Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Пожилой полковник медицинской службы долго рассматривал мои снимки на свет.

– Так… Осколочное правого лёгкого… После операции… Дренирование… Хорошо.

Потом посмотрел на меня поверх очков.

– Самочувствие?

– Терпимо. – Вздохнув, в очередной раз ответил я.

Он осторожно послушал лёгкое, проверил швы и кивнул медсестре:

– В торакальное его. Наблюдать внимательно. Температуру каждые три часа.

Мне поменяли повязки, привезли в палату, где было ещё восемь коек занятых ранеными, переложили на чистую больничную койку и наконец оставили в покое. За окном палаты было непривычно тихо. Нигде не стреляла артиллерия, не выли сирены, не было грохота вертолётов над головой.

Глава 8

Полтора месяца в госпитале пролетели очень странно. С одной стороны – дни тянулись бесконечно. День за днём одно и то же. Подъём. Уколы. Обход. Перевязки. Таблетки. Процедуры. Завтрак, обед и ужин по графику. Вечером мерить температуру и спать. Утром снова всё по кругу.

С другой же стороны – время всё равно уходило быстро. Особенно когда я начал понемногу вставать и ходить.

Нога действительно зажила быстро. Уже через пару недель я нормально наступал на неё, только прихрамывал немного. Шрам на голени остался неприятный, рваный, но врачи только махали рукой:

– Скажи спасибо что хоть так. Повезло тебе. Чуть в сторону – и кость бы вдребезги.

Да, повезло. А вот с лёгким всё было гораздо хуже. При резких движениях грудь до сих пор простреливало. После подъёма на лестницу начиналась одышка. Кашель тоже никуда не делся. Правда он был уже без крови. Каждый день меня гоняли на дыхательную гимнастику. Надувать резиновый шарик, дышать через трубку в банку с водой, делать вдохи по счёту. Было больно и неопрятно, легкие горели огнём. Сначала я бесился. Потом втянулся. Потому что быстро понял – если не заниматься, задыхаться начинаешь даже после пары шагов от кровати до сортира, не говоря уже о том, чтобы вернуться в часть и ходить на выходы в горы.

Палата у нас была большая. Восемь коек. И все – афганцы. Офицеров в нашем отделении не держали. Только солдаты и сержанты. Все тут были уже выздоравливающими.

Так уж вышло, что постоянными обитателями палаты были четверо тяжелораненых сержантов, а остальные койки бывали заняты от силы пару дней, после чего их обитатели менялись. Кого выписывали, кого переводили, а кто и с осложнениями уезжал в операционную, чтобы больше к нам не возвратиться.

Ближе всех ко мне лежал старший сержант Витя Савельев из танкового полка. Огромный, плечистый парень, с обожжённой левой стороной лица и шеей. Командир танка. Его Т-62 под Кандагаром попал в засаду и словил заряд «Шмеля» в моторный отсек. Механик погиб сразу, а Витю вытащили через башенный люк уже горящего.

Спал он плохо. Ночами часто ворочался и матерился сквозь зубы. Днём, зато постоянно травил байки.

– Вот вы, разведка, больные на всю голову, – любил говорить он мне, осторожно закуривая в форточку, когда медсестра не видела. – Вам бы нормально служить, как людям. Нет, вас всё по горам таскает.

О том, что я служил в спецназе я в палате никому не говорил. Меня все считали бойцом из мотострелковой разведроты. Решили они так от того, что меня на всех обходах пожилой полковник, называл не по фамилии, а просто «Разведчиком». Я парней не переубеждал. Зачем? По сути именно разведчиком я и был, только служил в СпН ГРУ. Про свою службу я вообще не распространялся. Нам это столько раз внушали наши особисты, что я даже и под наркозом наверное не проболтался бы. Ведь официально наш отряд спецназа в Асадабаде числился пятым отдельным мотострелковым батальоном.

– А вас никто в танки не загонял, – отвечал я танкисту. – В горах всё от тебя самого зависит, а в вашей железной коробке один водит, другой стреляет, третий командует. Один затупил, и всем троим крышка.

– Танк хотя бы большой и железный. А ещё он тебя возит. – Возражал Витя – А вы по скалам бегаете с одним автоматом, и жопой в мыле.

Рядом с ним лежал десантник из Кундуза – Славка Кузнецов. Совсем молодой пацан, девятнадцать лет. Худой, конопатый, с вечной улыбкой. Ему во время взрыва мины осколком раздробило кисть. Пальцы, не все, но кое-как собрали, тем не менее рука работала плохо, и выглядела скажем прямо так себе. Славка всё время переживал из-за ранения, из-за дембеля, и из-за того как он с такой рукой будет жить дальше.

– Вот скажи, Серый – Приставал он ко мне – Если меня комиссуют, я теперь как? Инвалид что ли?

– Живой зато. – Отмахивался я.

– Да это понятно. – Кривился Слава – Но девки-то теперь как на руку смотреть будут?

Витя сразу ржал:

– Дурак ты, Кузнец. Девки на другое смотрят. Хотя откуда тебя знать? Ты девку поди и не нюхал даже.

Славка краснел и огрызался, сразу уходя из палаты. При чем сам Витя, с обезображенным ожогом лицом, по поводу свой внешности особо не переживал. Он заигрывал с медсестрами, и некоторые даже проявляли к нему интерес. Характер у него был веселый.

У окна лежал сержант-пехотинец Гена Бурцев из мотострелков. Ему миной сильно посекло спину и бок. Он почти всё время молчал, читал книги или писал письма домой. С нами он общался почему-то неохотно, отвечал только если напрямую спросить. При этом парень был на столько спокойный и тихий, что мы практически его в палате не замечали. Только иногда ночью он просыпался от кошмаров. Тогда сидел на кровати, тяжело дышал и долго смотрел в окно. Без слов.

Таких в госпитале вообще было много. Днём вроде нормальный человек. Разговаривает, смеётся, курит, байки травит. А ночью садится на койке весь мокрый и смотрит куда-то в одну точку. Я и сам иногда просыпался так же. Особенно первое время.

Мне практически каждую ночь снился обстрел базы. Вспышка за баней. Удар. Боль. Пыль. И невозможность вдохнуть. После таких снов я обычно ещё минут десять лежал и пытался понять, где я вообще нахожусь. Потом постепенно привык. К госпиталю тоже привыкаешь. К белым халатам. К запаху лекарств. К тому, что вместо пулемета у тебя теперь градусник под мышкой.

Но по-настоящему госпиталь я понял не в палате. А когда начал понемногу выходить в коридор и во двор. Там уже была видна другая сторона Афганской войны, страшная, далекая от пропагандистских лозунгов, которые нам пафосно втирали на политзанятиях. В первое время я старался особо по сторонам не смотреть. Но всё равно видел.

Парня без обеих ног, которого санитар учил пересаживаться с кровати в коляску. Тот потел, матерился и срывался на крик от бессилия, когда падал обратно на матрас.

Слепого сапёра с обрубками рук и белыми шрамами вместо глаз. Его каждый день выводила гулять медсестра. Он всегда держал её культей за локоть и всё время поворачивал голову на звуки, будто пытался увидеть хоть что-то.

Молодого лейтенанта без кистей обеих рук. Он курил, зажимая сигарету культями, и спокойно, уже в который раз повторял одно и тоже:

– Граната прилетела, я выкинуть хотел. Потянулся, а она взорвалась. РГНка оказалась. Задержка после удара о камни всего секунда. Я даже понять ничего не успел. Вот скажи мне, откуда у духов РГН, если даже у нас их нет?

Лейтенанту никто не отвечал. Да он и не хотел услышать ответ. Просто ему нужно было излить кому-то свою душу.

Возле перевязочной как-то встретил совсем пацана. Лет восемнадцать максимум. Худой, бледный, в больничной пижаме. Санитар катал его на коляске.

Ниже простыни у него ничего не было, вот абсолютно ничего. Казалось, что его просто пополам перерезали, при этом и руки у него были ампутированы по плечи. Он поймал своими воспаленными, дикими глазами мой удивленный взгляд и тут же нервно заорал:

– Чего смотришь блядь⁈ Чё смотришь⁈ Мясных обрезков никогда не видел падла? На, смотри сука! Смотри! Смотри!

Парня быстро увезли санитары, но его дикий крик ещё долго слышался из-за дверей перевязочной.

А однажды ночью в соседнем отделении заорал человек. Так, что вся больница проснулась. Орал долго. Уже хрипло, потому что голос сорвал. Матом. Потом начал звать мать. Потом просил:

– Убейте меня… Да убейте вы меня нахрен…

Никто в палате тогда даже не пошевелился. Не знали мы как на это реагировать. Только Витя молча курил в форточку, держа сигарету дрожащими руками. А утром санитар сказал спокойно, будто про обычное дело:

– Нового привезли. Лейтенант мотострелок. БМП подорвалось на фугаса, а он на броне был. Единственный выжил. У него от удара тазовые кости разошлись, никакой обезбол не помогал. Умер под утро от болевого шока.

После этого я долго сидел на лавке во дворе и тупо смотрел на госпитальные дорожки. Раньше мне казалось, что я тяжёлый. Что мне не повезло. Потом как-то резко понял – мне ещё очень сильно свезло. Да я вообще можно сказать счастливчик.

Нога на месте. Руки целы. Глаза видят. И лёгкое, как сказали врачи, со временем разработается. После этого даже дышать через трубку и надувать резиновый шарик стало как-то проще. Хотя боль никуда не делась.

Дни шли размеренно. Утром обход. Завтрак. Потом процедуры. Обед. После обеда, нас выпускали во двор. Там раненые медленно бродили по дорожкам, сидели на лавках, курили и обсуждали Афганистан. Кто где служил. Кого как получил ранение. Кого комиссуют. Кто уже обратно просится.

Да, были и такие. Некоторые действительно рвались всеми силами назад. Особенно те, у кого в Афгане оставались друзья. Один сапёр из инженерного батальона был знаменит на весь госпиталь тем, что каждый день писал рапорт, чтобы его после лечения обратно отправили. Как по графику. Врачи уже только матерились.

– Ты у нас без двух пальцев, идиот! Куда тебя обратно⁈

– Нормально, товарищ майор. – Отмахивался сапер – Мне восьми хватит. Отправьте меня в роту, пожалуйста.

Да чего там говорить, меня самого необъяснимым образом тянула в Афганистан. Я хотел вернуться обратно в Асадобад, в свою группу, к парням. В мирной жизни я себя уже просто не представлял. Иногда от тоски даже дыхание перехватывало. Самым тяжёлым временем были вечер и ночь. Когда затихали разговоры. Когда в коридоре выключали лишний свет. Вот тогда особенно начинало тянуть обратно.

Туда, где всё было проще и понятнее. Горы. Группа. Выходы. Там я хотя бы понимал, что делать. А здесь лежишь и ждёшь, когда лёгкое соизволит нормально работать.

Иногда приходили письма. Короткие. Написанные неровным почерком. В основном от Али и Шаповалова. Парни писали, что живы, писали про жизнь отряда, про то, что меня все ждут. Один раз пришло письмо от самого Морозова. Короткое, как приказ: «Восстанавливайся нормально и возвращайся. Если что-то надо – пиши, поможем».

Я потом долго сидел на койке и смотрел на этот листок бумаги. Потому что понял – вот там меня действительно ждут. Ни мать с отцом, которым важнее сына бутылка водки, и от которых я не получил ни одного письма, а эти парни, которые готовы ради меня жизнь отдать, и ради которых я сам готов ей пожертвовать. Морозов, Али, Муса, Рома, Богдан, мой второй номер – балбес и лентяй Шаповалов. И это те кто остался в отряде, а ведь были ещё и Игорь Быков, Равиль… Пусть они и уехали домой, но я по ним скучал как по родным братьям.

Время тянулось размеренно, пока в начале сентября в госпитале вдруг не началась странная суета. Сначала все подумали, что приехала какая-то проверка из Москвы. Санитарки начали носиться по коридорам как ошпаренные. Медсёстры заставили всех побриться и перестелили бельё даже тем, кому обычно меняли его через день. В отделении неожиданно появились свежие шторы. Полы мыли по три раза на дню. Даже наш вечно злой заведующий отделением начал ходить в идеально выглаженном халате.

Потом по палатам пошёл слух. Будет награждение. С генералом, фотографами и начальством округа. Приедут журналисты. Потому что помимо общего награждения кого-то из раненых будут награждать особо. Никто не знал про кого речь, и что за награду дадут герою, но догадки парни строили разные, возможных кандидатов искали в основном среди офицеров. После этого госпиталь вообще загудел. Кто-то сразу начал выяснять, кого представили и к чему. Кто-то наоборот, делал вид, что ему плевать. Но разговоры крутились только вокруг наград. Особенно вечерами.

Витя Савельев вообще объявил себя главным специалистом по этому вопросу.

– Значит так, салаги, слушаем сюда, – важно говорил он, сидя на койке и дымя сигаретой в форточку. – За тяжёлое ранение обычно «Красную Звезду» дают. Если совсем мясо было, при этом ещё и пострелять довелось – могут и «Знамя» дать. Но это в основном офицера и гораздо реже.

– А если легко ранило? – спросил Славка.

– Тогда как повезёт. Могут медаль «За боевые заслуги». Могут афганскую сунуть. А могут вообще хрен на воротник.

– Афганская – это какая? – не понял кто-то с соседней койки.

– Да ихняя. От ДРА. Красивые такие побрякушки. Только толку с них…

Славка сразу оживился:

– А мне как думаешь, что дадут?

– Тебе? Пионерский значок.

Все заржали. Только Славка аж покраснел от негодования.

– Да ну тебя нахрен…

Потом все дружно начали обсуждать меня.

– А Серому точно «Красную Звезду» дадут, – уверенно сказал кто-то.

– За что? – буркнул я.

– Да ты на себя в зеркало смотрел вообще? Тебя чуть не разобрало. Грудное ранение, нога. Это уже почти готовая звезда.

Витя кивнул важно:

– За тяжёлое почти всегда дают. Особенно если в бумагах написано красиво.

– А если не написано? – спросил я.

Танкист только хмыкнул:

– Тогда как обычно. Потеребят по голове, и скажут просто спасибо.

Снова по палате разнесся смех, только он быстро стих. Потому что все понимали – Витя не шутит. В Афгане от того, как командир рапорт написал, иногда зависело больше, чем от самого боя. Кому орден. Кому медаль. А кому вообще ничего. Боец, который на себе весь бой вытащил, получает благодарность, а штабной офицер, который по рации информацию о победе в штаб армии передал – орден. Так было всегда и везде, и Афганистан не был исключением.

На следующий день разговоры стали ещё громче. Оказалось, что по отделениям уже ходят списки награждаемых. После обеда в палату зашёл писарь из штаба госпиталя. Молодой ефрейтор с папкой.

– Савельев, Кузнецов, Серёгин!

– Чё хотел? – Буркнул Витя.

– Готовьтесь. Вы в списке. Завтра награждение.

– А награды какие? – сразу спросил Славка.

Ефрейтор пожал плечами.

– Хер его знает. У меня только список тех, кто должен быть готов. Вечером кителя от парадки вам занесут, нужно будет подшиться к утру. А какие награды, завтра сами узнаете.

– Какие кителя? – Удивился Витя – Обычно на пижаму просто вешали.

– Да отвали ты от меня – Психанул писарь, отмахиваясь от Вити как от назойливой мухи – Я откуда знаю, какие? Для фотографий, наверное. Железяки вам на красивую форму генерал хочет прикрутить, а не на полосатую пижаму. Так снимки, наверное, красивее. В общем кителя вам занесут, но после награждения их приесться сдать.

И ушёл. После этого в палате начался настоящий базар. Славка чуть с ума не сошёл, переживая, что одной рукой с подготовкой формы не справиться. Его успокаивал Гена, обещая помочь. Витя брился тупой бритвой и матерился так, что медсестра два раза прибегала.

А я сидел на койке и смотрел на тумбочку, где лежала моя старая афганка. Та самая, что Али передал в кабульский госпиталь. Выцветшую. Пропахшую пылью и горами. С приколотой медалью «За Отвагу» и тремя красными нашивками на груди. И почему-то никакой радости от завтрашнего награждения я не чувствовал.

Я думал о тех, кто никаких наград уже не получит. Механик Витиного танка. Тот лейтенант с разошедшимся тазом. Про парня без рук и ног у перевязочной, которому ни одна медали или орден отрезанные конечности не заменит. И про наших пацанов, оставшиеся в горах. Они сейчас опять где-то ползут по камням под огнем духов, а я тут сижу на чистой и мягкой кровати и думаю, дадут мне железку или нет.

Наверное, Витя что-то заметил по моему лицу. Потому что неожиданно сказал уже без шуток:

– Ты только не загоняйся, Серый.

– Да я не…

– Загоняешься. Видно же.

Он подсел ко мне на кровать.

– Тут половина таких. Думают, что раз живой остался, то будто не заслужил ничего. Херня это всё.

Я промолчал. А танкист вдруг добавил тихо:

– Награды не мёртвым нужны. Мёртвым уже всё равно. Они живым нужны. Чтобы совсем не забывали, что там было.

Глава 9

Утром госпиталь гудел словно растревоженный улей. Обычно в это время по коридорам ещё сонно шаркали тапками раненые, санитарки лениво катили бачки с кашей, а дежурная медсестра орала на кого-нибудь за курение в туалете. Сегодня же всё стояло на ушах с самого подъёма.

Полы опять вымыли до блеска. В коридоре пахло хлоркой так, что глаза щипало. Медсёстры бегали как перед приездом маршала. Даже санитар дядя Коля, который обычно ходил в расстёгнутом халате, с запахом перегара и с вечной щетиной, сегодня был выбрит, трезвый и злой.

Ещё вчера нам принесли кителя, и мы втроем, те кто попал в список награжденных, весь вечер до самого отбоя провели с иголкой и ниткой в руках.

Славка паниковал:

– Серый, глянь, у меня воротник криво пришит? Или нормально?

– Нормально.

– Да ни хрена не нормально. Тут косит.

– Да кто тебе на воротник смотреть будет?

– Все и будут!

Витя заржал с соседней койки:

– Конечно. Генерал зайдёт и первым делом скажет: «А ну покажите мне воротник рядового Кузнецова!»

Сам он при этом тоже заметно нервничал. С утра опять минут двадцать возился перед маленьким зеркалом, осторожно брея обожжённую сторону лица.

Я на всю эту возню смотрел спокойно. Парадный китель мне тоже принесли. Чужой. Судя по всему, со склада госпиталя. Размер вроде подходил, но сидел он всё равно как-то не так. Да и выглядел странно. Новенький, почти не ношенный.

Я повесил его на спинку кровати и долго не трогал. Потом всё-таки начал подшиваться. Вышло так себе. Никогда я этим особо не занимался после учебки. В отряде всем было плевать насколько у тебя ровно белый подворотничок пришит, если ты нормально стреляешь и не тупишь на выходах.

Часов в десять в палату неожиданно влетел какой-то полковник из политотдела армии вместе с заместителем начальника госпиталя и ещё двумя офицерами. Сразу было видно – штабные. Полковник остановился посреди палаты и обвел нас надменным взглядом.

– Так, где Серёгин?

Я поднял голову. Полковник сразу направился ко мне.

– Встаньте.

Я нехотя поднялся с койки. Он осмотрел меня с ног до головы так, будто лошадь перед покупкой.

– Почему небрит?

– Брился утром.

– Это вы называете побрился?

Замначальника госпиталя тоже поморщился:

– Товарищ сержант, сегодня официальное мероприятие.

Подполковник заметил висящий на душке кровати китель и двумя пальцами, будто брезгуя дёрнул его за рукав.

– Что это вообще такое?

Я не понял:

– Китель.

– Я вижу, что китель. Почему мятый? Почему подворотничок криво пришит? Почему погоны не выровнены?

Меня аж передёрнуло. Полтора месяца всем было плевать живой я или нет, а тут внезапно выяснилось, что у меня подворотничок кривой. Подполковник тем временем продолжал:

– Вы хоть понимаете, что вас будут фотографировать? Здесь будут представители округа, журналисты…

– Да понял уже. – Не выдержал я.

В палате сразу стало тихо. Заместитель начальника госпиталя бросил на меня тяжёлый взгляд. Подполковник тоже нахмурился, но потом только процедил:

– Приведите себя в порядок. И форму тоже. Пять минут даю!

Они ещё раз оглядели палату и ушли дальше по коридору. Дверь закрылась.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Витя тихо присвистнул:

– Охренеть. И чё он до тебя дое…ся?Приперся и сразу с порога – Серёгин…

Меня уже трясло от злости. Я молча сорвал с душки китель. Снял погоны.

Швырнул всё это в тумбочку так, что дверца хлопнула.

– Серый, ты чего? – Осторожно спросил Славка.

– Да пошли они нахрен.

Я вытащил из тумбочки свою старую афганку. Ту самую. Выцветшую. С вытертыми локтями. С чуть потемневшими пятнами старой крови на внутренней стороне рукава, которые так до конца и не отстирались. Заштопанную в тех местах, где я порвал её о камни, и на рукаве, куда вошел осколок. Натянул на плечи. Не устраивает вас мой китель падлы, значить буду в полевой форме. Всё равно тут всё не по уставу, где это видано, чтобы парадный китель поверх пижамы надевали? Клоунов из нас хотят сделать? Так я тоже посмеяться могу. Чего они мне сделают? Обратно в Афган отправят? Ради бога. Я сам туда хочу.

В палате вдруг стало совсем тихо. Потому что только сейчас парни разглядели нашивки и медаль. Три красных нашивки за ранения. Медаль «За Отвагу».

Славка даже рот приоткрыл.

– Ни хрена себе… Три ранения… Как так-то? Когда успел?

– Пуля в бронежилет, контузия грудной клетки на первом боевом – Я тронул рукой первую нашивку – Потом осколок в шею, потом тоже осколок, но уже в руку. Ну и четвертый раз вот сейчас зацепило.

Витя перестал улыбаться.

– Так ты чего… уже награждённый?

Я пожал плечами.

– Да давно ещё.

– И молчал?

– А что рассказывать?

Танкист внимательно посмотрел на меня. Потом медленно кивнул:

– Понятно… И всё же зря ты это затеял Серый.

Я ничего не ответил. В коридоре послышался шум. Голоса. Шаги. Кто-то громко сказал:

– Здесь.

Дверь палаты открылась. Внутрь сначала вошёл начальник госпиталя, потом какой-то генерал-майор с орденскими планками во всю грудь. За ним ещё несколько офицеров, фотограф и мужик с блокнотом. В палате сразу стало тесно. Генерал привычно улыбался той самой официальной улыбкой начальства.

– Ну что, товарищи воины, как здоровье?

Витя тут же бодро гаркнул:

– Поправляемся, товарищ генерал!

Тот кивнул и тут его взгляд остановился на мне. Глаза задержались на афганке. На нашивках. На медали. И почему-то улыбка у генерала стала уже не такой показной.

– Старший сержант Серёгин?

– Так точно.

– Почему не в парадной форме как все?

– Подворотничок там криво пришит товарищ генерал – Усмехнулся я – Товарищу полковнику из политотдела не понравилось. Вот я быстро и нашёл замену. Полевая форма Советской армии.

Генерал вдруг поднял руку, останавливая замполита, который открыл было рот, чтобы что-то резкое ответить мне, и неожиданно сказал спокойно:

– Ладно. Пусть так. Так даже лучше.

Фотограф сразу начал щёлкать камерой. А генерал раскрыл красную папку.

– За мужество и отвагу, проявленные при выполнении воинского долга на территории Демократической Республики Афганистан…

Палата затихла окончательно. Генерал читал по бумаге ровным голосом:

– Указом Президиума Верховного Совета СССР старший сержант Серёгин Сергей… награждается орденом Красной Звезды.

Красная Звезда. Ну ладно. Значит, Витя угадал. За тяжёлое ранение всё-таки дали орден, а не медаль. Генерал взял у адъютанта коробочку, раскрыл её и шагнул ко мне. Фотограф щёлкнул камерой. Вспышка ударила по глазам.

Орден прикололи прямо к моей старой афганке, рядом с 'нашивками за ранения. Причем генерал сам проткнул дырку под орден шилом, которое ему быстро подал адъютант. Винт больно царапнула через ткань грудь. Я машинально напрягся, но промолчал.

– Служу Советскому Союзу, – сказал я.

Получилось глухо. Горло почему-то пересохло. Генерал кивнул. Я уже хотел отступить назад, к койке, но он не убрал папку. Только перевернул следующий лист. В палате кто-то тихо кашлянул. Генерал продолжил:

– За умелые и решительные действия при выполнении специального задания, обеспечившие захват группы вооружённых мятежников и получение важных сведений…

Я поднял глаза. Вот теперь до меня начало доходить. Вторая награда? Это за тот выход. За пленных. За тот день, когда мы брали джиргу, вязали духов в дувале и уходили под грохот боя, пока группы прикрытия держали тропы.

Генерал дочитал:

– … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

В палате стало совсем тихо. Даже начальник госпиталя будто перестал дышать. Адъютант подал вторую коробочку. Генерал сам достал орден. Снова шило проткнуло ткань и винт задел грудь. Фотограф снова щёлкнул. Я стоял как дурак и не знал, куда смотреть. На генерала? На пол? На орден? На соседей по палате?

– Служу Советскому Союзу, – повторил я.

На этот раз голос вышел совсем хриплый. Генерал снова кивнул. И опять не закрыл папку. Третья бумага. Третья коробочка в руках адъютанта. Я услышал, как Витя тихо, почти беззвучно, выдохнул:

– Да ладно…

Генерал посмотрел на меня уже не как на очередного раненого из списка. Взгляд стал внимательным, тяжёлым. Будто он только сейчас по-настоящему понял, кого перед собой видит.

– За мужество, проявленное при отходе разведывательной группы из-под огня противника, за прикрытие товарищей и обеспечение выхода личного состава…

Он сделал короткую паузу. Я почувствовал, как в груди снова заболело. Не от ранения. От другого. Наш командир отряда, наш майор сдержал слово. Это за Кареру, хотя про укрепрайон в указе о награждении даже не упоминалось. Перед глазами сразу встала та высота. Рвущиеся вокруг мины. Камни. Пыль. Тела на волокушах. Мёртвые, которых не хотели бросать. И я с ПКМ, один на камнях, пока парни изо всех сил тянули погибших. Там не было никакого мужества. Там было страшно. Очень страшно. Просто бросить их было нельзя.

Генерал дочитал:

– … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

Третий орден лёг рядом с первыми двумя. Теперь на моей старой, выцветшей афганке блестели сразу три рубиновые звезды. В палате стояла такая тишина, что было слышно, как в коридоре муха летает. Я почему-то не сразу сказал положенные слова. Генерал тоже не торопил.

Я смотрел на эти три ордена и думал только об одном: почему они все пришли сейчас? Почему сразу? Почему здесь, в палате, среди запаха лекарств и хлорки, а не там, на базе, где всё это случилось? Потом всё-таки выдавил:

– Служу Советскому Союзу.

Генерал закрыл папку. Фотограф успел сделать ещё пару снимков. Журналист с блокнотом что-то быстро записывал, поглядывая на мою афганку так, будто уже придумал красивый заголовок. Полковник из политотдела, тот самый, который десять минут назад докапывался до моего подворотничка, теперь стоял у двери с каменным лицом. Вид у него был такой, словно он в штаны нагадил. Генерал повернулся к нему и негромко сказал:

– Вот поэтому, товарищ полковник, иногда лучше сначала читать кого и за что награждают, а потом проверять подворотнички.

В палате кто-то сдавленно хрюкнул. Кажется, Витя. Полковник вытянулся:

– Так точно, товарищ генерал.

Генерал снова посмотрел на меня.

– Да Серёгин, вот так бывает. Три указа и все разными датами, но ордена пришли одновременно. Гонялись за вами пока вы на боевые ходили и по госпиталям лежали. Из Союза в Афганистан, а потом обратно. Сколько вам лет, старший сержант?

– Девятнадцать.

Он чуть заметно поморщился. Не зло. Скорее устало.

– Девятнадцать и уже четыре ранения и четыре боевые награды, а ещё старший сержант и заместитель командира группы… Впрочем, не удивительно, про ваш Асадобадский отряд спецназа уже легенды ходят. Сколько у вас было боевых выходов?

– Я не считал – Ответил я, пожав плечами – Много, несколько десятков.

– Да уж… – Протянул генерал, задумавшись о чем-то о своём.

Больше он ничего не сказал. Только протянул руку. Я пожал её осторожно. Рука у него была сухая, крепкая.

– Выздоравливайте, Серёгин.

– Так точно.

– И не спешите обратно раньше времени. Лёгкие не шутка.

Я промолчал. Генерал, видно, понял и усмехнулся краем губ:

– Хотя всё равно ведь попроситесь назад. Такие как вы долго в тылу сидеть не любят.

Я снова не ответил. Он повернулся к остальным.

Славке вручили медаль «За боевые заслуги». Тот так волновался, что чуть не отдал честь больной рукой, потом смутился, покраснел и гаркнул «Служу Советскому Союзу!» так, что все в палате аж вздрогнули.

Витя получил орден Красной Звезды. Когда генерал прикалывал ему орден, танкист не улыбался, а просто смотрел куда-то мимо всех. Наверное, вспоминал своего механика, который сгорел в танке и уже никогда ничего не получит.

Потом начальство ещё немного постояло в палате. Генерал спросил у врачей про наше лечение. Замначальника госпиталя сразу заговорил бодро, красиво, докладывая про состояние раненых, сроки восстановления и заботу командования.

Я слушал и думал, что всё это звучит как политзанятие. Правильные слова.

Забота. Внимание. Мужество. Интернациональный долг. А за стеной, в соседнем отделении, лежал парень без рук и ног, который орал на всех, кто случайно на него смотрел. Вот он-то точно никогда не выздоровеет, а долг он свой отдал сполна, хотя не понятно, кому и когда он успел так задолжать…

Потом начальство ушло. Сначала генерал. Потом начальник госпиталя. Потом фотограф, журналист, офицеры, адъютанты и политотдельские. Дверь закрылась, и палата наконец снова стала нашей.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Витя медленно сел на койку и выдохнул:

– Ну ты, Серый, даёшь… лежит тут такой тихоня, молчит. А оказывается он в спецназе служит, и грудь вся в наградах как у Брежнева.

Славка подошёл ближе и осторожно посмотрел на ордена.

– Три сразу… Я про такое даже никогда не слышал.

Я снял афганку и аккуратно положил её на кровать.

– Серый, это же… это же теперь про тебя в газете напишут.

– Вот этого ещё не хватало. – Не разделил я Славиного восторга.

Витя хмыкнул:

– Поздно. Мужик с блокнотом весь пол тут слюнями закапал. У него аж ручка дымиться начала, когда он твои подвиги записывал. Завтра выйдет статья как «бесстрашный разведчик Сергей Серёгин, грудью закрыл Родину от мирового империализма».

– Иди ты нахрен Витя.

Напряжение отпустило, и парни в палате наконец заржали. Даже Гена у окна улыбнулся. Тихо, почти незаметно.

– А красивая будет фотка – Слава никак не мог угомониться. – Три ордена.

Медаль. Нашивки. Грудь перевязана. Ещё бы в парадке, так вообще песня.

– Теперь понятно, почему этот политический к тебе прицепился. – Поддержал его Витя – Они же знали, что тебе три ордена вручать будут. Хотели картинку сделать красивую. Парадный китель, причёска, взгляд в светлое будущее.

Славка кивнул:

– А ты им всю картинку испортил.

– Не испортил, – вдруг сказал Гена.

Мы все посмотрели на него. Он редко сам вступал в разговор. Гена спокойно добавил:

– Наоборот. Правильно генерал сказал. Так даже лучше. А то что форма не новая в газете видно не будет, там всё равно снимки черно-белые. Да и заретушируют как надо, если что не так. Ничего сложного. У меня отец в областной газете как раз ретушёром работает.

Я ничего не сказал в ответ. Просто аккуратно провёл пальцем по первому ордену. За пленных. По второму. За прикрытие группы при отходе. По третьему. За ранение. Наверное, снимок и правда будет красивый, но мне не хотелось в газету, а хотелось просто вылечиться, забрать свои вещи и вернуться в Асадобад. К Морозову. К Али. К Шаповалову. К Богдану. К нормальной жизни, где не нужно объяснять, почему ты носишь старую афганку вместо парадного кителя.