Текст книги "Искупление (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Я взял автомат и выбрался из-под кустов. Солнце стояло почти в зените. Значит, проспал я не два часа, а минимум пять или шесть. Возможно, уже перевалило за полдень. Это было даже к лучшему. Подходить к чужим позициям ночью гораздо опаснее. Часовой увидит движение в темноте и сначала откроет огонь. Днём у меня хотя бы будет возможность показать пустые руки и выкрикнуть те несколько фраз, которые меня заранее заставили выучить. Разговором это, конечно, назвать было трудно. На португальском я мог отдать простейшую команду, спросить дорогу, потребовать положить оружие или объяснить, что являюсь советским военнослужащим. Английский был ещё хуже. Правда о том, что я сдаюсь и прошу политическое убежище я мог сказать на обоих языках, и даже на африкаанс, потому что меня этому учили все десять дней что шла подготовка. Для полноценного разговора этого не хватало, но для сдачи в плен должно было хватить. По крайней мере, так утверждали люди, придумавшие этот план. Жаль, что никто из них не находился сейчас рядом и не собирался показывать личным примером, как попросить политическое убежище с моим словарным запасом.

Я вышел к краю островка и прислушался. Тишина. Патруль давно прошёл. Возможно, уже вернулся обратно. Возможно, на тропу вышла новая группа. Обходя дерево, я заметил несколько звериных тропок. Следы антилоп сходились в одном направлении. Животные редко ходят куда-то просто так. Либо к воде, либо к солонцу. Соли на мне хватало, а вот вода нужна была срочно, и я пошел по следам.

Через несколько минут я нашёл небольшую яму под корнями другого дерева. На дне стояла мутная вода, сверху плавали листья и мелкие насекомые. По краям виднелись свежие отпечатки копыт.

В обычной жизни я бы к такой луже даже не подошёл, но сейчас она казалась родником. Я разогнал рукой насекомых, лёг на живот и опустил в воду лицо. Как бы мне не хотелось сейчас сделать хотя бы глоток, я сдержался. Единственное, что я себе позволил, это прополоскать рот, смачивая слизистую. Вода оказалась тёплой, с привкусом земли и гнили, но горло перестало болеть почти сразу. Я почти со стоном заставил себя выплюнуть жидкость и встать из грязной лужи. Нужно потерпеть, до гарнизона не далеко, и питьевая вода там должна быть обязательно. Надеюсь ценному пленнику не откажут в такой малости, как кружка воды. Я умыл лицо, смочил волосы и двинулся дальше.

Днём идти оказалось одновременно проще и опаснее. Я хорошо видел местность, мог обходить глубокие лужи, колючие заросли и провалы в земле. Зато и меня теперь можно было заметить издалека.

Приходилось держаться под прикрытием кустов и двигаться параллельно тропе, лишь изредка выходя на неё, чтобы проверить направление. Солнце било в макушку. Через полчаса одежда снова промокла, теперь уже от пота.

Насекомые словно только и ждали, когда я проснусь. Мошкара лезла в глаза и уши, мухи облепляли лицо, а комары продолжали кусать даже среди белого дня. Репеллента у меня не было. Приходилось постоянно отмахиваться и ругаться.

Через час я вышел к широкой сухой гряде. Здесь тропа стала заметно шире. На земле появились следы шин и копыт. Значит, гарнизон находился уже недалеко. По такой дороге могли проходить не только патрули, но и машины.

Я присел возле следов. Один грузовик прошёл совсем недавно. Края отпечатка ещё не успели осыпаться, а на дне сохранялась влажная земля. Рядом виднелись следы тяжёлых ботинок. Движение было в ту же сторону, куда шёл я. Теперь следовало быть особенно осторожным.

Я свернул с дороги и пошёл через редкий лес, сохраняя её справа. Несколько раз слышал далёкий рокот двигателя, но машин не видел. Потом впереди раздался одиночный выстрел.

Я остановился. Через минуту второй. Может, часовой проверял оружие, может, охотились, а может, просто развлекались. В здешних краях каждый выстрел мог означать что угодно.

Ещё через пару километров появились первые признаки постоянного присутствия людей. Сначала я увидел срубленные ветки. Потом старое кострище. На дереве висел обрывок маскировочной сети. Возле дороги лежала пустая консервная банка с незнакомой надписью. Гарнизон был близко.

Я начал двигаться медленнее. Местность постепенно поднималась. Болото осталось позади, вокруг появились сухие кусты, редкие деревья и красная, растрескавшаяся земля. Через просветы в растительности я несколько раз видел дорогу. Она уходила на невысокий холм. Именно там, если память не подводила, находилась переправа.

Во время нашего рейда мы наблюдали этот район издалека. Паулу показывал на карте позиции УНИТА и предупреждал, что гарнизон контролирует подходы к дороге. Пора было избавляться от оружия. Если я продолжу идти с автоматом, часовые откроют огонь. Я отошёл подальше от дороги и выбрал густой куст, росший возле кривого дерева с раздвоенным стволом. Снял магазин, передёрнул затвор и поймал выброшенный патрон ладонью. Затем снова вставил его в магазин. Автомат и магазин я спрятал вместе, в небольшой выемке между корнями, а сверху набросал сухих веток и листьев. Запомнил ориентиры: раздвоенное дерево, белый камень, высохший термитник.

Я поправил форму, застегнул куртку и осмотрел себя. Вид был соответствующий: грязный, небритый, одежда в болотной жиже, ботинки покрыты красной глиной. На перебежчика я был похож гораздо больше, чем на разведчика. Главное, чтобы часовые увидели разницу. Я уже не скрываясь вышел на дорогу и пошёл вперёд, держа руки так, чтобы их было хорошо видно. Прошёл метров сто, потом ещё пятьдесят. Дорога поднялась на холм, и впереди между деревьями показался земляной вал. Над ним торчали мешки с песком и ствол пулемёта. Я остановился. Пулемёт сразу развернулся в мою сторону.

Глава 10

Кто-то громко закричал по-португальски. Слов я не разобрал, но смысл был понятен без перевода. Я поднял руки над головой.

– Não atire! – выкрикнул я. – Não atire! (Не стрелять).

Эту фразу я заучил лучше остальных. На валу появились ещё несколько голов. Кто-то снова закричал. Теперь явно требовали лечь или встать на колени, но какое именно действие от меня хотели, я не понял. Я остался стоять с поднятыми руками.

– Oficial soviético! – произнёс я следующую заготовленную фразу. – Quero me entregar! (Советский офицер. Хочу сдаться).

Получилось, наверное, ужасно. Я и сам едва узнавал знакомые слова в собственном произношении. На валу замолчали. Затем сразу несколько человек заговорили одновременно. Я понимал отдельные слова, но собрать их в предложения не мог.

– Sem armas! – крикнул я. – Sozinho! (Без оружия. Один).

В ответ снова раздалось несколько вопросов. Я повторил:

– Oficial soviético. Quero me entregar. Não atire.

Больше сказать было почти нечего. Из-за укреплений начали выходить вооружённые люди. Три человека шли осторожно, рассредоточившись. Один держал меня под прицелом, двое заходили с флангов. Двигались они гораздо грамотнее утреннего патруля. Когда до меня осталось метров двадцать, старший что-то приказал. Я не понял. Он повторил громче, указал стволом вниз, потом на мою голову.

До меня дошло. Я медленно опустился на колени и сцепил пальцы на затылке. Один из бойцов приблизился сбоку. Автомат он держал у плеча, палец лежал на спусковом крючке. Второй подошёл сзади и резко толкнул меня лицом в землю. Щекой я врезался в горячую пыль. Руки заломили за спину и принялись обыскивать. Нашли тонкую металлическую пластинку, которой я открыл наручники. Боец показал её старшему и что-то спросил. Я слов не понял, но догадался, о чём речь.

– Algemas, – сказал я, вспомнив нужное слово, и показал руками наручники.

Объяснение получилось не слишком убедительным. Мне стянули запястья ремнём и поставили на колени. Один из бойцов что-то спросил, указывая назад, в сторону дороги.

– Sozinho, – снова ответил я. – Sozinho. (Один).

Он повторил вопрос, уже раздражённо. Я покачал головой, показывая, что не понимаю.

– Não compreendo.

Эту фразу я тоже выучил заранее. Боец заговорил медленнее, будто от этого его речь должна была превратиться в русский язык. Я разобрал слова «оружие» и «где».

– Sem armas.

Он не поверил. Показал на мою форму, потом изобразил автомат.

– Longe, – ответил я. – Deixei. (Далеко. Оставил).

Кажется, именно это я и сказал. По крайней мере, надеялся. Старший внимательно посмотрел на меня, потом отдал приказ. Двое бойцов ушли по дороге в ту сторону, откуда я пришёл. Искать автомат, видимо, не собирались, просто проверяли, нет ли за мной других людей. Меня подняли на ноги и повели к укреплениям. Я попытался повторить главную заготовленную фразу:

– Quero falar com comandante. (Хочу говорить с командиром).

Никто не ответил.

– Comandante, – повторил я.

Один из бойцов ткнул меня стволом между лопаток, предлагая поменьше разговаривать и быстрее переставлять ноги. За земляным валом находилась линия траншей, дальше виднелись несколько блиндажей, грузовики под маскировочными сетями и две миномётные позиции. На открытой площадке стоял старый БТР, явно захваченный у ангольцев. Чуть дальше возвышалась мачта радиостанции. Значит, я не ошибся, связь здесь была. Офицеры тоже должны были быть.

Новость о необычном пленном уже успела разлететься по гарнизону. Из блиндажей выходили бойцы. Они окружали нас, показывали на мою форму, громко переговаривались и смеялись. Несколько человек пытались задавать вопросы. Я ничего не понимал и только повторял:

– Oficial soviético. Quero falar com comandante.

В конце концов нас встретил чернокожий офицер в более чистой форме и мягкой полевой кепке. Знаков различия я не разглядел, но остальные сразу расступились, а сопровождавший меня старший начал докладывать. Говорил быстро, показывая сначала на меня, потом в сторону поймы. Несколько раз продемонстрировал найденную пластинку.

Офицер задал мне вопрос. Я не понял ни слова.

– Não compreendo, – честно ответил я.

Он повторил медленнее. Безрезультатно.

– Oficial soviético, – сказал я. – Quero me entregar. Quero falar com comandante.

Офицер раздражённо посмотрел на сопровождающих. Видимо, моё утверждение, что я хочу поговорить с командиром, уже начинало казаться издевательством, потому что командир стоял передо мной. Тогда я перешёл к английским заготовкам:

– Soviet officer. I surrender. Political asylum.

Последние два слова прозвучали особенно плохо. Я повторил их ещё раз:

– Political asylum. South Africa.

Офицер УНИТА английского, судя по выражению лица, не знал. Зато один из стоявших неподалёку бойцов насторожился и позвал кого-то из блиндажа. Через минуту появился высокий европеец в коротких шортах, выцветшей рубашке и разгрузке. На голове у него была широкополая панама. В руках он держал кружку. Южноафриканец. Он подошёл ближе и что-то спросил по-английски. Я разобрал только два слова: «who» и «you».

– Soviet officer, – ответил я. – Sergey Seryogin. I surrender.

Европеец нахмурился и задал ещё один вопрос. Слишком быстро.

– Slowly, – попросил я. – My English… bad.

Он повторил медленнее. Теперь я понял, что он спрашивает, откуда я пришёл.

– Cuito Cuanavale, – ответил я и показал назад. – Alone. Through swamp.

Получилось коряво, но смысл он уловил. Перевёл офицеру УНИТА. Тот переспросил, затем посмотрел на меня с явным недоверием. Южноафриканец задал следующий вопрос. На этот раз я не понял почти ничего.

– I do not understand.

Он попробовал иначе. Указал на меня, потом на сторону фронта, после чего изобразил бегущего человека.

– Escape, – сказал я. – Arrest. Soviet arrest.

Эти слова тоже входили в заготовку.

– Why arrested?

Смысл вопроса я понял, но отвечать не собирался, даже если бы хватало слов.

– Political asylum, – повторил я. – Important information. Officer. Need… big commander.

Последняя фраза получилась особенно нелепой. «Большой командир». Хорошо ещё, что не «толстый». Южноафриканец переспросил:

– Senior officer?

– Yes. Senior officer. Radio. South Africa.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл сказанное. Чернокожий офицер выслушал, задал несколько вопросов европейцу. Тот пожал плечами. Похоже, они оба пока не понимали, кто перед ними: настоящий перебежчик, сумасшедший, заблудившийся советский военный или диверсант с очень плохим английским. Я решил использовать последнюю подготовленную фразу:

– I have information. Soviet Army. Important. I ask political asylum.

Выучил я её заранее, поэтому произнёс почти без остановок. Южноафриканец сразу заметил разницу. До этого я мучительно подбирал каждое слово, а теперь выдал целое предложение.

– You learned this phrase?

Вопрос я понял не полностью, но общий смысл уловил.

– Yes, – ответил я. – Before.

– Before escape?

– Yes.

Он прищурился.

– Who taught you?

Вот этого вопроса я не понял.

– I do not understand.

Южноафриканец повторил, указав сначала на меня, потом на рот, словно спрашивал, откуда я знаю английские слова. Я сделал вид, что наконец разобрался.

– School. Soviet school.

Европеец ещё несколько секунд рассматривал меня, затем заговорил с офицером УНИТА. Разговор затянулся. Несколько раз они смотрели в мою сторону. Потом офицер отдал короткий приказ. Меня повели к одному из блиндажей.

– Water, – сказал я, вспомнив о главном. – Please. Water.

С первого раза не отреагировали.

– Água, – повторил я по-португальски. – Por favor.

Один из бойцов рассмеялся и что-то сказал остальным. Я не понял, но по тону догадался, что моё произношение его развеселило. Возле входа в блиндаж меня посадили на землю. Ремень с рук не сняли. Через несколько минут принесли жестяную кружку с водой и дали попить. Я выпил её почти не отрываясь.

– Mais, – попросил я. – Água.

Мне налили ещё. Вода была тёплой, с сильным запахом хлора, но лучше воды я в жизни не пил. После второй кружки охранник решил, что хватит, и убрал канистру. Потом принесли миску с кукурузной кашей. Руки мне развязали, но рядом сразу сели двое автоматчиков. Я ел медленно, стараясь не смотреть на окруживших меня бойцов. Они продолжали задавать вопросы. Я отвечал на всё одной фразой:

– Não compreendo.

Через некоторое время вернулся южноафриканец. В руке у него была какая-то потрёпанная книжка. Заглянув в неё, он вдруг заговорил по-русски:

– Фамилия?

У меня едва ложка из руки не выпала, но уже после первого слова стало ясно, что по-русски он не говорит. Он просто читает по брошюре. То ли по разговорнику, то ли специальному пособию для допроса советских пленных.

– Серёгин, – ответил я. – Сергей.

Европеец посмотрел в бумагу.

– Звание?

– Младший лейтенант.

Слов он не понял. Я показал на погон, которого на моей полевой форме не было, и повторил по-английски:

– Junior lieutenant.

Это он разобрал. Следующий вопрос снова прозвучал по-русски:

– Часть?

– Советская военная миссия.

Европеец нахмурился. Такого ответа в его шпаргалке явно не предусматривалось.

– Миссия, – повторил я. – Soviet military mission.

– You stay here. Tomorrow translator.

Я понял только «здесь» и «переводчик», но этого хватило.

– Russian translator?

Он кивнул. Меня отвели внутрь блиндажа. Там находилась пустая земляная ниша с лавкой и небольшим окном под потолком. Перед входом поставили двух часовых. Я сел, прислонившись спиной к стене. Побег закончился. Первую часть задания я выполнил. Перешёл линию фронта, нашёл гарнизон, добровольно сдался и сообщил, что являюсь советским офицером, просящим политического убежища. Правда, сообщил так, что они едва меня поняли. Теперь оставалось дождаться человека, который действительно знал русский язык. И убедить его, что я предатель.

До вечера меня никто больше не тревожил. Двери у блиндажа не было, только плотная брезентовая занавеска, за которой сидели двое часовых. Иногда они переговаривались, несколько раз кто-то подходил, заглядывал внутрь и тут же уходил. Любопытных хватало, но меня никто не трогал.

Отношение, впрочем, было нормальным. Меня не били и не устраивали показательных издевательств. Просто держали под охраной, как опасного и пока непонятного пленного. Через пару часов принесли ещё воды. На этот раз не кружку, а небольшую пластиковую бутылку без этикетки. Тёплую, но чистую. Я выпил половину и с трудом остановился. Остаток поставил возле стены, кто знает, когда принесут ещё. Чуть позже появился тот самый южноафриканец, на этот раз без книжки. Он заглянул внутрь, убедился, что я на месте, и сказал несколько слов по-английски, я понял только одно:

– Food.

Следом охранник поставил передо мной металлическую миску. В ней была кукурузная каша, несколько кусков тушёного мяса и что-то похожее на варёные бобы. Еда была пресной, но я не жаловался, не до разносолов, главное, что не помои и вполне съедобно. Мне развязали руки, однако один часовой остался у входа, второй сел напротив, положив автомат поперёк колен.

Я ел не торопясь. Часовой наблюдал за мной с любопытством, потом спросил что-то и показал на миску.

– Bom, – ответил я одним из немногих знакомых слов. – Muito bom. (Хорошо. Очень хорошо).

Он улыбнулся и кивнул, явно довольный, что русский наконец произнёс что-то кроме «не понимаю» и на этом наш разговор закончился. После еды руки снова связали, но уже спереди и не слишком туго. Похоже, перспектива моего немедленного побега через вооружённый гарнизон никого особенно не беспокоила. Впрочем, бежать я и не собирался. Пока…

Снаружи постепенно темнело и в блиндаже стало прохладнее. Мне принесли старое тонкое одеяло и свернутую куртку вместо подушки. После ночи в болоте и дневного перехода это казалось настоящей заботой. Я лёг на лавку, повернувшись лицом к стене. Спать хотелось, но сон не шёл. Я понимал, что завтра будет новый трудный день, и мне нужна свежая голова, однако поделать с собой ничего не мог. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, мозг начал вспоминать всё подряд. Лебедева с разбитой головой, раненых конвоиров, осветительные ракеты, мины, рвущиеся на нейтральной полосе, патруль УНИТА, прошедший в пятнадцати метрах от меня. И самое главное, я думал о том, что будет дальше.

Переводчик должен был приехать утром, по крайней мере, так я понял. До этого момента от меня требовалось только молчать и не сделать ничего, что вызовет подозрение. Но потом начнётся настоящая проверка. Спросят, почему бежал, почему решил сдаться именно УНИТА, где служил, кто командир, какие части находятся у Куито-Куанавале, какие позиции занимают кубинцы, какие радиочастоты используют советники.

Кравцов с инструкторами заранее подготовил ответы, но одно дело повторять их в кабинете, другое – сидеть перед чужим офицером, который будет ловить каждую оговорку и проверять всё, что можно проверить. Легенда была хорошая. Во всяком случае, мне так говорили. Советский офицер, обвинённый в краже и измене Родине, понимающий, что дома его ждёт трибунал и скорее всего расстрел, совершивший побег при выезде к тайнику, перешедший линию фронта и запросивший политическое убежище. Всё выглядело логично, но беспокойство меня не покидало. Люди, которые занимаются разведкой, не любят простых объяснений. Чем убедительнее история, тем сильнее желание проверить, не придумал ли её кто-нибудь специально.

Я перевернулся на другой бок. Снаружи часовые тихо разговаривали. Одного из них несколько раз одолевала зевота, второй что-то рассказывал, иногда оба смеялись. Для них я пока был просто странным русским, вышедшим из болота, хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше. Заснул я только под утро.

Разбудил меня шум автомобильного двигателя. Я открыл глаза. В блиндаже было уже довольно светло. Лучи солнца пробивались через маленькое окно под потолком, да и полог был откинут. Охранники сменились, у входа стояли двое других бойцов, более собранных и явно ожидающих приказа.

Я сел. Через несколько минут появилась миска с кашей и кружка воды. Руки развязали. Я поел, постоянно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Голоса были новые. Один человек говорил громко и резко. Возможно, офицер, прибывший с машиной. Переводчика всё ещё не было. По крайней мере, никто не заходил и не пытался заговорить со мной по-русски.

Когда я закончил, миску забрали. Руки снова связали спереди. Затем появился вчерашний чернокожий офицер. Он что-то сказал, указал на выход и показал ладонью, чтобы я поднимался.

– Translator? – спросил я.

Офицер не понял или сделал вид, что не понял.

– Russian translator?

Он покачал головой и снова указал на выход. Значит, переводчик не приехал…

На улице уже стояла жара, а возле блиндажа ждала тентованная машина. Марку я не узнал, но похожа она была на южноафриканский армейский грузовик, с высоким кузовом и широкими колёсами. Кабина была выкрашена в грязно-зелёный цвет, номер закрыт слоем пыли. В кузове сидели четверо бойцов УНИТА. Двое у борта, двое ближе к кабине. У всех автоматы. Рядом лежали канистры, ящик с боеприпасами и несколько свёрнутых одеял. Меня подвели к заднему борту. Один солдат забрался первым и протянул мне руку, второй подтолкнул меня снизу. Я устроился на узкой деревянной лавке, а напротив сел автоматчик. Брезент опустили и в машине сразу стало темно и душно. Машина тронулась.

Глубоко вздохнув, я внутренне собрался, прислонился спиной к борту и закрыл глаза, будто собирался спать. На самом деле слушал. Вот теперь началась работа.

Сначала грузовик шёл медленно. Несколько раз сильно качнуло в стороны. Значит, выбирались из гарнизона по узкой разбитой дороге. Потом скорость выросла. Под колёсами появилась более твёрдая поверхность. Я начал считать секунды, пытаясь удержать в голове ритм. Сто. Двести. Триста.

Через несколько минут машина резко повернула направо. Кузов накренился, один из бойцов ухватился за борт. Потом небольшой спуск, судя по тому, как двигатель перешёл на более высокий звук и грузовик начал разгоняться сам. Внизу дорога стала хуже и машину затрясло. Возможно, съехали с основной грунтовки на объезд.

Я старался запоминать всё: продолжительность прямых участков, повороты, подъёмы, остановки, смену покрытия. С собой у меня не было ни компаса, ни часов, наружу я выглянуть не мог, оставались только ощущения.

Через некоторое время мы снова повернули, теперь влево. Затем долго двигались прямо. Скорость держали приличную, километров сорок в час, может пятьдесят. Дорога явно была накатанная. Я мысленно представлял карту. Гарнизон находился возле переправы. От него шло несколько дорог. Одна на юг, к основным базам УНИТА. Другая на запад, в сторону временных лагерей и складов. Третья могла уходить к позициям южноафриканцев. Скорее всего меня везут не в обычный штаб УНИТА. Значит, либо поблизости не было русскоязычного специалиста, либо меня сразу отправили туда, где разбираться будут серьёзно.

Машина неожиданно остановилась. Бойцы напротив напряглись и один приподняв край тента и выглянул наружу. Послышались голоса. Короткий разговор. Потом хлопнула дверца кабины, и грузовик снова тронулся. Пост. Возможно, проверка на дороге.

Я отметил время от начала движения. Примерно сорок минут. Дальше дорога пошла вверх. Двигатель натужно загудел. Кузов несколько раз бросило на крупных камнях. Подъём продолжался минут пять, после чего начался спуск. Река или гряда. Через несколько минут колёса застучали по чему-то твёрдому и ровному. Мост. Хороший такой, основательный. Машина ехала по нему секунд десять, может двенадцать. Значит, переправились через достаточно широкую протоку или реку.

Я мысленно перестроил маршрут, вспоминая карту и привязываясь к местности. Если мост находился южнее гарнизона, нас могли везти к большой дороге. Если западнее – к одному из тыловых лагерей. Нужно было понять направление по солнцу, но под тентом его не увидишь.

Я слегка наклонился, будто устраиваясь удобнее, и посмотрел на полоску света возле борта. На одной стороне она была ярче, солнце светило справа. Сейчас утро, значит, справа восток. Следовательно, машина идёт примерно на юг. Точности никакой, но даже такая информация могла пригодиться.

Через час поездки у меня начала болеть спина. Машина несколько раз сворачивала, один раз долго стояла. Двигатель не глушили. Снаружи слышались другие моторы, возможно, пропускали колонну. Бойцы почти не разговаривали. Один дремал, положив автомат между ног. Второй время от времени смотрел на меня. Не враждебно, просто следил.

Я полностью сосредоточился на подсчёте времени, общая продолжительность дороги уже приближалась к двум часам. За это время мы прошли не меньше шестидесяти километров. Возможно, больше. Значит, везли меня не в соседний гарнизон.

Машина снова свернула. На этот раз резко, почти развернувшись. Затем скорость снизилась. Под колёсами заскрипел мелкий камень. Гравийная дорога. Через несколько минут послышался шум, которого раньше не было. Ровный низкий гул. Сначала я подумал о генераторах, потом различил хлопки и далёкие голоса. Большой лагерь или аэродром. Грузовик проехал ещё немного и остановился. Снаружи кто-то открыл задний борт и в кузов хлынул яркий свет. Я зажмурился.

Перед машиной стояли несколько вооружённых людей. Двое чернокожих в форме УНИТА и трое европейцев. Один из них был в южноафриканской форме, остальные в гражданской одежде. Ни одного знакомого лица. Один европеец заглянул в кузов, посмотрел на меня и что-то спросил по-английски. Я не понял.

– Soviet officer, – произнёс я заготовленную фразу. – I surrender. Political asylum.

Он выслушал, не меняясь в лице, затем сказал сопровождающим несколько слов на африкаанс. Меня вывели из машины. Передо мной находился уже не обычный лагерь УНИТА. Вокруг стояли большие палатки, накрытые мапскировочной сетью, несколько саманных хижин, радиомачты и основательно замаскированные машины. Чуть дальше виднелась взлётная полоса из утрамбованной земли. Полевой аэродром.

Один из европейцев указал на отдельное строение возле края лагеря. Меня повели туда. Я старался не вертеть головой, но успел осмотреть всё, что было в пределах моей видимости. Запоминал всё автоматически, хотя пока не знал, удастся ли когда-нибудь передать эти сведения. До двери оставалось несколько шагов, когда я поймал себя на простой мысли. Они везли меня почти три часа, скрывали маршрут под тентом и не стали ждать переводчика в гарнизоне. Не повели они меня они и через бушь своим ходом, как делали с остальными пленными. По прикидкам людей, организовавших операцию, минимум несколько недель меня должны были водить по промежуточным лагерям, а добиваться до места назначения мы должны были пешком. Меня же на аэродром привезли. Значит приняли меня всерьёз, а это одновременно было и успехом, и очень плохой новостью.