже на следующий день начались допросы. Несколько раз в сутки меня приводили в административные хижины, где работали офицеры контрразведки УНИТА. Их интересовало почти всё: состав советских военных советников, организация снабжения ФАПЛА, количество кубинских частей, расположение оборонительных рубежей под Куито-Куанавале, радиосвязь, вооружение, техника, позывные и всё, что могло иметь разведывательную ценность. Я четко придерживался легенды, и на все вопросы отвечал охотно. Изображая из себя предателя, я уверенно тыкал пальцам в карту и во всех подробностях рассказывал заученную перед заброской информацию. Частично правдивую, но уже известную УНИТА, частично придуманную.

Допрашивали жёстко, но без рукоприкладства. Было видно, что эти люди умеют вести подобные разговоры и их кто-то хорошо готовил. Общение шло через двух переводчиков. Один офицер УНИТА говорил по-португальски и на французском, второй, судя по всему наемник, говорил только на французском и с трудом на русском. В обратную сторону цепочка повторялась. Из-за этого даже простой разговор растягивался вдвое, а каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

Сам Савимба, лидера УНИТА на допросах не появлялся. Что, впрочем, и не удивительно, хотя я почти наверняка знал, что с ним всё же встречусь. Меня инструктировали, что он никогда не встречается с советскими пленными сразу. Сначала человека полностью «обрабатывала» контрразведка, затем материалы изучали южноафриканские специалисты, и лишь спустя какое-то время, когда пленник уставал от бесконечной неопределённости, появлялся сам лидер УНИТА.

Он играл роль доброго и заботливого дядюшки, который тебя пожалеет, и избавит от мук. Пока его контрразведчики пугали расстрелом, многолетним пленом или передачей южноафриканцам, Савимби обычно изображал человека, готового выслушать и помочь. Это была часть хорошо продуманной игры, рассчитанной на психологию человека, измученного ожиданием. Поэтому пока, я был «не готов» к встрече, но меня усиленно к ней готовили.

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские – такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти – только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.

Мне нужно было узнать, где находятся геологи, без этого вся операция теряла смысл. Перед выходом меня несколько раз инструктировали, как действовать, если всё пойдёт не по плану. Я уже почти не сомневался, что в Джамбе геологов нет.

За время допросов я видел штаб, госпиталь, склады, несколько учебных лагерей, проезжал мимо десятков кулуб и палаток. Несколько раз меня специально водили разными маршрутами. Наверное, рассчитывали произвести впечатление размерами базы или просто не хотели, чтобы я запоминал дорогу. Как бы там ни было, нигде не попадалось ничего похожего на место содержания иностранных граждан. Оставалось искать самому.

Каждый поход на допрос превратился для меня в разведывательный выход. Я перестал смотреть под ноги, теперь я внимательно смотрел по сторонам. Любая мелочь могла потом пригодиться. Одновременно я начал осторожно прощупывать охрану.

Напрямую спрашивать про пленных было нельзя, слишком очевидный интерес мгновенно вызвал бы подозрения, поэтому разговоры я всегда заводил издалека. Интересовался лагерем, спрашивал, сколько здесь живёт людей, долго ли они служат у Савимби, откуда сами родом. Иногда просил объяснить назначение того или иного здания. Делал вид, будто просто хочу скоротать дорогу.

Большинство конвоиров молчали, некоторые отделывались одним словом, но иногда удавалось разговорить молодых бойцов. Они охотно хвастались количеством оружия, рассказывали про недавно прибывшие грузовики из Намибии, про новые пушки, про то, как однажды над лагерем сбили ангольский самолёт. Я внимательно слушал, но ни разу не услышал ни слова о советских специалистах.

Через несколько дней, я решился спросить напрямую.Когда мы проходили мимо длинного ряда одинаковых кулуб, очень уж сильно похожих на ту, в которой держали меня, я специально замедлил шаг и, изображая обычное любопытство, спросил переводчика:

– Здесь есть пленные советские?

Тот усмехнулся и на моё удивление ответил.

– Нет. Советских нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, без малейшего раздумья.

Следующие несколько дней ничего не изменили, я продолжал искать. Прислушивался к разговорам, запоминал названия населённых пунктов, фамилии командиров. Несколько раз слышал, как упоминали Куандо, Мавингу, Лумбалу, какие-то мелкие базы, номера подразделений, колонны снабжения, даже своё имя я несколько раз слышал. Но ни разу – геологов. Постепенно до меня начало доходить, что возможно, я ищу не там. Если пленников держат не в Джамбе, а на одной из многочисленных удалённых баз УНИТА, то никакие прогулки под конвоем и никакие разговоры с охраной мне уже не помогут.

Я сдался в плен противнику, рассчитывая получить ответы, а вместо этих вопросов становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Рано или поздно контрразведка закончит свою работу. После этого меня наверняка покажут журналистам. Все будут ждать, что советский солдат расскажет свою историю на камеры. Но выйти к прессе без координат места, где держат заложников означало провалить всё, ради чего я добровольно пошёл в плен и согласился играть роль предателя. Я должен был придумать способ узнать, где их держат, до встречи с Савимби.

Глава 12

Прошёл почти месяц. Допросы не прекращались, но их характер постепенно менялся. Если в первые дни контрразведчики пытались поймать меня на противоречиях, то теперь всё чаще задавали одни и те же вопросы, словно сверяя уже полученные ответы с новой информацией. Несколько раз меня просили подробно нарисовать схемы расположения миссии советских советников в Луанде, и даже показать расположение комнат, в которых я жил. Вновь и вновь я показывал на различных картах аэродромы, склады, районы ответственности кубинцев. Иногда возвращались к событиям в Куито-Куанавале, заставляя по нескольку раз пересказывать один и тот же эпизод. Похоже, проверки подходили к концу.

Как я позже понял, агенты УНИТА в Луанде успели подтвердить большую часть моей легенды. Они выяснили многое, даже то, чего я никак не ожидал. Мою биографию до службы в армии, где и кем я служил в Афганистане, как оказался в Анголе уже в качестве советника, за что на меня завели уголовное дело и как я сбежал. Бой на нейтральной полосе с реальными ранеными их очень впечатлил. Но самое главное, вся моя история для них выглядела вполне логично. Человек, которому дома грозит расстрел, вполне способен перейти на сторону врага.

Режим содержания заметно смягчился. Наручники давно исчезли. На прогулку меня выводили без лишней спешки, иногда даже разрешали посидеть в тени деревьев. В кулубе появилась керосиновая лампа, мне стали выдавать сигареты и даже дали зажигалку, что уже само по себе было знаком большого доверия. Имея под рукой керосин и источник огня, я вполне мог устроить поджог, и попытаться спалить хотя бы тот участок огромного лагеря, где меня содержали. Учитывая то, что Джамба практически вся была построена из соломы и дерева, этот жест был знаком необычайного доверия. Вместе с лампой в хижине появилось и несколько старых журналов на португальском языке. Очевидно, меня постепенно готовили к следующему этапу.

За этот месяц я неожиданно для самого себя начал понимать португальский язык. Сначала различал отдельные слова, потом смысл коротких фраз. Английский давался ещё легче, помогали базовые школьные знания. Белые наёмники между собой почти всегда говорили именно на нём и редко обращали внимание на присутствие человека, которого считали не понимающим ни единого слова. Полностью разговоры я пока не улавливал, но уже мог понять, о чём примерно идёт речь.

Однажды утром меня разбудили раньше обычного.

– Prepare him.

Фразу я понял без перевода. Меня отвели в душ, выдали чистую рубашку, побрили, и даже подстригли. Подобной заботы раньше не проявляли, и я понял, что сегодня меня ждет что-то особенное.

Через два часа я уже сидел в просторной хижине, где кроме двух охранников находились незнакомый белый мужчина лет пятидесяти, ещё один гражданский, судя по всему, переводчик и офицер контрразведки УНИТА. Незнакомец был в светлом гражданском костюме, совершенно не подходившем для африканской жары. Держался спокойно и уверенно. Военным он не выглядел. Он внимательно посмотрел на меня, затем что-то сказал переводчику.

– Господин Терон Максвил представляет правительство Южно-Африканской Республики, – на удивление на хорошем русском перевёл тот. – Он специально прибыл из Намибии, чтобы встретиться с вами.

Южноафриканец слегка улыбнулся.

– Господин Серёгин, – начал говорить он через переводчика, – вы произвели на нас благоприятное впечатление. Мы внимательно изучили материалы проверки и считаем, что вы действительно приняли осознанное решение отказаться от Советского Союза.

Я молча кивнул.

– Южная Африка готова предоставить вам политическое убежище.

Он сделал небольшую паузу.

– Разумеется, при выполнении нескольких условий.

Вот теперь начиналось самое интересное.

– Каких?

– После завершения необходимых формальностей вы публично подтвердите, что являлись советским военным советником в Анголе. Расскажете о вмешательстве Советского Союза в гражданскую войну, о роли Кубы, о том, что видели собственными глазами. Ваше выступление будет опубликовано в международной прессе и показано по телевидению. – Он говорил спокойно, словно обсуждал обычный деловой контракт. – После этого вы покинете территорию УНИТА. Вам выдадут документы Южно-Африканской Республики, окажут финансовую помощь и помогут начать новую жизнь. Мы даже готовы предложить вам работу. Специалист вашего профиля очень пригодится нам в качестве инструктора для подготовки наших коммандос. При желании сможете уехать в Европу или Соединённые Штаты.

Я сделал вид, что раздумываю.

– А если откажусь?

Южноафриканец пожал плечами.

– Тогда останетесь пленником УНИТА, и не сможете больше пользоваться нашим хорошим расположением к вам. Сколько именно вы проведете тут времени, даже предположить не могу. Но в итоге вас поменяют, и вы вернётесь в Советский Союз, где вас, несомненно, расстреляют.

– Ну что вы – Я улыбнулся и покачал головой – Я ведь просто спросил. Я бежал в ЮАР и перешел на вашу сторону не для того, чтобы возвращаться в СССР. Я готов к сотрудничеству и нахожу ваши условия более чем приемлемыми. Благодарю!

Очень рад, что в вас не ошибся. Текст выступления для вас подготовят, впрочем, вы можете предложить и свой вариант, мы его рассмотрим. – Терон покровительственно улыбнулся и неожиданно добавил – Жаль, что не все советские пленные настолько благоразумны, как вы. Некоторые продолжают изображать героев даже тогда, когда уже давно проиграли.

Я постарался не изменить выражения лица. Значит, другие пленные всё-таки были живы. Главное – не показать, насколько важны для меня эти слова.

– Понимаю, – спокойно ответил я. – И поверьте, я очень ценю ваше предложение.

Южноафриканец удовлетворённо кивнул.

– Это разумный выбор.

Несколько секунд в хижине стояла тишина. Именно сейчас у меня появился первый за весь месяц шанс самому направить разговор.

– Можно попросить об одной услуге?

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Какой именно?

Я сделал вид, что немного смущён.

– Чтобы делом доказать, что я готов к сотрудничеству и, если мне предстоит выступать перед журналистами… хотелось бы сначала поговорить с другими советскими пленными.

Переводчик удивлённо поднял глаза.

– Зачем?

Я заранее приготовил этот ответ.

– Потому что, судя по всему, вы успехов с ними не добились. Даже если вы потом покажете им моё выступление в прессе, они всё равно. Решат, что кого-то из их соотечественников заставили или сломали. А если я появлюсь там почти свободным, объясню им ситуацию… Возможно, кто-то тоже согласится сотрудничать. Для вас это будет куда выгоднее, чем один перебежчик. Несколько советских специалистов, публично осудивших действия Москвы, произведут гораздо больший эффект.

Южноафриканец молча смотрел на меня. Я не торопил его. Он медленно постучал пальцами по столу, затем обменялся несколькими короткими фразами с офицером УНИТА уже без переводчика. Они говорили по-английски. Теперь я понимал достаточно, чтобы уловить отдельные слова.

«Useful…» – полезно, «Risk…» – риск, «He doesn’t know…» – он не знает… После короткого обсуждения южноафриканец снова повернулся ко мне.

– Любопытное предложение, господин Серёгин. – Он уже не улыбался. – Очень любопытное. Мы его обязательно рассмотрим.

Я лишь пожал плечами.

– Это всего лишь предложение, – спокойно сказал я. – Решать вам. Я никого уговаривать не собираюсь.

Переводчик передал мои слова. Южноафриканец несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, действительно ли мне безразличен ответ или я просто хорошо играю. Затем кивнул и неожиданно сменил тему.

К этому разговору больше не возвращались.

Следующие три часа больше походили не на допрос, а на собеседование. Меня подробно расспрашивали о жизни в Советском Союзе, об армии, о том, почему я решил остаться на стороне противника. Интересовались отношением к партии, к войне в Афганистане, к Анголе. Спрашивали про личную жизнь, семью, друзей.

Я отвечал спокойно, без лишних эмоций. Человек, которого только что спасли от расстрела и пообещали новую жизнь, не должен выглядеть фанатиком. Он должен выглядеть уставшим. Тем более такой как я, хорошо повоевавший и много раз смотревший в глаза смерти. Они знали, что я не трус, что способен на поступки и хотели понять мои мотивы, помимо спасения собственной жизни.

Я говорил, что устал воевать, что не верю, будто дома меня кто-то станет слушать, что возвращаться в Советский Союз мне некуда. Я ни разу не перегнул палку. Любая слишком резкая фраза о своей стране выглядела бы неестественно. Я сбежал вынуждено, но Родину люблю. Настоящие перебежчики обычно не начинают сразу поливать грязью всё своё прошлое и страну, в которой жили, сначала они оправдывают собственный выбор. Именно это я и делал.

Южноафриканец несколько раз довольно переглянулся с офицером УНИТА. Похоже, мои ответы его устраивали полностью. Не знаю кем он был на самом деле, но эмоции он скрывал плохо, или делал это специально. Лишь под самый конец он неожиданно спросил:

– Когда вы получите южноафриканский паспорт, чем собираетесь заниматься дальше?

Вопрос оказался совершенно неожиданным, но ответ у меня был готов давно.

– Работать и спокойно жить.

– Кем работать?

– Да кем угодно. Строителем всегда мечтал стать, могу механиком, водителем… Мне всё равно. Лишь бы не стрелять больше.

Переводчик перевёл, южноафриканец едва заметно улыбнулся.

– Разумное желание.

На этом встреча закончилась. Меня вывели наружу и под охраной повели обратно к кулубе. Всю дорогу я шёл молча. Снаружи казалось, что разговор прошёл впустую. Я так и не узнал, где находятся остальные пленные, а моё предложение словно повисло в воздухе. Но в душе у меня поселилась осторожная надежда. Если южноафриканец не отверг мою идею сразу, значит, он хотя бы задумался. Да нет, я уверен, точно задумался. Просто такие люди как Терон редко принимают решения с ходу. Они привыкли просчитывать все варианты, выгоду и риски.

Я не знал, согласятся они или нет, но теперь инициатива была уже не у меня. Мяч теперь на стороне противника, а мне оставалось только ждать. Именно ожидание в разведке часто оказывается самой тяжёлой частью работы. Что лежа в засаде в горах Афганистана, что сидя в плену повстанцев в Анголе. Иногда нужно ждать долго, чтобы достичь нужного результата и получить свой шанс выполнить задачу. И похоже этот шанс у меня теперь появился. Одна небрежно брошенная фраза сейчас может сделать больше, чем целый месяц наблюдения. Нужно лишь дождаться, когда противник сам сделает следующий ход. Именно на это я теперь и рассчитывал. Как там говорил закадровый голос в фильме «Семнадцать мгновений весны»? «Штирлиц знал, что Шелленберг примет любое предложение, если его подать так, чтобы через три дня Шелленберг пришел к выводу, что это его собственная мысль». Вот я им идейку и подкинул.

Ждать пришлось ещё почти неделю. За это время ничего не изменилось, разве что допросы закончились совсем. Меня больше не водили в штаб и не задавали вопросов. Дни стали похожи один на другой. Утром прогулка, затем книги и журналы, вечером душ. Создавалось впечатление, что обо мне просто забыли. Именно поэтому приказ собираться застал меня почти врасплох. Один из охранников открыл дверь кулубы и коротко бросил по-португальски:

– Собирайся.

Вещей у меня почти не было. Через пару минут меня уже вели знакомой дорогой к административному сектору. На этот раз конвой оказался заметно меньше. Наручники снова не надели. Меня привели в ту же самую просторную хижину, где я разговаривал с представителем ЮАР. Внутри уже ждали Терон Максвил, переводчик и двое незнакомых белых мужчин которые были хоть и в гражданской одежде, но я без ошибочно определил их как военных. Офицера контрразведки УНИТА на этот раз не было.

Терон сразу поднялся мне навстречу.

– Рад снова вас видеть, господин Серёгин.

Я молча кивнул.

– Мы рассмотрели ваше предложение. – Он сделал небольшую паузу. – И решили согласиться.

Я никак не отреагировал, хотя сердце заколотилось заметно быстрее.

– Однако сначала вы должны понять, с кем именно вам предстоит разговаривать.

Терон раскрыл портфель и выложил передо мной несколько фотографий. На них были изображены бородатые, изможденные люди.

– Несколько месяцев назад подразделения УНИТА захватили крупную группу советских специалистов-геологов. – Он ткнул пальцем в фотографию. – Первоначально их было значительно больше. Сейчас в живых осталось девятнадцать человек.

Я молча слушал.

– Мы неоднократно предлагали им сотрудничество. Всем без исключения. Обещали хорошие условия, деньги, возможность выехать за границу. Никто не согласился.

Он говорил спокойно, без раздражения, словно обсуждал результаты какого-то хозяйственного отчёта.

– Однако избавляться от них оказалось нецелесообразно, да и менять их сейчас не на кого. – Терон слегка улыбнулся. – В Анголе идёт война. Хорошие специалисты сюда приезжают крайне неохотно. Особенно геологи. Их услуги стоят очень дорого. А ваши соотечественники обладают весьма высокой квалификацией.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Поэтому они работают.

– Добровольно?

Южноафриканец спокойно покачал головой.

– Нет. Пришлось применить к ним… некоторые меры воздействия. Но работать по специальности, это единственное на что они согласились. – Ответ прозвучал настолько буднично, что от него стало не по себе. – Их охраняют, перемещают по районам контролируемым УНИТА, обеспечивают инструментом и заставляют выполнять свою работу. Они ведут разведку полезных ископаемых, помогают оценивать месторождения, консультируют наших специалистов. Разумеется, под постоянным контролем.

Он ненадолго замолчал.

– Бесплатная рабочая сила обходится значительно дешевле приглашённых иностранных экспертов. Их нужно только кормить, лечить и следить, чтобы никто не сбежал.

Я сжал кулаки под столом, стараясь не выдать своих чувств, но похоже не преуспел. Получалось, что все эти месяцы люди жили буквально в рабстве. И ладно бы там только мужики были, но там и девчата… Вот же суки!

Терон внимательно наблюдал за моей реакцией.

– Не стоит смотреть на меня с осуждением, господин Серёгин. Любая война использует имеющиеся ресурсы. Ваш Советский Союз тоже использовал военнопленных для восстановления народного хозяйства. Мы лишь поступаем более… рационально.

Я ничего не ответил, а он забрал фотографию со стола и снова убрал её в портфель.

– Завтра утром вас доставят к этой группе. Вы получите несколько часов для беседы. Без применения насилия, без угроз и без какого-либо давления с нашей стороны. Только разговор. – Он слегка наклонился вперёд. – Попытайтесь убедить их принять наше предложение. Если хотя бы несколько человек согласятся сотрудничать добровольно, это станет лучшим доказательством вашей лояльности.

Терон сделал паузу и добавил уже значительно холоднее:

– Но запомните одну вещь Серёгин. Не пытайтесь изображать героя. Не передавайте записок, не обсуждайте побег, не подавайте условных сигналов. За разговором будут внимательно наблюдать. Если мы решим, что вы пытаетесь нас обмануть, встреча закончится немедленно. А вы очень быстро потеряете всё доверие, которое сумели заслужить за последний месяц.

Я спокойно выдержал его взгляд.

– Мне всё понятно, можете на меня рассчитывать.