Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Нам бы ещё пяток таких инструкторов – и я бы спокойно людей в Афган отправлял.

Командиры рот тоже быстро поняли, что курсанты после моих занятий начинают думать по-другому. Не по учебнику. Осторожнее. Жёстче. Реальнее. Я заставлял их не просто бегать по сопкам, а понимать, зачем они туда лезут.

Один раз я случайно услышал разговор в курилке возле учебного корпуса. Меня не заметили. За углом стояли несколько курсантов и двое сержантов.

– Да я тебе говорю, это тот самый Серёгин из Асадобада, – возбуждённо шептал один из курсантов. – Про него статья была после награждения. Нам на политзанятии её читали.

– Да, это он – Послышался другой голос – Наш ротный говорил, что его сам штаб округа сюда прикомандировал. Не через пересылку. Напрямую.

– А чего его обратно в Афган не отправят?

– Ранение тяжёлое.

Помолчали. Потом кто-то тихо сказал:

– Всё равно… Прикинь. Мы тут по учебке ползаем, а он реально там воевал.

– Да он почти легенда уже.

После этих слов я тихо отошёл от курилки. Слушать дальше не хотелось. Легендой я себя точно не чувствовал. В тот вечер я долго сидел за столом в кубрике и смотрел на чистый лист бумаги. Потом всё-таки достал ручку.

Писать Морозову было странно. Он был моим командиром, но всего лишь старшим лейтенантом. И пусть он сам предлагал мне свою помощь, только вот как он мог мне сейчас помочь? А ещё нужно было объяснять словами то, что самому объяснить было трудно. Я долго не мог начать, но потом выругался и написал, как есть, своими словами.

«Товарищ старший лейтенант, я жив. После госпиталя меня в отряд не пустили. ВВК ограничила по лёгкому. Сейчас нахожусь в Чирчике, временно прикомандирован к учебному полку. Работаю инструктором по тактике…»

Дальше пошло легче. Я написал про госпиталь. Про повторную комиссию через месяц. Про занятия с курсантами. Про то, как тренирую дыхание и пытаюсь привести себя в порядок. А потом написал главное:

«Если есть возможность, помогите вернуться в отряд. Понимаю, что не всё от вас зависит, но хотя бы узнать, есть ли шанс. В учебке оставаться не хочу».

На этих словах рука остановилась. Потом всё-таки дописал:

«Место моё в группе».

Звучало, наверное, слишком упрямо. Но по-другому я не мог. В конце приписал:

«Шаповалову передайте, чтобы пулемёт не угробил».

Запечатал письмо, написал номер полевой почты и долго крутил конверт в руках. Особо на помощь я не надеялся, против решений ВВК и округа один старший лейтенант мало что сделает. Но не написать я тоже не мог.

Утром отдал письмо в строевую часть вместе с остальной почтой. Капитан, принимавший конверты, глянул на адрес и усмехнулся:

– В Асадобад?

– Так точно.

– Ну, может, дойдёт.

Он бросил письмо в мешок полевой почты. А я пошёл на полигон. Там уже стоял взвод курсантов с автоматами, РД и такими лицами, будто их прямо сейчас поведут на расстрел. Они уже знали, как у меня проходят занятия.

Я оглядел склон, поправил ремень автомата и спокойно сказал:

– Сегодня учимся отходить из-под огня. Сразу предупреждаю – легко не будет.

Глава 12

До повторной ВВК оставалось меньше недели. И чем ближе подходил этот день, тем хуже у меня становилось с головой. Внешне всё было нормально. Я продолжал гонять курсантов, ездил на полигон, читал лекции, занимался с пулеметчиками и по вечерам наматывал круги по спортгородку.

Да и чувствовал я себя уже совсем иначе. Одышка почти ушла. Я набрал веса, причем это был не жир, а мышцы. Кашель появлялся редко. На сопки я теперь поднимался нормально, без остановок через каждые пятьдесят метров. Даже грудь болела уже не постоянно, а только если сильно перегружался. Но внутри всё равно сидел страх.

А вдруг опять напишут: «ограниченно годен»? А вдруг вообще скажут забыть про Афган? Странно, да? Я боялся, что меня не пустят в Афган… Я об этом почти никому не говорил, но, видимо, по мне и так всё было видно.

Паша как-то вечером смотрел, как я в очередной раз подтягиваюсь на перекладине, уже мокрый насквозь, и покрутил пальцем у виска.

– Серый, ты реально больной.

Я спрыгнул на землю.

– Нормально всё.

– Нормально? Ты уже месяц себя как лошадь загоняешь. Тебя тут скоро санитары из психушки вязать будут. Хотя такого лося, наверное, хрен свяжешь…

Филип, сидевший на лавке с кружкой чая, добавил:

– Он боится.

Я посмотрел на него.

– Чего?

– Что обратно не пустят.

Я ничего не ответил. Потому что он попал точно.

Самое паршивое было то, что я действительно почти восстановился. Я это чувствовал. Организм оживал. Даже спать начал нормально, без ночного кашля и боли в груди. Но решение всё равно принимал не я. А какие-то врачи, которым на моё мнение было глубоко плевать.

За три дня до комиссии меня снова погнали на обследование в окружной госпиталь. Рентген. Спирометрия. Бег по лестнице. Прослушивание лёгких. Тот самый пульмонолог долго слушал грудь, потом заставил несколько раз глубоко вдохнуть и неожиданно хмыкнул:

– Не ожидал. Гораздо лучше.

Я сразу напрягся.

– Значит годен?

– Я сказал – лучше. Не путайте.

Но впервые за всё время он уже не смотрел на меня как на будущего инвалида. И это давало надежду.

Вернувшись в полк после обследования, я обнаружил у дневального письмо. Обычный серый конверт полевой почты. У меня внутри сразу всё сжалось. На обратной стороне – номер полевой почты отряда. Письмо от Морозова.

Я даже вскрывать его сразу не стал. Сел на кровать, повертел конверт в руках. Потом только аккуратно разорвал край. Писал Морозов коротко. Как всегда. Без лишних слов.

«Серёгин. Письмо получил. Про твоё ранение и госпиталь знаю. У нас здесь тоже хватает веселья, так что скучать некогда…»

Дальше шло про группу. Главное было что все живы и здоровы. Муса, Богдан, Исаев, Гриша Ивлев, Чернов и Али ушли на дембель. В группе много новеньких. Шаповалов действительно чуть не угробил пулемёт, забыв почистить газовую камору после выхода. Макс передавал привет и советовал мне «не дурить и не рваться раньше времени назад».

Потом шла фраза, из-за которой я перечитал письмо несколько раз.

«С твоим вопросом попробуем подумать. Пока ничего обещать не могу. Есть варианты, но всё зависит не только от нас».

Формулировка была максимально расплывчатая. Никакой конкретики. Но мне и этого хватило. Потому что это означало главное. Во-первых, про меня не забыли. Во-вторых – в отряде вообще допускают, что я могу вернуться.

Дальше Морозов писал:

«Если комиссия опять начнёт чудить – не кипятись раньше времени. В крайнем случае решать будем через бригаду».

Я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за последние недели по-настоящему. Филип, увидев моё лицо, сразу понял.

– От своих?

– Ага.

– Ну что?

Я сложил письмо.

– Живы.

Он кивнул. Этого было достаточно.

В тот вечер я впервые за долгое время не пошёл на дополнительную пробежку. Просто сидел в кубрике, пил чай и перечитывал письмо. А через два дня меня снова вызвали в строевую часть.

– Ну что, Серёгин. Завтра с утра в окружную ВВК. Окончательное переосвидетельствование. – «Обрадовал» меня капитан.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Не нервничай так. А то у тебя сейчас пульс как перед прыжком с парашютом.

Я усмехнулся. Если бы он знал, как мне сейчас было хреново внутри. Перед выходом из кабинета капитан неожиданно добавил:

– И да… За тебя тут уже полполка переживает.

– В смысле?

Он пожал плечами.

– В прямом. Курсанты твои ходят и спорят, пустят тебя обратно в Афган или нет. Прапорщики тоже интересуются. Даже начальник учебной части сегодня спрашивал, когда у тебя комиссия.

Я ничего не ответил. Только вышел в коридор, потом на улицу и полез в карман рукой по привычке, за сигаретами. И только потом вспомнил, что курить бросил.

ВВК, сижу у психиатра, а эта сволочь меня прям «валит».

– Снится война? Убитые снятся? – И в глаза так внимательно смотрит падла.

Конечно мне сниться война. Я ни о чем другом и думать не могу. И убитые сняться. Нет, не духи. Даже те, которых я застрелил с расстояния меньше метра. Мне сняться те пять окровавленных плащ-палаток, которые мы выносили с высоты. Наши парни, которые оттуда не ушли, прикрывая отход своей группы… В кубрике у прапорщиков я часто просыпался в холодном поту.

– Никак нет, сплю крепко, восстанавливаюсь. – Как можно спокойнее отвечаю я – Опыт анализирую конечно, но кошмаров нет.

– Как относишься к тому, что здесь, в Союзе, люди гуляют в ресторанах, пока вы там кровь проливали? – Продолжает давить меня врачь.

– У каждого своя служба. Мы там для того и стояли, чтобы здесь люди спокойно жили. – Отвечаю я нейтрально. Мне и правда плевать на всех, кроме парней из отряда.

– Если боец тебя выведет из себя или не выполнит приказ, ударишь?

– Зачем бить? – А про себя думаю, если приказ не выполнит в бою – пристрелю гада. Врачу же лью в уши – В спецназе учат словом и личным примером. Не доходит через голову – дойдет через ноги на полигоне

Уже ухожу, и тут врач внезапно роняет на пол тяжелую папку, чтобы проверить реакцию на резкий звук. С трудом с собой справляюсь, чтобы не начать искать укрытие. Слава богу Морозов нас учил, что в горах сначала надо определить откуда исходит угроза, и только потом действовать. Я лишь слегка повернул голову, демонстрируя стальные нервы.

Стою перед комиссией. Опять в одних трусах, а передо мной пятеро человек, решающих мою судьбу.

– Сержант, у тебя три ордена. Ты свою войну уже отвоевал. Зачем тебе эта категория «А»? – Задает вопрос майор медицинской службы. Видно что тертый, на груди орденские планки – Иди на гражданку, в институт без экзаменов возьмут, девки любить будут. На кой тебе этот геморрой?

– Я хороший разведчик. Опытный, обстрелянный. Знаю, что и как делать, не растеряюсь в сложной ситуации. К тому же инструктор по тактике. – Отвечаю я – В Асадабаде в основном пацаны гибли, потому что многого не знали. Я хочу, чтобы как можно больше молодых, вернулись домой живыми. Это мой долг.

Майор улыбается, так как прочитал меня будто открытую книгу. Эти ответы я заранее готовил, и он знал, что я отвечу именно так.

– Ладно, у меня вопросов нет. Я считаю, что он годен.

– Ранение легкого – Возражает ему женщина подполковник – Без последствий такое не остается. Не знаю, как он пульмонолога прошел, но в горах ему делать нечего.

– Ну давайте не будем так категоричны, Рината Геннадьевна. – Улыбается председатель комиссии – Сержант у нас «забронированный».

Что это, «забронированный»? Хорошо или плохо? В моей голове рой мыслей, а эту сучку я уже почти ненавижу. Ну куда она лезет? Она вообще офтальмолог, а зрение у меня десять из десяти.

– Да? – Поворачивается к нему врачиха. – Кто просил?

– Из пятнадцатой бригады звонили. – Продолжает лыбиться полковник – Просят вернуть героя в строй. Обещают в горы не гонять, назначат замкомвзвода хозяйственного обеспечения. Есть даже официальное ходатайство.

– Знаю я эти «хозвзвода» – Кривиться врачиха – Они там не клопов потом травят в казармах, а моджахедов из пулемёта. Был уже такой. После второго ранения к нам попал, комиссовали с контузией.

– И всё же я считаю, что на некоторые, небольшие проблемы со здоровьем сержанта глаза можно закрыть. – Уже откровенно смеётся председатель. – особенно учитывая то, что завхозу не нужно ходить на боевые выходы. Мы просто удовлетворим просьбу командования. Думаю в этом нет ничего страшного.

– Да делайте что хотите – Сдается врачиха – Вы уже и без меня всё решили.

Комиссия ещё минут десять что-то обсуждала между собой. Уже без меня. Я стоял у двери, смотрел в облупленную зелёную краску на стене и пытался понять хоть по голосам, к чему всё идёт. Но говорили тихо. Только иногда доносились отдельные слова:

– «динамика хорошая…»

– «риск повторных осложнений…»

– «ходатайство бригады…»

– «под личную ответственность…»

Потом дверь открылась.

– Сержант Серёгин, зайдите.

Я снова встал перед столом. Полковник листал моё дело, остальные уже выглядели так, будто всё решили.

– Решение комиссии, – начал он официальным голосом. – Признать годным к военной службе. Категория «А».

У меня внутри будто что-то резко отпустило. И одновременно стало пусто. Я ведь столько времени жил только этим ожиданием, что сейчас даже не сразу понял, что чувствую. Радость? Наверное. Но вместе с ней пришло и другое ощущение. Тяжёлое. Потому что теперь дороги назад уже не было. Полковник продолжал:

– Рекомендуется дальнейшее прохождение службы в частях специального назначения без чрезмерных физических нагрузок и высокогорных длительных выходов в первый период после возвращения. Месяц.

«Без высокогорных выходов». Ну да. Конечно. Я молча кивнул. Женщина-подполковник всё-таки не удержалась:

– Смотрите у меня, сержант. Второй раз организм может так не вытянуть.

– Так точно.

Полковник закрыл папку.

– Всё. Свободен. Документы получите в строевой в своем полку.

Я развернулся и вышел в коридор. Только там наконец выдохнул. Сел на лавку у стены и несколько секунд просто сидел, глядя в пол. Руки почему-то слегка дрожали. Наверное, от того напряжения, в котором я прожил последние месяцы. Годен. Меня не списали. В Афган я возвращался. И вот тут неожиданно пришло странное чувство. Понимание. Тихое и неприятное.

Я ведь мог сейчас остаться здесь, в учебном полку. Нормальная служба. Спокойная жизнь. Потом дембель. Институт. Девки, рестораны, как говорил майор. Многие бы за такое обеими руками ухватились. А я вместо этого сейчас был счастлив от того, что снова лечу туда, где людей рвёт минами и истерзанные тела вытаскивают с гор в плащ-палатках. Наверное, Паша всё-таки был прав. С головой у меня действительно стало не очень.

В строевой учебного полка, куда я направился сразу после возвращения с комиссии, капитан, увидев моё лицо, сразу всё понял.

– Ну?

– Годен.

– Вот же бешеный… – хмыкнул он. – Радуется ещё.

Он достал из папки бумаги.

– Давай расписывайся. Я чего-то даже не сомневался, что ты своего добьешься и заранее всё подготовил. Заключение комиссии я сам заберу, завтра как раз еду курсантов оформлять. Так… Через три дня борт в Кабул из Ташкента. Оттуда – дальше по команде. Полетишь вместе с выпуском сержантской роты.

Я взял ручку.

– Уже?

– А ты думал, тебя тут ещё полгода мариновать будут? – Усмехнулся капитан – На тебя из бригады уже второй запрос прошёл. Видимо очень ты нужен в отряде. Цени.

Вот это меня удивило. Я думал, что Морозов каким-то образом смог найти выход только на ВВК округа, а оказывается бригада и учебный полк, в котором я числюсь инструктором, письмами завалила. Два запроса – это серьёзно.

– Два запроса? – На всякий случай переспросил я.

– Ага. – Капитан снова усмехнулся. – Ты теперь у нас, оказывается, кадр ценный.

Он протянул мне бумаги.

– Только смотри, Серёгин… Не сдохни там.

Из строевой я вышел уже с направлением и предписанием в кармане. На улице стояла тёплая осенняя погода. На плацу гоняли курсантов. Звучали команды. Где-то тарахтел Урал. Из столовой тянуло жареным луком и перловкой. Обычный день. Только для меня всё уже изменилось.

В кубрик я вернулся уже после ужина, который благополучно пропустил. Паша сразу поднял голову от книги.

– Не тяни. Что комиссия?

Я бросил бумаги ему на кровать. Он быстро пробежался глазами и присвистнул.

– Ни хрена себе… Реально пустили.

Филип только кивнул:

– Я ж говорил.

Потом посмотрел внимательнее.

– Ты чего такой? Ты же этого и хотел.

Я сел на койку. У меня было ощущение, будто снова стою перед выходом на боевое. Когда уже получил задачу, проверил оружие и знаешь, что назад дороги нет.

– Не знаю, – честно сказал я. – Странно как-то.

Паша помолчал, потом протянул бумаги обратно.

– Да нормально всё. Просто ты уже мыслями там.

Наверное, так и было. Я улыбнулся. Да, я уже там, хотя физически ещё не пересек черту, которая отделяла мирную жизнь в Союзе от войны. Псих я, точно. Меня нужно было комиссовать не из-за ранения в грудь, а из-за моей больной головы. И куда только комиссия смотрела…

Следующие дни пролетели быстро. Я сдавал имущество, подписывал обходные, получал новые документы. Курсанты, узнав про ВВК, ходили довольные так, будто это их мечта осуществилась. А может просто радовались, что этот контуженный сержант больше не будет их мучать. Некоторые подходили прощаться. Кто-то просил адрес полевой почты. Кто-то – советы. Один из молодых пулемётчиков вообще выдал:

– Товарищ сержант… А это правда, что в спецназе пулемётчику второй номер не положен?

– Правда. По штату он конечно положен, но обычно его нет.

– А как же коробки с лентами таскать, ствол запасной?

– На себе.

Курсант помрачнел.

– Жесть…

Я только усмехнулся. Молодой ещё. Ничего, жизнь быстро научит. Научит тому, что пулеметчик в группе «бог войны». Его берегут и о нем заботиться, поэтому ленты для пулемета несут все, без исключения. Каждый в группе может за второго номера отработать. Даже командир группы. Ведь стойкость пулеметчика определяет боеспособность группы в критические моменты. Зачастую только его огонь может «прижать» противника к земле, давая остальным возможность сманеврировать или отойти. А ещё он главная мишень. Ни один пулеметчик из группы Морозова на дембель целым ещё не уходил. Да меня и моего предшественника в группе взять – мы живой пример. И это чудо, что живой. Курсанта я пугать не стал…

В последний вечер перед отправкой мы сидели в кубрике прапорщиков. Без особого шика, и даже без спиртного. Просто чай, тушёнка, хлеб, лук, кто-то достал сгущёнку. Мы прощались. Учебка закончилась. Совсем. Здесь я уже был чужим. Не курсантом. Не инструктором. И даже не выздоравливающим после госпиталя. Я возвращался в отряд. К своим. Даже несмотря на то, что часть тех «своих» уже давно уехала домой.

Подъём был ещё затемно. Я поднялся сразу. Вещей у меня было немного. Полевая сумка, вещмешок, форма, документы. Всё уже давно собрано и проверено. Письмо Морозова лежало во внутреннем кармане куртки вместе с предписанием и военным билетом.

В расположении выпускной роты уже никто не суетился. Все уже выпустились, получили звания, документы и теперь просто ждали отправки. По казарме ходили уже не курсанты учебки, а обычные молодые сержанты, которым через несколько часов предстояло оказаться в Афгане.

Форма на всех была одинаковая – афганки, кепки, прыжковые ботинки. У некоторых на груди уже красовались неуставные значки, которые в учебке раньше бы моментально выдрали вместе с «мясом». Сейчас на это уже никто внимания не обращал.

Я спокойно побрился, умылся холодной водой и сел на койку ждать команды на выход. Никакого волнения уже не было. Я сидел и пил чай с Пашей и Филипом.

После завтрака команду вывели на улицу. Без оркестра, без речей, без проводов. Всё это в учебном полку давно стало обычной армейской рутиной. Людей готовили, выпускали и отправляли дальше.

На плацу сержанты построились по отделениям для проверки списков и вещей перед отправкой. Офицер из строевой быстро сверял фамилии и документы, сопровождающие осматривали рюкзаки. Я в общий строй не вставал. Формально я шёл выздоровевшим после госпиталя и возвращался в свою часть отдельным предписанием.

Капитан из строевой только махнул рукой в сторону машин:

– Серёгин, поедешь в кабине.

Я кивнул и пошёл к последнему в колонне Уралу. Во дворе уже стояли машины с тентами. Курсанты забирались в кузова с вещмешками, устраивались вдоль бортов, курили перед дорогой. Водители неторопливо проверяли крепление тентов и матерились на сонных бойцов, которые слишком долго грузились.

Я закинул вещмешок за сиденье и залез в кабину рядом с водителем. Тот оказался старшиной из автобата. Он мельком глянул на меня, мгновенно признал тертым и повидавшим виды, даже несмотря на то, что я снял свои награды перед отъездом, и молча протянул пачку «Примы».

Я отказался.

Колонна тронулась ещё в сумерках. Машины прошли через КПП учебного полка, выехали на дорогу и потянулись к аэродрому. За окном медленно проплывали знакомые улицы, склады, парк техники, бетонные заборы и пустые остановки.

Я уже ездил этой дорогой раньше. Тогда я так же сидел в кабине грузовика и пялился в разные стороны, с интересом крутя головой. Тогда всё вокруг казалось совсем другим. Сейчас дорога выглядела обычной.

На аэродроме тоже всё шло без лишней суеты. У КПП проверили документы, машины пропустили внутрь и направили к стоянке транспортников. На бетонке уже гудели двигатели, между самолётами ползали тягачи и бензовозы. Воздух пах керосином и горячим металлом.

Курсантов быстро выгрузили и построили для последней сверки. Офицеры пересчитывали людей, отмечали фамилии в списках, ещё раз проверяли документы. Никто не тянул время.

Я стоял в стороне возле кабины Урала и наблюдал за этой процедурой спокойно. Всё это уже было знакомо до мелочей. Та же бетонка. Те же команды. Те же молодые лица, пытающиеся выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле.

Самолёт подали ближе к обеду. Транспортник с облезлой краской и закопчёнными двигателями. Техники возились возле шасси, экипаж принимал груз и документы. Погрузка заняла минут пятнадцать. Курсанты один за другим поднимались по трапу внутрь, затаскивая вещмешки. Офицеры сопровождения шли последними.

Меня в общий поток не отправили. Заставили ждать погрузки роты, потом проверили бумаги отдельно и один из офицеров махнул рукой:

– Серёгин, заходи.

Внутри транспортника всё было привычно – металлический гул, запах и длинные ряды откидных сидений вдоль бортов. Люди рассаживались плотно, устраивали под ногами вещмешки, переговаривались вполголоса.

Я сел ближе к хвосту, прислонился к борту и закрыл глаза, пока самолёт начинал руление. Ил взлетел, направляясь в Афганистан.