Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 13

До Кабула долетели без проблем. Большую часть пути в салоне стоял ровный гул, от которого через час перестаёшь отделять свои мысли от шума двигателей. Молодые сержанты сначала переговаривались, потом притихли. Кто-то задремал, уткнувшись лбом в сложенные руки. Кто-то сидел с открытыми глазами и смотрел в пол.

Перед снижением борт заметно тряхнуло. Двигатели сменили тон, самолет круто пошёл вниз. Через маленькие иллюминаторы было видно серые склоны, пыльные пятна дорог и редкие прямоугольники построек. Потом земля резко приблизилась, самолёт жёстко сел на бетон и долго катился, подрагивая всем корпусом.

Когда открыли люк, внутрь ударил тёплый осенний воздух. В прошлый раз, когда я сюда прилетал, было мерзко и холодно, ледяной ветер проникал в каждую складку одежды, а сейчас температура за бортом была комфортная, что так не похоже на Афганистан. Около плюс двадцати градусов, и самое главное ветра не было.

На бетонке всё двигалось без остановки. Транспортники, вертолёты, заправщики, тягачи, машины сопровождения. У капониров стояла броня.

Сержантов из выпуска построили у борта, пересчитали и повели к машинам пересыльного пункта. Я шёл рядом, но не в строю. По документам я проходил отдельно, однако от этой команды отходить не собирался. Слишком хорошо знал, что начиналось на пересылке, когда туда попадали зелёные, ещё пахнущие Союзом сержанты в новой форме и с полными вещмешками.

На пересылке порядок был вроде армейский. Заборы, караулка, штабной домик, банно-прачечный блок, палатки, бараки, списки команд на фанерных щитах. Но за этим порядком пряталась своя неприглядная изнанка. Постоянный состав быстро вычислял новичков. У одних пропадали ремни, у других ботинки, у третьих новая афганка менялась на застиранное рваньё с чужого плеча. Дембеля с разных частей паслись рядом и тоже не терялись. Молодого можно было прижать в умывальнике, в туалете, за баней, возле склада. Потом он выходил уже без новой куртки, без нормальных ботинок или с пустым вещмешком.

Я это видел ещё в первый раз, когда сам летел сюда курсантом. Тогда нас тоже гоняли через пересылку. Тогда всё казалось хаосом, в котором старшие знают больше и потому имеют право командовать. Теперь я понимал, что половина этого «порядка» держалась на обычном воровстве и наглости.

Ордена и медаль перед отлётом я снял. Нечего было светить ими зря. Но четыре нашивки за ранения на афганке, а также отверстия от наград никуда не делись. Их было заметно сразу. Да и вообще во мне сразу вычисляли ветерана. Это было видно было и по моему лицу, и по походке, и по тому, как я смотрел на встречающих.

Сержантов построили на плацу и как в прошлый раз научили проверять документы. Выпускников записали общей командой, меня провели отдельной строкой. Напротив фамилии поставили отметку: «334 ооСпН, Асадобад». После этого всех направили на санитарную обработку.

Вот тут я и взял сержантов за воротник. Не буквально. Просто собрал их у стены, пока сопровождающий офицер ушёл за ведомостью.

– Слушать сюда. Всё ценное – в мешок. Документы – только при себе. Деньги, письма, часы – во внутренние карманы. В бане вещи не бросать. Двое стоят у имущества, остальные моются. Потом меняетесь. Один никуда не ходите. Даже в сортир. Если кто-то из старослужащих начнёт просить «примерить» ботинки или звать поговорить за угол – посылаете сразу ко мне. Не надо быковать, но и не мямлите. Помните, что вы спецназ. Кто в отряд в старье или с голой жопой приедет, тот считай сразу себя показал, как чухан, которого в горы или на боевые с собой никто не возьмет. Будете до дембеля тряпкой в расположении махать.

Они смотрели внимательно. Испуганно. От гордости и радости за полученные лычки не осталось и следа. Я прошёлся взглядом по их афганкам и прыжковым ботинкам. Почти всё новое, крепкое, ещё не убитое пылью и солнцем. Для пересыльных шакалов такая команда была как открытый склад.

– Особенно ботинки берегите. Здесь их у вас снимут первыми. Потом будете до части добираться в чужом хламе и с ногами в кровь.

После этого я сам подошёл к сержанту пересылки, который распоряжался баней. Обычный местный царьковатый тип: новенькая афганка, ремень болтается ниже живота, лицо ленивое, глаза бегают. Такие всегда делали вид, что ничего не знают, а потом половина вещей «случайно терялась». Я встал перед ним почти вплотную.

– Слушай меня сюда внимательно, мудила. Перед баней вещи пересчитаем. После бани пересчитаем ещё раз. Если пропадёт хоть пуговица, искать начну с тебя.

Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Взгляд упёрся в мои нашивки, потом скользнул по лицу и у него сразу пропало желание качать права.

– Да ты чего, сержант. У нас порядок.

– Вот и хорошо. Значит, проблем не будет.

Больше он не спорил. Только немного подумал, а потом махнул дневальному, чтобы тот открыл отдельную секцию под наши вещи. Вещмешки сложили у стены в один ряд. Я заставил молодых сами назначить двоих дежурных. Первые пошли мыться, двое остались сидеть прямо на мешках. Я тоже мыться не пошел. Эта санобработка была только фикцией для галочки, от неё наоборот, можно было грибок на ноги подхватить.

В бане было душно, мокро и грязно. На полу стояла серая вода, стены были в потёках, из труб шёл то кипяток, то холодная струя. Сержанты мылись быстро, без разговоров. Потом менялись с дежурными.

За всё время к нашим вещам пару раз подходили чужие. Один явно старослужащий из постоянного состава пересылки остановился у ботинок, слишком внимательно посмотрел на новую пару, но, увидев меня в дверях, сразу пошёл дальше. Потом нарисовался какой-то писарь и полез было к мешкам под видом проверки бирок. Я молча подошел сзади и пробил ботинком по его оттопыренной заднице, ничуть не жалея. Пыром. Писарь взвизгнул, подпрыгнул, обернулся и встретился со мной взглядом. Слова возмущения застряли у него в горле, и прихрамывая он поспешил свалить.

После санитарной обработки вещи пересчитали снова. Всё было на месте.

К вечеру нас разместили в палатке. Внутри стояли двухъярусные нары на которых лежали тощие матрасы, посредине солярочная печь. У меня аж слеза умиления выступила. Год прошел, а ничего не поменялось.

Я занял место у торца, откуда было видно вход и большую часть прохода. Сержантов уложил рядом, одной кучей. Вещи приказал поставить под нары. Дежурство на ночь назначил по двое, по два часа. Не официальное, своё.

Первые попытки пощипать «жирных» сержантов начались ещё до отбоя. В палатку заглянули трое дембелей из какой-то части. У всех лица скучающие, движения неторопливые. Такие заходили не поговорить, а посмотреть, чем можно поживиться. Один сразу остановился возле наших нар и оценил молодых сержантов, их новые афганки и ботинки.

Я сидел на нижней наре, чинил ремешок на полевой сумке и даже не поднялся. Просто посмотрел на них. Этого оказалось достаточно. Беглый взгляд на мою форму, на мои глаза – и всё. Дембеля тут же сделали вид, что ищут своего знакомого, и ушли.

Перед отбоем я ещё раз прошёлся по молодым. Проверил, чтобы документы были при себе, ботинки убраны, ремни не валялись на виду. Объяснил им главное правило пересылки: здесь нельзя выглядеть потерянным. Даже если ничего не понимаешь, стой спокойно, не бойся, смотри прямо и держись своих.

Ночью палатка почти не спала. Кто-то кашлял, кто-то ворочался на скрипучих нарах, кто-то вставал к печке и подливал солярку. За брезентовыми стенами гудели машины, иногда проходили вертолёты, и от их винтов дрожала ткань на растяжках. Утром всё имущество оказалось на месте. Для пересылки это уже было хорошим результатом.

Следующие три дня потянулись обычной пересыльной тягомотиной. Подъём, построение, ожидание. Наша команда постепенно растворялась по Афганским отрядам спецназа. Одних отправляли в Баграм, других в Джелалабад, третьих куда-то на юг.

После обеда третьего дня меня нашел посыльный.

– Серёгин! В штаб.

В штабе пересылки за столом сидел старший лейтенант с заспанным лицом и заполнял какой-то журнал.

– Асадобад? – спросил он, не поднимая головы.

– Так точно.

Он ткнул пальцем в ведомость.

– Через сорок минут борт. Полетишь с грузом. Собирайся и топай к пропускному пункту, сопроводительные документы получишь у дежурного.

Перед отлетом я собрал оставшихся молодых сержантов.

– Всё. Меня отправляют. Дальше сами. Вместе держитесь и не тупите.

Они кивнули. За эти дни до них уже дошло, что Афган начинается не с боевых, а с таких вот мелочей. Я забрал вещмешок и пошёл к выходу с пересылки на аэродром.

Возле вертолётов уже грузили имущество для отряда. Мешки с почтой, аккумуляторы для радиостанций и приборов ночного видения – тяжёлые, в деревянных коробах. Медикаменты таскали осторожно, под присмотром прапорщика из медслужбы. Несколько ящиков со свежими фруктами выглядели среди всего этого почти нереально.

Вертолёт стоял с работающей ВСУ. Лопасти пока крутились медленно, но воздух вокруг уже дрожал. Я подошёл ближе – и почти сразу узнал борт. Тот самый Ми-8. С той же потёртой краской на борту и заплатками от пулевых отверстий. На нём меня впервые везли в Асадобад. Потом этот же экипаж вытаскивал меня раненого после обстрела базы.

Борттехник стоял у двери и командовал погрузкой. Он поднял голову, прищурился, потом вдруг заржал.

– О! Живой.

– Здорова Егорыч – Поздоровался я с борттехником – Как видишь живой.

Он спрыгнул с борта и крепко пожал руку.

– А мы тебя тогда уже почти списали. Ты в салоне белый был как простыня.

– Было дело.

– В отряд обратно?

– Ага.

– Морозов твой ещё живой?

– Пока да.

– Удивительно, – хмыкнул техник. – С таким характером его давно должны были пристрелить свои.

Я усмехнулся.

– Духи и так на каждом выходе стараются. Только он, колдун долбанный, сказал, пока Серёгина не грохнут, с ним всё в порядке будет. Я на себя его пули и осколки собираю. Ходячий бронежилет.

Техник заржал и оглядел мои нашивки, потом заметил пустые дырки от орденов на афганке и хмыкнул:

– Награды снял, а палево всё равно осталось.

– И так сойдёт.

Он сплюнул в сторону и кивнул на груз.

– Давай помогай. А то с этими сонными мухами до темноты возиться будем.

Мы быстро закидали последние коробки внутрь. Потом техник хлопнул по борту ладонью.

– ПКМ за тобой. Ты знаешь, что делать.

– Без проблем.

Внутри всё было привычно – гул, запах керосина и горячего металла, дрожь корпуса. Ящики уже были закреплены ремнями. Почта лежала ближе к борту, аккумуляторы в центре салона, медикаменты отдельно. Я занял место у открытого проёма и встал за бортовой пулемет. Проверил ленту, крепление, свободный ход турели. Всё было в порядке.

Перед тем как уйти к пулемету установленному в грузовых створках, борттехник, натянул шлемофон и ткнул пальцем вниз:

– Смотри внимательнее. Тут за эти месяцы повеселее стало. Стингеры, мать их на ногу. Уже два вертолета из кабульского отряда сбили.

Двигатели раскрутились сильнее. Вертолёт дрогнул, оторвался от бетонки и пошёл вверх. Через минуту к нему присоединились Ми-24 прикрытия. Кабул быстро остался позади. Шли низко, как обычно. Вертушка прижималась к рельефу, ныряла в складки местности, обходила гребни. Иногда машину трясло так, что приходилось сильнее упираться ногами в пол.

Я стоял за пулемётом и смотрел вниз через открытую дверь. Под нами тянулись серые склоны, сухие русла, кишлаки, редкие зелёные пятна полей. Где-то далеко ползли машины. Ветер бил в лицо горячей сухой волной, пахло пылью и выхлопом.

Несколько раз вертолёты резко меняли курс и высоту. Один раз ушли в сторону от какого-то хребта, потом почти прижались к сухому руслу. Но стрельбы не было. Обычный рабочий рейс.

Когда впереди показалась знакомая долина, я сразу понял, что подлетаем к Асадобаду. Сначала мелькнул Кунар. Потом дорога, серые склоны, зелёные пятна кишлаков. А дальше – база. Сверху она выглядела меньше, чем запомнилась. Капониры, техника под сетями, штабные вагончики, мешки с песком, антенны, позиции по периметру.

Вертолёт зашёл на посадку резко, с разворотом. Пыль поднялась стеной. Машину тряхнуло, колеса ударились о землю.

– Всё, приехали. – Прокричал мне на ухо техник, тут же оказавшийся рядом – Постарайся в следующий раз обратно к нам своим ходом прийти, и уже не в госпиталь или на облет, а домой.

Я снял руки с пулемёта, подхватил вещмешок и спрыгнул на землю. Холодный пыльный воздух Асадобада ударил в лицо. Вернулся.

Вертолёт ещё не успел полностью сбросить обороты, а к борту уже бежали грузчики, связисты и кто-то из хозвзвода. Почту принимали в первую очередь. Мешки сразу потащили к штабу. Аккумуляторы сгружали осторожно, матерясь под нос. Медикаменты забрали санитары. Ящики с фруктами унесли под присмотром прапорщика, чтобы по дороге не растащили.

Я отошёл от винтовой струи и оглядел базу. Те же капониры с БМП. Те же мешки с песком. Те же антенны над штабом. Только укреплений стало больше, а один из вагончиков был свежепосечён осколками.

Возле площадки стоял Макс. Сначала он просто смотрел в мою сторону, потом резко дёрнулся вперёд.

– Серый⁈

Он подбежал, остановился в шаге, будто проверял, настоящий ли я, потом крепко обнял.

– Живой, зараза.

– Как видишь.

Макс отступил, посмотрел на мои нашивки, на пустые дырки от орденов на афганке и усмехнулся.

– Железо снял.

– Да перед кем тут выделываться? – Усмехнулся я – Тут почти у каждого этого добра на груди хватает.

– Это да – Хмыкнул Макс – Я и сам кое чем обзавелся. Не так густо, как у тебя конечно, но уже и не пустой. Эх Серёга, как же я рад тебя видеть! Морозов говорил, что вернёшься. Я думал, врёт для порядка.

Он сразу забрал у меня вещмешок.

– Пошли в штаб. Сначала оформиться надо, а то потом строевики тебя по всей базе искать будут.

В штабе отряда всё было по-старому: узкий коридор, фанерные двери, запах табака, бумаги и пыли. У дежурного по штабу я сдал предписание, военный билет для проставления отметок и медицинские бумаги. Тот пролистал документы, сверил фамилию с журналом прибытия и сразу поднял трубку внутреннего телефона.

Через пару минут пришёл писарь строевой части. Молодой, незнакомый. Он посмотрел на меня с любопытством, но вопросов не задавал. Записал дату прибытия, номер предписания, откуда прибыл, куда направлен.

В графе «должность» он завис.

Дежурный хмыкнул:

– Пиши пока: заместитель командира взвода. Какого, потом допишем. Вообще его конечно наш майор на хозвзвод поставить обещал, но думается мне тогда наши повара будут чаше в горы ходить, чем сам Морозов.

Писарь кивнул и аккуратно вывел строчку. Потом меня отправили к начальнику штаба. Он сидел над картой, заваленной линейками, карандашами и листами радиограмм. Когда мы вошли, он поднял голову, несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.

– Серёгин. Добрался.

– Так точно.

Он взял мои бумаги, быстро просмотрел заключение ВВК и усмехнулся краем рта.

– «Без длительных высокогорных выходов сроком один месяц». Красиво написали.

Макс отвернулся к окну, чтобы не заржать. Начьштаба поставил подпись на листе прибытия.

– Майор сейчас на выходе, несколько дней его и его группы точно не будет, так что до решения командира отряда находишься в расположении. Оружие и имущество получишь после отметки у строевиков и врача. В санчасть зайдёшь обязательно. Это не просьба.

– Есть.

– Потом к Морозову. Он уже знает.

В санчасти врач оказался новый. Он внимательно прочитал выписку, посмотрел на шрамы, послушал лёгкие, заставил несколько раз глубоко вдохнуть и недовольно покачал головой.

– Месяц без нагрузок.

– Так точно.

Он посмотрел на меня так, будто заранее знал цену этому «так точно».

– Отмечу в карточке. Если начнёшь кашлять кровью – сразу ко мне.

После санчасти строевая поставила последнюю отметку, и только тогда меня отпустили в роту.

Пока мы с Максом шли через базу, меня уже начали узнавать. Сначала кто-то из ремроты крикнул мою фамилию. Потом головы стали высовываться из капониров, палаток, из-под техники. Кто-то махал рукой, кто-то просто смотрел и улыбался.

У расположения второй роты толпа собралась сама собой. Шаповалов вылетел первым.

– Твою мать… Серёгин!

Он хлопнул меня по плечу, потом сразу посмотрел на грудь.

– А ордена где?

– В вещмешке.

– Правильно. А то замполит сейчас бы митинг устроил.

Макс заржал.

– Он ещё не знает, что ты прилетел.

– Узнает, – мрачно сказал Шаповалов. – Такие новости тут быстро расходяться.

Возле оружейки появился прапорщик-оружейник. Увидел меня, снял темные очки и покачал головой.

– Серёгин… Живучий как таракан.

– Так точно.

Он ткнул пальцем в Шаповалова.

– ПКМ твой живой. Хотя этот деятель очень старался его угробить.

– Да было один раз…

– Молчать. Газоотвод после выхода не почистил. Я чуть инфаркт не получил.

Я усмехнулся.

В расположении всё вроде осталось прежним. Койки, запах оружейной смазки, пыли, табака и пота. Только людей стало меньше знакомых. На старых местах лежали уже другие вещмешки. Не было Равиля. Не было Али. Не было Богдана. Не было Чернова. Не было Исаева.

Макс поставил мой мешок у моей койки, которая на удивление оказалась свободной.

– Морозов сказал твои апартаменты никем не занимать.

Будто по команде, у входа появился Морозов. Он шёл быстро, в расстёгнутой у горла афганке, с автоматом на плече. Лицо стало суше, жёстче. Под глазами появились новые складки. Он остановился напротив меня и несколько секунд молча смотрел.

– Добрался.

– Так точно.

Морозов скользнул взглядом по нашивкам, по лицу, по тому, как я стою.

– Нормально выглядишь.

– Жить буду.

– Это мы ещё проверим. Завтра, на полигоне и стрельбище. Может ты уже жиром заплыл.

Макс рядом хмыкнул, разглядывая моё поджарое и мускулистое тело. Морозов повернулся к собравшимся вокруг бойцам:

– Чего столпились? Работы нет?

Толпа начала расходиться. Когда рядом остались только свои, он кивнул на мой вещмешок.

– Размещайся. Потом ко мне. Посмотрим, что с тобой делать. В штабе мне сказали, что ВВК написала месяц без гор?

– Есть такое – Кивнул я.

Морозов посмотрел на меня совершенно спокойно.

– Значит, месяц будешь официально числиться в хозвзводе.

Макс тихо фыркнул. Морозов улыбнулся, а я уже понял, что спокойной службы в хозвзводе не будет.

Глава 14

Морозов не соврал. Уже через пару дней стало понятно, что моё назначение в хозвзвод существует только на бумаге. Формально я числился заместителем командира взвода обеспечения. Реально большую часть времени проводил во второй роте.

Командир хозвзвода, лейтенант Кузнецов, человек оказался нормальный. Молодой, недавно после училища. Когда ему объяснили ситуацию, он только плечами пожал.

– Серёгин? Да я всё понял ещё до твоего приезда. – Отмахнулся Кузнецов – Мне начальник штаба сразу сказал – временно оформить. Для проверяющих.

– Не обидно? – Усмехнувшись спросил я – Что бойца у вас забирают.

– Да с херали? – удивился лейтенант. – Если Морозов тебя к себе на совсем заберёт через месяц, я только спасибо скажу. По тебе же сразу видно, что ты только патроны считать умеешь, а ещё расстояние и поправки до цели. Нафиг мне такой зам? Ты чего-то просрешь, а мне потом отвечай? Мне проще самому всё сделать. А через месяц мне обещали, что я сам себе зама подберу. Вон, у меня Боря Нога есть, молодой, а шарит в складских делах не хуже начальника госматрезерва. Как раз через месяц ему сержанта влепят, и он встанет на твоё место. И все довольны.

На том и договорились. Иногда я помогал хозвзводу по документам, принимал имущество, номинально участвовал в ревизиях, подписывал ведомости, которые как раз тот самый Боря за меня и готовил. Но все понимали, что это временно.

Каждое утро после завтрака я оказывался либо у Морозова, либо на стрельбище, либо на полигоне. Тренировался и учился. Старлей серьезно взялся за мою подготовку после ранения, да я и сам этого хотел.

После первой проверки на стрельбах и полигоне, он окончательно решил, что в горы меня пока тащить рано. Стрелял я нормально. Даже лучше, чем до ранения, благо в учебке можно было вволю оттачивать навыки. А вот с нагрузками было хуже.

На полосе препятствий и марш-бросках грудь начинала болеть уже через несколько километров. Дыхание сбивалось. После подъёма на крутой гребень приходилось останавливаться и восстанавливать дыхание. Морозов посмотрел на это один раз и больше вопросов не задавал.

– Пока в зелёнку и на облёты ходить будешь. В горы пока нет. Адаптируешься за пару недель, и уже тогда…

Спорить я не стал. Сам понимал, что он прав. Поэтому ближайший месяц проходил странно. С одной стороны, я снова был в группе. С другой – как будто не до конца. На боевые выходы в зелёную зону вокруг Асадобада меня брали постоянно. Там больших переходов не было и в горы карабкаться не требовалось. Работа обычная: досмотры кишлаков, поиск схронов, засады возле дорог, проверка агентурной информации. На облёты тоже летал регулярно. Стоишь за бортовым пулеметом возле двери, смотришь вниз и пытаешься заметить что-нибудь подозрительное. За месяц таких облётов набралось больше десятка.

Постепенно я начал знакомиться с новыми людьми в группе. За время моего отсутствия состав заметно изменился. Многие старики уже дембельнулись. Некоторые перевелись. Кого-то ранило.

Теперь рядом со знакомыми лицами появились новые. Командиром первого отделения стал сержант Луцевич. Высокий, молчаливый белорус с лицом лесоруба. Говорил мало, зато отделение у него работало как часы. Во втором отделении появился новый разведчик – Лёха Руденко. Сапер, которого взяли вместо Богдана. Недавно из учебки, но по словам Морозова и пацанов, он чуял мины едва ли не на подсознательном уровне, оттого и попал в нашу группу. Его Богдан рекомендовал перед уходом, а это для старлея значило много. Худой, жилистый и невероятно любопытный. Вопросы задавал постоянно. Первую неделю он ходил за мной хвостом.

– Серёга, а правда, что вы в Пакистан заходили?

– Нет.

– А правда, что ты один высоту держал?

– Нет.

– А правда, что тебе Героя дают?

– Отстань.

Но это не помогало. Через день он появлялся снова и опять сыпал вопросами как из рога изобилия. По-моему, язык у него работал отдельно от головы и остального тела. Ну не может настоящий сапер быть таким не осторожным, нельзя доставать сержантов, и думать, что они рано или поздно не «взорвутся».

Вместо Мусы в группе теперь был новый снайпер – Фролов. Этот был полной противоположностью Руденко. Спокойный. Неторопливый. Молчаливый. За первые три дня моего знакомства с ним, он произнёс меньше слов, чем Лёха за пять минут. Зато на стрельбище показывал такие результаты, что даже Морозов одобрительно хмыкал.

Вечерами я всё чаще сидел вместе с молодыми бойцами. Рассказывал, что действительно важно. Как правильно укладывать рюкзак. Как выбирать место для привала и днёвки. Как оправляться на позиции, если нельзя с неё уходить. Как не сорвать ноги в первом же выходе. Как распределять боекомплект по группе. Что делать, если потерял ориентировку ночью.

Молодые слушали внимательно. Я вдруг поймал себя на мысли, что разговариваю почти так же, как когда-то Быков. От этого становилось немного не по себе. Казалось, ещё совсем недавно сам ходил за ним и слушал такие же объяснения. А теперь уже мне задают вопросы.

Однажды вечером Морозов застал меня возле курилки, когда я объяснял молодым, как «модернизировать» РГД-5, для лучшего зацепа на склонах, чтобы граната не укатывалась вниз, к своим. Он молча постоял рядом, послушал несколько минут, потом закурил. Когда молодые ушли, посмотрел на меня и усмехнулся.

– Осваиваешься в роле дедушки наставника?

– Похоже на то. – Усмехнулся я – По месяцу и больше в группе, а нихрена не знают. Быков нам эту науку за пару недель довел.

– Вот и хорошо. – Кивнул Морозов – Продолжай в том же духе. Слава богу мне теперь есть на кого часть своей головной боли скинуть.

Я только покачал головой. Морозов затянулся сигаретой и посмотрел куда-то в сторону гор.

– Отдыхай пока, Серёгин. Месяц быстро закончится.

Почему-то после этих слов мне показалось, что он что-то знает, что грозит нашей группе очередной неприятностью. И, судя по довольной физиономии лейтенанта, неприятность ожидалась большая.

Про странные слова Морозова я вспомнил через несколько дней. Утром после завтрака он вызвал меня и Макса. Постоял, посмотрел на нас и неожиданно сказал:

– С сегодняшнего дня не бриться.

Мы переглянулись.

– В смысле? – первым не выдержал Макс.

– В прямом.

– И сколько не бриться?

– Пока не скажу.

– Товарищ старший лейтенант, а замполит нас не сожрёт? – поинтересовался я.

– Это уже моя проблема.

– А зачем?

Морозов усмехнулся.

– Когда надо будет, узнаете.

На этом разговор закончился, но странности нет. Утром я заметил, что сам старлей тоже перестал бриться. Сначала не придал этому значения. Ну не побрился человек один день. Бывает. Но прошла неделя, а щетина у него только росла, наши бороды стали заметны. Особенно у Макса. У него щетина росла густая и чёрная. Через неделю он уже выглядел как человек, который месяц жил в горах и разговаривал с козами.

Примерно тогда же, сразу после странного приказа, он вызвал меня и Макса на стрельбище. Обычно мы работали с автоматами, пулемётами, иногда с АГС или РПГ. Теперь всё изменилось. Большую часть времени Морозов гонял нас с оружием под ПБС. Автоматы с приборами бесшумной стрельбы. Пистолеты ПБ. Иногда свой АПБ доставал и сам.

Стреляли много. Причём выполняли не обычные армейские упражнения. Огонь с коротких дистанций. Стрельба после быстрого перемещения. Работа по нескольким целям. Стрельба в сумерках. Стрельба ночью.

Однажды Морозов вообще заставил нас почти час двигаться между камнями и дувалами полигона, после чего внезапно выставлял мишени буквально в нескольких метрах.

– Быстрее.

– Не дёргай стволом.

– Вторую цель потерял.

– Ещё раз.

Макс после очередной серии вытер пот со лба и покосился на меня.

– По-моему, старлей опять что-то задумал.

– Это и ежу понятно. – Устало огрызнулся я – Только вот что?

Но это было только начало. Через несколько дней Морозов посадил нас за радиостанции. Сначала мы решили, что это шутка. Ошиблись. Каждый вечер после ужина мы сидели в учебном классе связи. Изучали частоты. Порядок радиообмена. Условные сигналы. Сокращения. Работу на аварийных частотах. Передачу коротких сообщений.

Иногда Морозов специально устраивал помехи и заставлял принимать радиограммы почти на слух.

– Ещё раз.

– Не разобрал.

– Разберёшь.

– Там половины слов не слышно.

– Значит, слушай лучше.

Через пару недель я уже работал на рации значительно увереннее. Макс тоже. Хотя матерился при этом постоянно. Казалось бы, на этом можно было остановиться. Но нет. В дело неожиданно вмешался Наумов. Однажды вечером капитан просто зашёл в расположение и ткнул пальцем сначала в меня, потом в Макса.

– За мной.

Мы переглянулись и пошли. Наумов привёл нас в штаб, усадил за стол и положил перед нами обычную школьную тетрадь. На первой странице были аккуратно выписаны слова на дари.

– Будем учить.

– Что? – не понял Макс.

– Язык.

– Зачем? – Поинтересовался я, и получил исчерпывающий ответ.

– Затем.

Спорить с Наумовым никто не стал. Так начались занятия. Никакой грамматики. Никакой теории. Только самые простые слова и фразы.

«Остановись. Подойди сюда. Где дорога? Сколько человек? Есть оружие? Не бойся. Садись. Встань. Покажи. Пойдём.».

Наумов гонял нас жёстко, сидели мы до ночи. Ошибся – начинай заново. Забыл слово – повторяй десять раз. Через несколько недель мы уже могли кое-как объясниться с местными без переводчика. Не сказать, что хорошо. Но достаточно для самых простых разговоров.

После одного из таких занятий я зашёл к Морозову за какими-то бумагами. Старлей сидел один. На столе лежала карта. Обычная штабная карта провинции Кунар. Только вся исчерченная карандашом. Линии. Кружки. Стрелки. Пометки. Район был мне знаком. Беркот. И горы вокруг него. Я остановился возле стола буквально на секунду. Морозов сразу заметил мой взгляд. Спокойно перевернул карту и накрыл её папкой.

– Любопытный слишком.

– Просто случайно увидел.

– Увидел и забудь.

Я пожал плечами. Но забыть не получилось. Слишком уж много странностей накопилось за последнее время. Бороды. Бесшумное оружие. Рации. Дари. Теперь ещё и карта Кунара с пометками вокруг Беркота. Мы бывало выходили туда на боевые, хотя территория и считалась подконтрольной ДРА. В Беркоте и на границе стоял полк афганских пограничников, но советских войск там не было. Что-то готовилось. Причём готовилось очень серьёзно. А судя по тому, что Морозов привлекал к этому меня и Макса, сидеть в хозвзводе до конца отведенного мне срока мне явно не придётся.

Ответ мы получили через несколько дней. После ужина за мной пришёл посыльный.

– Серёгин, к начальнику разведки.

Возле штаба уже стоял Макс.

– Тебя тоже вызвали?

– Ага.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут дверь открылась.

– Заходите.

Кроме Наумова в кабинете находился Морозов. На столе лежала карта Кунара. Та самая, которую я случайно увидел несколько дней назад. Теперь она была развернута полностью. Весь район Беркота был исчерчен карандашными пометками, стрелками и кружками. Когда мы вошли, Наумов сразу закрыл дверь.

– Садитесь.

Мы с Максом устроились на стульях. Начальник разведки взял карандаш и ткнул в карту.

– Район Беркота.

Мы переглянулись. Значит, не ошиблись. Именно туда нас всё это время и готовили.

– Обстановка в зоне ответственности отряда за последние месяцы заметно осложнилась, – начал Наумов. – Агентура сообщает о постоянном движении людей и грузов через пакистанскую границу. Причём речь идёт не о нескольких караванах. Поток идёт практически непрерывно.

Карандаш прошёл вдоль границы.

– По некоторым данным, противник пытается создать на востоке Афганистана устойчивое политическое образование под своим контролем. Центром рассматривается Беркот. В лагерях беженцев возле Беркота, на пакистанской стороне, сосредоточены до трёх тысяч моджахедов. Их обучают и снабжают очень интенсивно.

Наумов говорил спокойно, без лишних эмоций.

– Но нас сейчас интересует не политика. Нас интересует практическая сторона вопроса. Кто приходит. Что приходит. Куда идёт. Где проходит. Кто это охраняет.

Он посмотрел на Морозова.

– Поэтому вашей группе ставится разведывательная задача. Пойдете втроем.

Старлей кивнул. Похоже, он уже знал ответ заранее. Наумов продолжил:

– Работать будете под видом афганских беженцев. Основная задача – оценить обстановку в районе Беркота, выявить маршруты движения караванов, места перехода через границу, районы сосредоточения моджахедов и возможные площадки для будущих действий отряда.

Он ткнул карандашом в несколько отмеченных ущелий.