Текст книги "Искупление (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Вам же говорили, что он ещё нужен!

– Ничего этому старому козлу не будет – Зло сплюнул я, наблюдая за тем, как Руденко подняли и выволакивают из палатки – Зря вы меня остановили. Ещё бы немного и я бы его сломал. Ладно, давайте следующего. Можно начать с баб.

– Я думаю вам нужно успокоится. Вы излишне эмоциональны. – Покачал головой переводчик – Перенесем беседу на завтра, и уж извините, но теперь на разговорах будут присутствовать наши бойцы и я лично.

– Хорошо… Кофе с коньяком можно мне организовать?

– Думаю и то и другое найдётся. – Кивнул переводчик – Отдыхайте.

Переводчик вышел, Руденко унесли, а я тяжело опустился на раскладушку. Я нашел геологов, я знаю координаты, но что теперь делать? Руденко говорил, что больше недели они на месте не стоят, их постоянно перемещают. До той пресс-конференции, что мне обещали организовать в Джамбе, ещё добраться надо. Минимум три дня обратный путь займет. Потом не известно, когда я буду давать интервью, и еще более неизвестно, когда оно выйдет. За это время пленных уже ни один раз переведут с места на место и тогда и мои старания, и мучения Руденко будут зря.

Глава 15

Я сидел, уставившись в земляной пол палатки. Никакой красивой комбинации не получалось. Да, правительственные войска совсем рядом, огромный укрепрайон с артиллерией, авиацией и тысячами бойцов всего в нескольких десятках километрах от лагеря, но что толку? Даже если сейчас каким-то чудом вырваться отсюда одному, до своих ещё нужно добраться. Джунгли, потом саванна, чужая территория, патрули УНИТА. Без оружия, карты, без компаса, без воды. И это ещё при условии, что меня не начнут искать через полчаса после исчезновения. А искать будут. С собаками, проводниками и вертолётами. Возможно я и смогу прорваться, проскользнуть как уж, захватить оружие и с боем вырваться, но будет ли от этого толк? Едва я исчезну, исчезнет и этот лагерь. Нет, побег сейчас означал бросить геологов.

Оставался единственный шанс – заставить противника самого привести меня туда, где можно будет подать сигнал. Ну или привести нас туда, откуда мы сможем сбежать все вместе и гарантированно уйти от преследования.

Я мысленно перебирал всё, что знал об УНИТА. Любая серьёзная информация стекалась наверх. Если завтра мне удастся убедить их, что Руденко почти сломался, а остальные готовы заговорить после него, они наверняка захотят продолжить игру. А значит, не станут сразу возвращаться в Джамбу. Возможно, задержатся здесь ещё на день-два. Но что мне даст лишний день? Ничего.

Без связи координаты так и останутся только у меня в голове. Я в который раз повторил их про себя, разбивая на пары цифр, словно заучивал таблицу умножения. Потом ещё раз. И ещё. Теперь я уже не боялся забыть их даже через неделю.

Снаружи послышались шаги. В палатку заглянул один из наёмников с жестяной кружкой и переводчик.

– Кофе. – наемник сунул кружку мне в руку.

Следом переводчик поставил на столик почти полную бутылку дешёвого бренди.

– Бренди. Отдыхайте. Завтра будет длинный день.

Я молча кивнул. Когда они ушли, сделал маленький глоток. Крепкий, обжигающий напиток мгновенно ударил в голову. Пить больше не стал. Сейчас мне нужна была холодная голова.

Вечером лагерь постепенно затих. Где-то за палатками смеялись бойцы УНИТА, бренчала посуда, пахло дымом и жареным мясом. Чуть позже сменились часовые. По их шагам я начал примерно понимать систему охраны. Посты менялись каждые четыре часа. Караулы разводил один и тот же офицер. Значит, дисциплина здесь была жёсткой.

Я лёг на раскладушку, но сон не приходил. Перед глазами снова стояло окровавленное лицо Руденко. «Терпи, Константинович…»

Он поверил мне. Сразу и безоговорочно, просто решил рискнуть. В отчаянии он схватился за мои слова как утопающий за соломинку, как за последнюю надежду. Если я не придумаю выход, завтра или послезавтра этих людей снова погонят через джунгли, и лагерь исчезнет, будто его никогда здесь и не было.

Именно тогда в голове мелькнула мысль, настолько безумная, что сначала я сам едва не рассмеялся. Получается мне нет смысла ждать пресс-конференции и объявлять себя на весь мир предателем? Да, я был готов к этому, точнее меня готовили, но об этой секретной операции, которая с самого начала пошла через жопу, знает только руководство и мои кураторы в ГРУ и КГБ. Для них я был и останусь свой, наверное… а для остальных? Если даже они сдержат слово и меня оправдают, но операцию засекретят, очистить моё имя у меня получится не скоро. Если вообще получиться…

Я медленно сел на раскладушке. Появившаяся у меня мысль была почти самоубийственной. Надеяться мне не на кого, нужно действовать самому.

Я встал и медленно прошёлся по палатке. Три варианта. Других я просто не видел.

Первый – рация. Любой лагерь такого размера обязан иметь связь. Значит, где-то есть радиостанция. Если удастся хотя бы на несколько секунд выйти в эфир и назвать координаты, дальше всё будут решать уже не я, а штаб. Но это был самый кровавый вариант. После передачи меня вычислят почти мгновенно. Дальше бой. Один против двух десятков вооружённых людей. Даже если получится захватить автомат и занять удобную позицию, долго я не продержусь. А подкреплению ещё нужно получить сообщение, поднять вертолёты, собрать группу и долететь сюда. Часы. Скорее всего, геологов просто перестреляют раньше, чем первый Ми-8 покажется над деревьями.

Второй вариант выглядел почти фантастическим. Заставить УНИТА поверить, что я действительно сломал Руденко. Потом остальных. Добиться, чтобы всех девятнадцать решили вывезти в Джамбу. Там они нужны живыми – будущие специалисты, пропагандистский материал, люди для будущих интервью. А во время перелёта…

Я невольно усмехнулся. Среди пленных есть пилот. Настоящий профессионал, который летал на турбовинтовых самолетах. Справится ли он с D-3? Да наверняка должен, машина ведь времен Второй Мировой Войны, там должно быть всё просто и понятно для любого советского пилота. Если удастся каким-то образом захватить самолёт… Если экипаж окажется небольшим… Если получится добраться до кабины… Если топлива хватит… Если пилот разберется с управлением и сможет управлять самолетом, несмотря на своё ранение…

Слишком много этих «если». И всё же такой вариант существовал.

Третий был самым реалистичным, но в то же время не менее трудным и опасным чем первые два. Дождаться момента, когда охрана окончательно перестанет видеть во мне пленника, а потом сбежать одному. Не из лагеря, а на обратном пути от него, и не к своим, а пойти вслед за геологами.

Пусть они снимаются с лагеря. Пусть ведут колонну дальше. Я останусь у них на хвосте. Незаметно. На расстоянии. Узнаю новое место. И только потом пойду к правительственным войскам. У меня будет несколько дней форы, прежде чем их переведут дальше. Это означало несколько суток жить одному в буше. Без еды, почти без воды, как призрак, избегая патрулей и поисковых групп УНИТА. Одно хорошо, вряд ли кто-то будет меня искать у нового лагеря, скорее всего поиски будут идти в направлении Сауримо. Но! Малейшая ошибка и меня обнаружат, а второй попытки уже не будет. Зато в этом случае я приведу своих не к пустому лагерю, а к настоящему.

Я снова сел. Каждый вариант был плох. В первом почти наверняка погибнут пленники. Во втором – слишком многое зависело от удачи. В третьем – от меня одного. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Я закрыл глаза и заставил себя думать не эмоциями, а рационально, разбирая каждый план до мелочей. Ошибиться было нельзя и завтрашний день для меня решающий. От того, поверят ли в меня контрразведчики УНИТА ещё сильнее, зависело, получу ли я вообще возможность выбрать один из этих трёх вариантов. Если они хоть на секунду решат, что я играю двойную игру, всё может закончится прямо здесь – выстрелом за палаткой. А вместе со мной исчезнет и единственный человек, который знает координаты лагеря и ещё способен вывести геологов отсюда живыми.

К утру я так ни к чему и не пришёл. Каждый из трёх вариантов мог сработать, и каждый с той же вероятностью мог закончиться общей могилой где ни будь в буше. Поэтому я решил пока не выбирать. Сначала нужно было понять, что мне вообще позволят сделать, насколько сильно мне поверили и какие возможности появятся в течение дня.

Спал я, наверное, часа полтора. Проснулся разбитым, злым и с тяжёлой головой, словно ночью не думал, а разгружал вагоны. Впрочем, моему нынешнему образу это только помогало. Человек, который вчера едва не забил пленного до смерти, и не должен был утром выглядеть спокойным и довольным жизнью.

Едва рассвело, мне принесли завтрак: кукурузную кашу, кусок жёсткого мяса и кофе. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить всё до последней крошки. Неизвестно, когда ещё представится такая возможность. Бренди я не тронул, но содержимое вылил в выкопанную каблуком ямку и а потом затер это место подошвой. Несколько последних капель размазал по лицу, чтобы запах алкоголя чувствовался сразу. Пустую бутылку я кинул под стол.

Через час появились переводчик и оба наёмника.

– Как себя чувствуете? – спросил переводчик, морщась от запаха.

– Плохо.

– Может быть, перенесём разговоры?

– Нет. Наоборот. Сегодня я их дожму.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался определить, где заканчивается злость и начинается вчерашний алкоголь.

– Только без крайностей. Вчерашний старик до сих пор не может нормально стоять.

– Значит все лучше будут понимать, что я не шучу.

Первого пленного привели сразу после завтрака. Это был мужчина лет сорока пяти, высокий, но настолько худой, что рубашка висела на нём как на проволочной вешалке. Я помнил его фамилию. Геофизик Семёнов. Вчера он стоял позади остальных и почти не открывал рот. Сегодня в палатке всё было иначе.

Наёмники расположились у входа. Один сел на раскладушку, положив автомат поперёк коленей. Второй остался стоять у стойки. Переводчик занял место за столом и положил перед собой блокнот. Семёнова поставили напротив меня.

– Садись, – приказал я.

Он сел на край второй раскладушки, сложив руки между коленями.

– Вчера твой начальник много говорил. Сегодня говорить будешь ты. Хочешь отсюда выбраться?

– Хочу.

– Тогда подписывай согласие на сотрудничество.

– Какое согласие?

Я посмотрел на переводчика.

– Вы подготовили бумаги?

Тот покачал головой.

– Пока нет. Сначала нужно принципиальное согласие.

– Хорошо. Сейчас вы его услышите.

Семёнов молчал, я подошёл ближе.

– Тебя здесь кормят плохо, бьют, заставляют работать. Люди вокруг тебя умирают. А ты всё ещё строишь из себя героя. Ради чего?

– Я ничего не строю.

– Тогда соглашайся.

– На что именно?

Вопрос был разумным, но он меня разозлил, точнее я должен был показать, что разозлил. Я схватил его за волосы и заставил поднять голову.

– Дурочку не строй из себя. Ты согласишься на всё, что тебе скажут. Работать добровольно. Выступить перед журналистами. Рассказать, что вас бросил Советский Союз. Подтвердить, что здесь с вами хорошо обращаются.

– Но это неправда.

Я ударил его тыльной стороной ладони, Семёнов дёрнулся, но промолчал.

– Правда теперь то, что тебе прикажут говорить.

Он смотрел на меня снизу-вверх. Страха в глазах было много, но паники пока не было.

– Нет, – произнёс он.

Ударил я ещё раз. Потом ещё. Работать при свидетелях оказалось сложнее, чем вчера с Руденко. Тогда мы оба знали, ради чего всё происходит. Сейчас же человек передо мной ничего не понимал. Он видел только предателя, который избивает его в присутствии врагов, и я не мог даже намёком дать ему знать правду.

После нескольких ударов Семёнов упал с раскладушки. Я пнул его в бок, стараясь попасть в мягкое место, и наклонился.

– Подумай. Завтра я снова тебя вызову.

– Всё равно нет, – выдохнул он.

– Увести.

Когда его вывели, переводчик что-то записал в блокноте.

– Упрямый, – заметил один из наёмников по-английски.

Переводчик перевёл, хотя я и так понял, о чем говорил белый охранник. С каждым днем, находясь среди носителей языка я понимал его всё лучше и лучше.

– Все упрямые, пока не понимают, что выбора у них нет, – ответил я. – Вы были с ними слишком добры, а советские добра не понимают. Они считают это слабостью. Ведите другого.

Второго звали Кузнецов. Он оказался полной противоположностью Семёнова. Едва его поставили передо мной, он начал говорить сам. Быстро, сбивчиво, срываясь на кашель.

– Я всё подпишу. Всё, что нужно. Только не бейте. Я не хочу умирать. У меня дома жена, дочь. Я никому ничего не должен. Меня сюда вообще отправили без моего согласия.

Он говорил так быстро, что переводчик явно не успевал понять всё сказанное. Руки у него дрожали, взгляд бегал от меня к наёмникам и обратно.

– Значит, готов сотрудничать?

– Да.

– Добровольно?

Он запнулся. Я сделал шаг вперёд.

– Добровольно! – поспешно выкрикнул он. – Конечно, добровольно.

– Перед камерой повторишь?

– Повторю.

– Скажешь, что Советский Союз вас бросил?

– Скажу.

– Что Руденко заставлял остальных отказываться от сотрудничества?

На этом он замолчал, я видел, как в нём борются страх и остатки стыда.

– Ну?

– Я могу сказать про себя, – тихо произнёс он. – Про Руденко не буду.

Я ударил его в живот. Он согнулся, но тут же поднял руки.

– Хорошо! Хорошо, скажу!

– Вот и молодец.

Кузнецова вывели почти без помощи. Перед самым входом он обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде не было ненависти. Только страх и какое-то жалкое ожидание, будто он надеялся, что я сейчас скажу: испытание закончено, всё было понарошку. Сказать я ничего не мог.

Третьей привели женщину. Лет тридцати пяти, коротко остриженная, с сухим обгоревшим лицом. Кажется, минералог. Фамилию я не сразу вспомнил – Волкова. Она вошла сама, не дожидаясь толчка охранника, и осталась стоять.

– Садись.

– Я постою.

– Я сказал, сядь.

– А я сказала, постою.

Наёмник у входа усмехнулся. Я подошёл и резко ударил её по лицу. Голова Волковой дёрнулась в сторону. На губе сразу выступила кровь, но она даже не подняла руку чтобы её вытереть.

– Теперь сядешь?

– Нет.

Я ударил снова, уже сильнее. Она качнулась, но удержалась на ногах.

– Думала, женщину я бить не стану?

– Уже бьёшь. – Её глаза горели огнём, она смотрела на меня так, будто готова прожечь во мне дыру.

– И продолжу.

– Продолжай.

Она говорила спокойно, почти без выражения, и этим злила сильнее, чем если бы кричала или ругалась. Я схватил её за ворот рубашки, подтянул к себе вплотную и схватил рукой за ягодицу.

– Любишь пожестче? А я ведь могу тебе это устроить. Двадцать голодных до женщин негров с радостью сделают всё как ты любишь.

Она вздрогнула, глаза её наполнились ужасом, но она упрямо молчала.

– Твои подруги тоже такие смелые? – Я нагло усмехнулся ей в лицо, продолжая шарить рукой по пятой точке.

Впервые её лицо изменилось.

– Их не трогай.

– А то что?

Она плюнула мне в лицо. Наёмники вскочили почти одновременно. Я стёр плевок ладонью и несколько секунд смотрел на неё. Потом ударил под рёбра. Волкова согнулась, но не упала.

– Увести, – бросил я.

Когда полог палатки за ней опустился, переводчик неодобрительно покачал головой.

– С женщинами так работать нельзя.

– А как? Цветы подарить?

– Они могут понадобиться для пропаганды. В таком виде их нельзя будет показывать журналистам.

– Тогда скажите своим людям, чтобы кормили их лучше. У них и без меня вид такой, будто они уже одной ногой стоят в могиле.

Переводчик промолчал. Следующие двое держались хуже. Один плакал и просил не убивать его. Второй пытался спорить, но после первого удара замкнулся и перестал отвечать вообще. Я бил обоих, угрожал расстрелом, обещал отправить женщин в распоряжение охраны и каждый раз внимательно следил не только за пленными, но и за теми, кто находился в палатке.

Наёмники постепенно привыкали. Сначала они следили за каждым моим движением. Потом один начал курить, второй несколько раз выходил наружу. Переводчик всё реже вмешивался, ограничиваясь переводом вопросов и ответов. Мне именно это и было нужно. После шестого пленного я попросил воды, умылся и сел за стол.

– Так мы ничего не добьёмся, – сказал я. – Они не верят угрозам.

– Почему?

– Потому что вчера я угрожал Руденко расстрелом, но он до сих пор жив. Сегодня угрожаю им, а потом просто отправляю обратно. Они уже поняли, что это пустые слова.

Переводчик нахмурился.

– Вы предлагаете действительно кого-то убить?

– Нет. Пока нет. Дайте мне пистолет.

Оба наёмника сразу посмотрели на меня.

– Зачем? – спросил переводчик.

– Показать, что я готов стрелять.

– Заряженный?

– Я что, похож на идиота? Разряженный. С пустым магазином. Главное, чтобы они этого не знали.

Переводчик обменялся несколькими фразами с наёмниками. Один из них явно был против. Второй, тот, что постарше, пожал плечами, вынул из кобуры тяжёлый автоматический пистолет и извлёк магазин.

Это был старый «Кольт» сорок пятого калибра, потёртый, но ухоженный. Наёмник несколько раз передёрнул затвор, проверил патронник, затем передал оружие переводчику. Тот ещё раз заглянул внутрь и только после этого протянул мне рукояткой вперёд.

Я взял пистолет. Тяжёлый. Привычный. Настоящее оружие в руке после нескольких недель полной беспомощности вызвало почти физическое удовольствие. Я не позволил себе задержать на нём взгляд.

– Ведите следующего.

Привели молодого парня лет двадцати семи. Техник или лаборант, точно я не помнил. Он вошёл, увидел пистолет у меня в руке и сразу побледнел. Я посадил его на раскладушку и задал те же вопросы. Он отказывался. Тогда я встал у него за спиной, прижал ствол к затылку и взвёл курок.

– Последний раз спрашиваю. Будешь сотрудничать?

– Нет.

Голос у него дрожал, но ответил он твёрдо. Я нажал на спуск. Курок сухо щёлкнул. Парень дёрнулся всем телом и замер. Несколько секунд он не понимал, что жив. Потом начал тяжело дышать, а по штанине расползлось тёмное пятно. Один из наёмников рассмеялся. Я снова взвёл курок.

– Ещё раз? В этот раз я буду стрелять по-настоящему.

Парень закрыл лицо руками.

– Не надо…

– Тогда соглашайся.

– Хорошо.

– Громче!

– Я согласен!

Я опустил пистолет.

– Увести.

Следующим оказался тот самый второй пилот. Хромота у него была заметнее, чем вчера. Он вошёл, опираясь ладонью на бедро, и сразу посмотрел на «Кольт». Я решил не задавать много вопросов.

– Фамилия?

– Громов.

– Лётчик?

– Второй пилот.

– На чём летал?

Он насторожился.

– Ан-26.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, но внешне остался равнодушен.

– Другими самолётами управлял?

– Л-410. Ан-2. В училище летал на Як-18.

– Иностранные машины?

– Нет.

Переводчик переводил всё дословно и, кажется, не видел в этих вопросах ничего странного. Обычная проверка биографии.

– Значит, никому ты здесь особенно не нужен, – сказал я. – Геологическую работу выполнять не можешь, нога повреждена. Зачем тебя вообще кормить?

Громов усмехнулся.

– Спроси у них.

– Я у тебя спрашиваю.

– Тогда не знаю.

Я приставил ствол к его виску.

– Сотрудничать будешь?

– Нет.

Щелчок. Громов вздрогнул, но остался стоять.

– Ещё раз?

– Хоть десять. Можешь меня прямо тут пристрелить.

Я ударил его рукояткой по скуле. Он упал на колено, затем медленно поднялся.

– Увести.

Пистолет после этого у мня уже не забрали. Он лежал на столе между мной и переводчиком. Иногда я брал его, вертел в руке, щёлкал курком, снова клал рядом. Наёмники сначала следили, потом перестали обращать внимание. Для них оружие было безопасным – патронов в нём не было, магазин оставался у владельца. Но сам факт был важнее патронов. Они привыкали видеть меня с оружием.

До обеда через палатку прошли ещё четверо. Я дважды устраивал имитацию расстрела. Один мужчина после щелчка потерял сознание. Другой начал кричать ещё до того, как я прижал ствол к голове, и согласился на всё сразу. После каждого разговора переводчик делал заметки. К вечеру на столе появился лист с фамилиями, разделённый на три группы. Готовы сотрудничать. Колеблются. Отказываются. В первой оказались четверо. Во второй – пятеро. Остальные держались. Это было лучше, чем полный отказ, но хуже, чем мне требовалось.

– У вас получается, – заметил переводчик после того, как увели очередного пленного.

– Нет. Они говорят то, что нужно, только под страхом смерти. Перед камерой всё может измениться.

– Но начало положено.

– Пока Руденко против, остальные будут смотреть на него. Даже те, кто согласился, могут отказаться, едва окажутся рядом с группой.

– Вчера вы уже пытались его убедить.

– Вчера я был зол. Сегодня буду разговаривать спокойнее.

Переводчик усмехнулся.

– С пистолетом?

Я посмотрел на лежащий передо мной «Кольт».

– С пистолетом люди обычно слушают внимательнее.

Он переговорил с наёмниками. Старший из них забрал оружие, проверил патронник и вернул мне. Снова. На этот раз уже без долгих споров и без особого напряжения. Это было маленькой победой. Мне доверяли ровно настолько, чтобы дать в руки разряженный пистолет. До возможности получить заряженный оставалась ещё огромная пропасть, но вчера и этого не было.

Руденко привели уже под вечер. Он шёл сам, хотя заметно прихрамывал и держал левую руку прижатой к боку. Лицо распухло, один глаз почти закрылся, на губах запеклась кровь. Увидев меня, он остановился на пороге.

– Опять?

– Опять старый хрыч. Или ты думал, что я от тебя отстану?

Переводчик сел за стол. Оба наёмника остались внутри. Один у входа, второй возле стойки. На этот раз никакого разговора наедине нам не разрешат.

Я указал Руденко на раскладушку.

– Садись.

Он сел осторожно, морщась от боли.

– Сегодня я поговорил с твоими людьми, – начал я. – Четверо уже готовы сотрудничать. Ещё пятеро думают. Ты теряешь влияние.

– Ты их запугал.

– Конечно. Это работает лучше уговоров.

– Ненадолго.

Я взял со стола «Кольт», взвёл курок и положил пистолет себе на колено. Руденко посмотрел на него, потом снова мне в глаза.

– Чего ты от меня хочешь?

– Хочу предложить тебе выбор.

– Вчера уже предлагал.

– Сегодня другой.

Я сделал паузу, будто подбирал слова для угрозы. На самом деле пытался придумать, как передать ему главное при трёх свидетелях, один из которых понимает русский язык.

– Твои люди всё равно сломаются, – произнёс я медленно. – Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Вы постоянно переезжаете, условия становятся хуже, люди болеют. Рано или поздно каждый начнёт спасать себя.

Руденко молчал, я продолжил:

– Но если вы согласитесь все сразу, вас больше не будет смысла держать по лесам. Вас перевезут туда, где есть нормальная еда, врачи, жильё. Возможно, даже в Джамбу.

При названии Джамбы его взгляд едва заметно изменился.

– И что мы там будем делать?

– Работать. Но уже не в поле, а в нормальных условиях. Какое-то время. Потом вас приведут в порядок и выступите перед журналистами. Это всё что от вас надо. Потом вы получите политическое убежище в ЮАР, новые паспорта и свободу.

– Предателями стать предлагаешь?

– Называй как хочешь. – Я наклонился вперёд. – Здесь вы умрёте по одному. Там у вас появится шанс. Если согласитесь, полетите в Джамбу все вместе.

Слово «полетите» я выделил совсем немного. Настолько, чтобы Руденко услышал, но не настолько, чтобы остальные заметили. Он долго смотрел на меня.

– Все?

– Все девятнадцать.

– И пилот тоже?

Теперь насторожился переводчик.

– Почему вас интересует пилот? – спросил он.

Я даже не повернул головы, только сжал губы, давая понять Руденко, что его вопрос был лишним.

– Потому что этот старик попытаться выторговать для него особые условия. – Повернувшись к переводчику сказал я – Он бесполезен для геологических работ.

Руденко понял сразу.

– Никто из нас не согласится, если кого-то оставят здесь, – сказал он громко. – Или все, или никто.

– Вот уже начинаешь торговаться.

– Я ставлю условие.

Я поднялся и ударил его по лицу. Не сильно, но достаточно звонко.

– Условия здесь ставлю я.

Руденко вытер кровь с губы.

– Тогда разговаривать не о чем.

Я приставил ствол к его лбу. Он не отвёл взгляд.

– Я могу убить тебя прямо сейчас.

– Так убей.

Я нажал на спуск. Щёлкнул курок. Руденко даже не вздрогнул.

– Пустой, – спокойно сказал он. – Пугаешь просто сука.

Наёмник у входа усмехнулся. Я повернулся к владельцу Кольта и зло заорал.

– Обойму! Быстро!

Тот дернул рукой к карману, но потом перевел взгляд на переводчика, я тоже посмотрел на него.

– Обойму!

Тот машинально кивнул, и через секунду я уже вставлял магазин в пистолет. Я снова взвёл курок и ударил ноги сбил Руденко на землю. Не давая никому опомниться, я выстрелил прямо у него перед лицом в пол палатки, а потом приставил дымящийся ствол к его голове. Я буквально спиной почувствовал, как автоматы наемников одновременно повернулись на меня, и услышал щелчки затворов.

– Я не просто пугаю старик, от того, чтобы я тебя пристрелил, осталось совсем немного моего терпения. – Наклонившись к нему почти вплотную, я заговорил громко, будто продолжал угрожать: – Ты убедишь остальных. Скажешь им, что сопротивление бессмысленно. Что нужно всем согласиться и держаться вместе. Всем. Понял?

Последние слова я произнёс медленнее. Руденко смотрел мне в глаза. Он понял. Не весь план – его ещё не существовало. Но понял главное: я хотел, чтобы пленных собрали вместе и вывезли из лагеря.

– А если откажусь?

– Завтра начну с женщин, а вы посмотрите. Уверен, вам понравиться. И в том, что с ними произойдёт, будешь виноват только ты старик.

Он шумно выдохнул и опустил голову. Со стороны это выглядело как первая трещина в его непробиваемой броне.

– Мне нужно поговорить с моими людьми. – Хриплым голосом наконец ответил он.

Переводчик сразу оживился.

– Вы согласны убедить их сотрудничать?

Руденко поднял взгляд на юаровца.

– Я согласен обсудить это с ними. Только без охраны рядом.

– Это исключено.

– Тогда ничего не будет. Они должны поверить, что решение принял я, а не повторяю слова этого… этого перебежчика под дулом автомата.

Переводчик задумался. Я отвернулся и не глядя на наемников положил пистолет на стол. Никто не дернулся сразу забирать его обратно, он так и остался лежать у меня под рукой. Теперь вся надежда была на старого начальника партии, я надеялся, что Руденко всё сделает правильно.

– Хорошо, охрана будет снаружи, – наконец сказал переводчик. – Только сегодня поздно. Поговорите утром.

– Нет, – вмешался я. – Сейчас.

Все посмотрели на меня.

– Почему такая спешка?

– Потому что за ночь он может передумать. И его люди тоже. Пока он готов говорить, нужно использовать момент.

Переводчик снова посовещался с наёмниками.

– Хорошо. Полчаса.

Руденко подняли. Когда его выводили, он на мгновение повернул голову в мою сторону. Я не знал, что именно он скажет остальным. Не знал, поверят ли они ему после всего, что видели сегодня. Но теперь у нас появилась хотя бы возможность действовать сообща. А ещё я получил кое-что не менее важное. Наёмники больше не вздрагивали, когда я брал в руки оружие. Сегодня я держал в руке заряженный пистолет, а это уже была маленькая победа.