Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

После обеда ко мне снова пришёл тот самый журналист.

– Старший сержант Серёгин, можно пару вопросов?

– Нельзя.

Он заморгал.

– Почему?

– Не хочу.

– Но страна должна знать своих героев.

Я посмотрел на него так, что он сразу сбился.

– Не надо про героев.

Журналист замолчал. Потом попробовал мягче:

– Хорошо. Тогда хотя бы несколько фактов. Где служили, при каких обстоятельствах получили награды…

– В Афганистане служил. При разных обстоятельствах получил. В указах о награждении всё написано.

Витя отвернулся к окну и начал беззвучно ржать. Журналист понял, что разговора не будет. Постоял ещё немного, потом ушёл, явно недовольный. Через минуту из коридора послышался голос полковника из политотдела:

– Как это отказался? Вы что, не смогли с ним поговорить? Да не буду я его уговаривать. Вам надо, вы и уговаривайте!

Витя уже не выдержал и захохотал в голос.

– Серый, ты сегодня политотдел добьёшь.

Я лёг на койку, положил афганку с орденами на тумбочку и закрыл глаза. Грудь опять начала ныть. Наверное, перенервничал.

Глава 10

После награждения суета в госпитале схлынула не сразу. Ещё пару дней по коридорам ходили разговоры. Кто что получил. Кому не дали. Кого забыли. Кто обиделся. На меня первое время косились как на диковинку. Как на что-то нереальное, мифическое. В столовой, во дворе, у перевязочной. Смотрели не зло, но так, что хотелось уйти куда-нибудь за угол и спрятаться.

Журналист всё-таки что-то написал. Статью мне показал Витя. Притащил газету и сунул под нос.

– Читай, знаменитость.

Я глянул на заголовок. «Три звезды разведчика». Фотка тоже ничего. Правда морда у меня там была как у человека, которого только что лимон съел. Прочитал. Написали, конечно, как положено. Про мужество. Про долг. Про верность присяге. Про интернациональную помощь. Про то, что старший сержант Серёгин после выздоровления мечтает вернуться в строй. Последнее было правдой. Остальное звучало слишком гладко и пафосно.

Через неделю после награждения меня начали гонять по врачам уже не как раненого, а как будущего выписника. Рентген. Спирометрия. Хирург. Терапевт. Невропатолог. Майор пульмонолог, долго слушал мне грудь и всё морщился.

– Дышите глубже.

Я вдохнул. В груди сразу кольнуло, но я не подал вида.

– Ещё глубже.

– Глубже не получается.

Он посмотрел на меня поверх очков опуская фонендоскоп.

– Условия службы в вашей части какие?

– Обычные.

Он хмыкнул.

– Обычные у вас, как я понимаю, горы, пыль, марш-броски и стрельба. Так?

Я промолчал. Он вздохнул и сделал пометку в медицинской карте.

Потом была ВВК. Военно-врачебная комиссия заседала в небольшом кабинете, где пахло бумагой, лекарствами и табаком. За столом сидели несколько врачей. Все усталые, все уже видели таких, как я, сотни. Я стоял перед ними в одних трусах и старался не кашлять. Председатель комиссии, полковник медицинской службы, листал мою историю болезни.

– Осколочное ранение грудной клетки. Повреждение лёгкого. Пневмоторакс. Осколочное ранение голени. Множественные предыдущие ранения…

Он поднял глаза.

– Какие жалобы у вас есть, о которых вы не говорили врачам?

– Жалоб нет, есть просьба. Прошу признать меня годным и отправить в часть.

– Старший сержант, вы вообще понимаете своё состояние?

– Понимаю.

– Не похоже.

Другой врач, тот самый майор пульмонолог, сказал сухо:

– Служба в условиях высокогорья противопоказана. Физические нагрузки ограничить. Пыль, холод, резкие перепады высоты исключить.

Я сразу понял, куда всё идёт.

– Товарищ майор, я здоров и в горах уже служил.

– И поэтому лежите здесь.

– Меня на базе ранило.

– А лёгкое у вас от этого здоровым не стало.

Председатель комиссии закрыл папку.

– Предварительно: ограниченно годен. К службе в горных районах не годен. Рекомендовать перевод в часть с облегченными условиями службы или решение вопроса о дальнейшей годности.

Я даже не сразу ответил. Внутри будто что-то оборвалось.

– Как это не годен?

Полковник посмотрел спокойно.

– Так. По медицинским показаниям.

– Я обратно в Афган должен вернуться.

– Молодой человек, вы никому ничего не должны. Свой интернациональный долг вы выполнили, и я бы даже сказал перевыполнили. А сейчас вы должны лечиться. Мы не можем рисковать и отправить вас обратно. Давайте я вам объясню, чтобы было понятно. После ранения остаются рубцы, спайки. Эти участки работают неполноценно. В условиях разреженного воздуха нагрузка на здоровые части легких удваивается, что может привести к их перенапряжению и разрыву. А потом пневмоторакс, схлопывание легкого и асфиксия. Плюс ко всему высок риск высокогорного отека легких. Да даже простая пневмония вас сейчас может убить, так как легкие толком не восстановились. Если мы вас отправим в горы, а с вами потом что-то случиться, нас всех посадят.

Меня передёрнуло.

– Там моя группа.

– А здесь ваша медицинская карта. Которая говорит нам, что вам обратно нельзя.

Он сказал это без злости. Просто как факт. Эти военврачи сидели за столом и смотрели на меня с сочувствием и жалостью, от которой я начинал злиться. Я же не списать меня прошу, я сам, добровольно прошусь на войну, а они меня слабоумным считают…

После комиссии я пошёл прямо к начальнику госпиталя. Секретарша попыталась меня остановить, но я даже слушать не стал. Постучал и вошёл. Начальник госпиталя сидел за столом, и что-то подписывал. Перед ним лежала гора медицинских карт. Поднял глаза, узнал меня и отложил ручку.

– Серёгин. Что случилось?

– Товарищ полковник, меня ВВК списывает. А мне нужно вернуться в часть. Я прошу вас отправить меня в Афганистан.

Он помолчал.

– Я никого не могу никуда отправить Серёгин. Нет у меня таких полномочий. Мы тут просто лечим и даем своё заключение о годности военнослужащих после болезни и ранений. К тому же комиссия вас не списывает. Ограничивает.

– Для меня это одно и то же. – Упрямо сжал я губы.

– Садитесь.

Я сел, хотя сидеть не хотел. Полковник устало потер переносицу.

– Вы чего хотите?

– Вернуться в часть.

– Сейчас это невозможно.

– Почему? Вы можете написать, что я годен, и я туда вернусь.

Полковник взял мою карту со стола. Видимо, она уже лежала у него.

– Потому что у вас лёгкое после осколочного ранения. Вы ещё по лестнице нормально подняться не можете. В горах вы сдохнете на первом же выходе. Или вас будут тащить товарищи. Вам это надо?

Я сжал зубы.

– Надо.

– Врёте. Вам надо обратно к своим. А это не одно и то же.

Он попал точно. Я промолчал. Начальник госпиталя смягчился:

– Серёгин, я понимаю. Правда понимаю и очень уважаю то, что вы рветесь обратно. Но я не подпишу вам возвращение в горную часть прямо сейчас. Хоть вы тут в морду мне дайте или пистолет к виску приставьте. Я не хочу быть виновным в вашей гибели.

– Тогда что?

– Отпуск по ранению.

– Не надо мне отпуск.

– Надо.

– Я домой не поеду.

– А я вас домой и не отправляю насильно. Но отпуск вам положен. После отпуска снова комиссия. Посмотрят динамику. Лёгкое, дыхание, нагрузку. Тогда и будут решать.

– А если я откажусь?

Полковник посмотрел на меня уже жёстче.

– Что значит откажусь? Мы в армии, а не на базаре. Я с тобой Серёгин нормально разговариваю пока только из-за твоих заслуг. Не зарывайся!

И продолжил уже мягче:

– Не получится отказаться. Приказ на отпуск оформят. Вы раненый военнослужащий, а не вольный стрелок.

– Мне в отпуск некуда ехать.

Он чуть прищурился.

– К родителям?

Я усмехнулся.

– Нет.

Полковник ничего не спросил. Только кивнул и задумался.

– Вот что мне с тобой делать Серёгин? – Наконец поднял он на меня глаза – В отпуск тебе ехать некуда, в Афган я тебя отпустить не могу. Давай так. Месяц я тебе дам и потом повторная комиссия. Если она признает тебя годным, то это будет уже не наше дело. В заключении напишем «временно ограниченно годен к строевой службе, подлежит переосвидетельствованию через один месяц». Что ещё я для тебя могу сделать… Так. На пересылку я тебя не отправлю, там тебя с таким заключением могут и в пехоту списать, хозвзводом командовать. Дам направление с формулировкой «в распоряжение командира части», в штаб ТуркВо. Там уже решат, что с тобой делать. Но на практике, так как ваша бригада спецназа дислоцируется в Афганистане, отправят тебя скорее всего в Чирчик. Благо ехать не далеко. А там уже сам договаривайся как можешь, это уже будет не на моей совести. В крайнем случае, если повторная комиссия ограничения оставит, дослужишь в учебке, инструктором. Устраивает?

– Если другого выхода нет – Сжал я кулаки от бессилия – То да. И спасибо вам.

– Не за что Серёгин – Отмахнулся полковник – Я тебя не в санаторий на море отправляю, хотя тебе бы стоило туда съездить. Морской воздух для легких полезен.

Пока документы гуляли по инстанциям, жизнь в госпитале продолжалась своим чередом. Заключение ВВК госпиталя уже ушло на утверждение в окружную комиссию ТуркВО, но это был не быстрый процесс. Бумаги должны были пройти через округ, получить подписи, печати и только потом вернуться обратно. Как объяснил кто-то из строевой части:

– Дней десять минимум. Если никто ничего не потеряет.

На время ожидания бумаг меня перевели в команду выздоравливающих. Формально я уже не считался раненым, койка в палате была нужна другим, поэтому такие как я жили в отдельном крыле госпиталя. Там уже никто не лежал пластом. У выздоравливающих был другой, более жесткий график, уже похожий чем-то на армейский. Подъем, зарядка, процедуры, если по решению врачей они ещё были нужны, и хозработы. Выздоравливающих привлекали к работам в пищеблоке и на уборку территории. Впрочем, меня и нескольких сержантов из нашей команды это не особо касалось. На хозработы нас тоже назначали, но только старшими наряда, где самому делать ничего не нужно было, просто контролировать других. Обычная сержантская работа.

Бойцы нашей команды жили, занимались, работали, ждали комиссий, выписок и дальнейшей судьбы.

Ежедневно я продолжал ходить на ЛФК и физио. Да я и сам раздобыл себе камеру от футбольного мяча и часами надувал и сдувал её, пока в глазах от нехватки кислорода не начинало темнеть. Еще одним моим «тренажером» была трубочка от капельницы и бутылка с водой. Я медленно и максимально долго старался выдувать пузыри. Если под рукой «тренажёров» не было, и тут я не останавливался. Идешь куда-то, задерживаешь дыхание и стараешься как можно больше шагов сделать на одном вдохе, или просто сидишь, следишь за тем как бойцы чистят картошку, и дышишь на счёт. Вдох на четыре счета, задержка на четыре счета, выдох на четыре счета, пауза на четыре счета

Сначала после этого всего кружилась голова и начинался кашель. Потом стало легче. Ещё я заставлял себя много ходить. Сначала просто по территории госпиталя. Потом быстрым шагом. Потом лёгкий бег.

После первых пробежек грудь будто ножом резало. Но я молчал. Стиснув зубы, бежал дальше.

Курить я бросил. Сначала я и так не мог курить после ранения, потому что и так воздуха не хватало, потом как-то втянулся.

Несколько раз меня снова вызывали на обследования. Врачи смотрели динамику, слушали лёгкие, гоняли по лестницам. Пульмонолог уже не морщился так сильно, как раньше, но всё равно каждый раз повторял:

– Не загоняй себя Серёгин. Нагрузки нужно ограничить.

Я кивал и делал по-своему.

Где-то через две недели меня вызвали в строевую часть госпиталя. Капитан с папиросой во рту сидел за столом и листал бумаги.

– Серёгин, пришёл приказ округа.

У меня внутри сразу всё напряглось. Капитан вынул из папки несколько листов.

– Заключение ВВК утверждено. Находится в окружной комиссии. Штаб ТуркВО выпустил приказ. До завершения переосвидетельствования вы временно прикомандировываетесь к отдельному учебному полку специального назначения в Чирчике. И скажи спасибо полковнику. Он лично в штабе за тебя просил.

Потом началось оформление. Мне выдали предписание, командировочное удостоверение и запечатанный пакет с документами. Конверт был толстый, прошит ниткой и залит сургучом.

– Пакет не вскрывать. Сдать лично в штаб полка.

Потом вещевой склад. Госпитальную одежду сдал, получил форму, ремень, сапоги и вещмешок. Прапорщик на складе посмотрел мои бумаги и только хмыкнул:

– Из госпиталя – и сразу обратно… Нормальные люди после ранений домой просятся. В отпуск. Эх, ваше дело…

Я попрощался с парнями, обещал писать, зашел к полковнику, который от моей благодарности только отмахнулся, и вышел за ворота госпиталя.

До Чирчика добирался обычным автобусом. Ехать было недалеко. Ташкент быстро остался позади. Потянулись знакомые места, бетонные заборы частей, пыльные дороги, сады. Чем ближе был Чирчик, тем сильнее внутри всё сжималось. Учебку я помнил слишком хорошо.

На КПП бригады дежурный прапорщик, даже толком не взглянув на меня, забрал документы через маленькое окошко и сразу же завис. Он читал предписание и хмурился.

– Не понял… Из госпиталя? – Во тут он поднял глаза и соизволил выглянуть из окошка.

– Так точно.

Взгляд прапорщика наткнулся на лычки старшего сержанта, на нашивки за ранения, на медаль и ордена. От удивления у него даже челюсть слегка обвисла. Но через секунду он встряхнулся и схватился за телефон.

– Подождите.

Минут через пять появился дежурный офицер – молодой капитан. Взял документы, раскрыл, начал читать и постепенно перестал выглядеть спокойным.

– Так… временно прикомандирован… решение окружной ВВК… распоряжение штаба ТуркВО… – он поднял глаза. – А вас чего, прямо из госпиталя сюда отправили?

– Так точно.

Капитан явно такого не ожидал. После госпиталей срочников обычно гоняли через пересылки и только офицеры направлялись сразу в свою часть или в распоряжение отдела кадров. А тут старший сержант из Афгана приезжает прямо в полк, ещё и отдельным приказом округа.

– Ладно, пошли в штаб.

Пока мы шли через территорию полка, я уже начал ловить на себе взгляды. Учебка жила своей обычной жизнью. На плацу кого-то гоняли строевой. С полосы препятствий доносились маты инструкторов. Где-то за казармами бухали учебные взрывы. Курсанты в пыльной форме бегали с РД и автоматами. Всё как раньше.

Только теперь на меня смотрели. Сначала просто косились. Потом начинали тормозить. Один увидел ордена и толкнул локтем соседа. Через минуту уже полвзвода пялилось вслед. Причем инструктора которые должны были пресечь это грубое нарушение учебной программы, от курсантов не отставали.

Вид у меня, наверное, был ещё тот. Худой после госпиталя, с впалыми щеками, в новой форме, которая сидела мешком, но зато с медалью и тремя орденами на груди.

У штаба нас остановил какой-то лейтенант.

– Это кто?

Капитан усмехнулся:

– Подарок округа.

Внутри штаба началась нормальная армейская паника. Меня усадили на стул в коридоре и пошли выяснять, что со мной делать. Двери кабинетов хлопали почти без остановки. Кто-то кому-то звонил. Из одного кабинета донеслось:

– Ты понимаешь, что это учебный полк, а не дом инвалидов?

Из другого:

– Да я не спорю, но приказ уже есть!

Через какое-то время в коридоре появился знакомый старшина из сержантской школы. Кажется, прапорщик Ермаков. В учебке он нас гонял так, что мы его тихо ненавидели всей ротой. Он сначала прошёл мимо, потом резко остановился и уставился на меня.

– Серёгин?

– Так точно.

Прапорщик несколько секунд молчал, разглядывая меня так, будто привидение увидел.

– Ни хрена себе…

Меня то и дело узнавали офицеры, проходящие мимо. Я притягивал к себе внимание как магнит. Реакция у всех была примерно одинаковая. Сначала удивление. Потом взгляд на награды. Потом короткое:

– Охринеть…

Кто-то жал руку. Кто-то просто хлопал по плечу. Кто-то молча смотрел и уходил дальше.

А дежурные курсанты, которые по служебной надобности появлялись в штабе, в основном как посыльные, вообще глазели на меня не стесняясь. Для них Афганистан был чем-то одновременно далёким и очень близким. Про него постоянно говорили инструкторы. Из Афгана приезжали офицеры. Туда уходили выпускники. Но живого старшего сержанта из боевого отряда, да ещё с орденами и после ранения, они видели впервые. Кто-то даже шепнул:

– Это тот самый Серёгин…

Вот только самому командованию вся эта история радости не добавляла. Через час меня всё-таки вызвали к начальнику штаба полка. Кроме него в кабинете сидели ещё замполит и начальник учебной части. Мои документы лежали на столе раскрытые. Подполковник долго листал бумаги, потом посмотрел на меня.

– Значит так, старший сержант. Ситуация у нас… интересная.

Я молчал.

– С одной стороны, ты действующий военнослужащий. Заслуженный, и наш выпускник. С другой – у тебя ограничения ВВК. Причём серьёзные.

Замполит хмыкнул:

– А учебный полк спецназа – это не санаторий для выздоравливающих.

Я промолчал. Подполковник продолжил:

– Но и держать тебя просто так при штабе мы тоже не можем. Опытные бойцы, вернувшиеся из-за речки и побывавшие в боях – на вес золота. Поэтому пока решение такое. Временно назначаешься инструктором по тактике. Будешь работать с курсантами. Тактика действий разведгрупп, Афганистан, организация засад, движение в горах, работа дозоров. Всё, что умеешь сам. Поделишься своим опытом, не по учебникам, а как оно в жизни и на войне бывает.

Начальник учебной части посмотрел на меня скептически.

– Только без геройства. Бегать с курсантами марш-броски тебе никто не даст. Твоя работа будет в тактическом классе и макетном городке. На полигоне максимум с биноклем и рацией на КП.

Подполковник снова уткнулся в бумаги.

– Жить пока будешь… С прапорщиками будешь жить, место выделим, заслужил. Нечего тебе делать в общей казарме. На довольствие поставим. Через месяц – повторное переосвидетельствование. Там уже посмотрим, что с тобой дальше делать.

Глава 11

Я сразу оказался на особом положении и статус мой в полку был странным. Вроде срочник, которому до дембеля больше полугода, и вместе с тем с прапорщиками и младшими офицерами я общался теперь на «ты», а для тех же сержантов инструкторов был чем-то вроде «деда над сержантами», распоряжения которого выполнялись беспрекословно.

Естественно панибратское отношение с прапорщиками и офицерами я мог себе позволить только в неформальной обстановке. Большинство из них были с боевым опытом, тоже после ранений. Причем двое из них тоже служили в Асадобаде, и общих знакомых и тем для разговора у нас хватало. Эти двое, старший лейтенант Гвоздев, бывший командир группы в третьей роте нашего отряда, и прапорщик Рахимов, оставшийся на сверхсрок после дембеля, взяли надо мной негласное шефство, и иначе как «братишкой» меня не называли.

Поселили меня в казарме, но в отдельном кубрике, где помимо меня жили ещё два молодых, не семейных прапорщика. Паша Рязанцев, и Филип Уткин.

Кубрик наш не отличался особым комфортом, это не было похоже на комнату в отеле, но по сравнению с казармой курсантов – это был «люкс». Мебель: три стандартные солдатские кровати, но застеленные не синими казенными одеялами, а гражданскими пледами. Тумбочки у каждого, общий шкаф для формы и полка для книг. У окна стоял стол и табуретки.

На стенах висели фотографии и карта Афганистана. На столе – электрическая плитка и кипятильник, заварной чайник. На тумбочке Филипа стоял японский двухкасетник, который он привез «из-за речки».

Типичный учебный день инструктора по тактике начинался в шесть утра. Пока полк бежит кросс и занимается зарядкой, я мог спокойно спать. Из-за ранения и статуса меня освободили от физзарядки. Но я всё равно вставал по крику дневального, и переодевшись в спортивную форму самостоятельно уходил в спорт-городок. Тренировки я проводил утром и вечером, перед отбоем, когда было не так жарко. Было тяжело, но я с упорством барана и не смотря на рекомендации врачей только наращивал темп и нагрузку. Прекрасно понимая, что через месяц меня ждет повторная медицинская комиссия.

Завтракали мы обычно в кубрике. Либо чаем с лепешками, принесенными из города, либо отправляли дневального за едой в столовую.

В девять часов я выезжал на полигон или шел в класс тактики, либо на макетный городок. На полигон я добирался на «шишиге» или УАЗике вместе с офицерами.

Я не бегал по горам и сопкам вместе со взводом курсантов, который по расписанию выпадал мне для обучения. Обычно я сидел на скале или на вышке и давал команды по рации или через мегафон.

– Группа, засада на караван в ущелье! Подгруппа обеспечения – занять гребень!. – Давал я команду, и сам внимательно смотрит, как курсанты ползут.

– Стоп! – Командовал я если видел ошибку – Куда по тропе? Подорваться захотели? Нельзя идти там, где удобно, надо идти там, где безопасно. Назад, еще раз!

Моей задачей было довести действия курсантов до автоматизма, используя кунарские хитрости. Например, как ставить мины-ловушки на тропах отхода, или штурмовать укрепленную точку противника под огнем пулеметов, продвигаясь вверх и прикрывая друг друга.

Причем орать на бойцов мне не приходилось. Меня они слушали чуть-ли, не открыв рот, и выполняли всё безропотно. Пусть даже и гонял я их на сопку по жаре раз за разом с полным БК, оружием и снаряжение, если меня что-то не устраивало. Только раз кто-то из сержантов заикнулся, что я требую от бойцов слишком многого, но я быстро с этим разобрался

– Многого требую? – Спросил я тогда, усмехнувшись – Хорошо. Сейчас вам будет реальный случай из опыта 334 отряда, в котором я лично участвовал, а потом скажите, много я от вас прошу, или нет. Значит слушаем вводную. Вот вы шестеро. – Я ткнул пальцем в сержанта и его отделение – Подняться на высоту, а потом с неё отступить на соседний гребень. Второе отделение выступает в качестве убитых и раненых. Ты сержант должен эвакуировать тела и раненых под огнем противника, и на всё про всё у тебя десять минут. Понесёте их на плечах, по-другому не успеете. БК, воду, и тем более оружие бросать нельзя.

– Это же ещё восемьдесят килограмм сверху… – простонал один из курсантов, осуждающе смотря на сержанта, который так не вовремя открыл рот – Мы же сдохнем…

– Мы не сдохли, и вы не сдохните – Остался не приклонен я – Выполнять!

Пока провинившийся сержант и его ни в чем не повинное отделение повторяли «подвиг» нашей группы в Карере, остальные курсанты, получившие не запланированный отдых, смотрели на них с сочувствием и страхом. Сгибаясь под запредельной нагрузкой, бойцы шли по сыпухе и только чудом не срывались вниз.

– Вы и правда товарищ старший сержант – вот так вот раненых несли? – Осмелился спросить меня самый смелый.

– Не раненых, а мертвых – Передернуло меня от воспоминания – Их нести тяжелее, они окоченевшие все были, плюс кровь, плюс запах, да и трое суток мы тогда не спали, вели бой. Но лично я трупы не нес, я с пулеметом прикрывал отход. Так что смотрите парни и запоминайте, мотайте всё на ус. Я тут над вами не издеваюсь от того, что мне это просто нравиться, я вам жизнь спасти хочу. Тем инструкторам, которые меня так мучили в учебке, когда я был курсантом, сейчас я в ноги готов кланяться.

После этого вопросов ни у кого не осталось, а прикажи я сейчас бойцам раздеться до гола и сплясать на вершине сопки танец якутских шаманов, они бы выполнили, не сомневаясь.

В самую жару занятия затихали. В это время в кубрике или в тени каптерки я мог дремать или обсуждать с прапорщиками новости: кто из знакомых в отряде «заменился», кто погиб, кто ранен, какие новые вводные пришли из Кабула.

С трех часов дня до шести вечера снова были занятия. В основном разбор полетов утренних занятий на полигоне. Обычно я собирал сержантов и отдельно «вправлять им мозги» на макете местности. Рассказывал про «зеленку», про то, как пахнет чужой дым в горах, как организовать наблюдение на дневке, как спать зимой в горах имея с собой только плащ-палатки и многое другое, что видел и делал сам.

Ещё я как то так получилось, сам того не желая стал экспертом по пулеметам. Наверное, потому что сам таскался по горам с ПКМ, и потому что почти во время каждого боевого столкновения мы с пулемётами духов тесно «общались». Меня приходили послушать даже офицеры уже воевавшие в Афгане. Я объяснял просто, без формул из учебников, на «пальцах» и примерах, которые въедались в память на всю жизнь.

– Всё просто, если знать нюансы – Читал я лекцию на полигоне – Первое правило «Вспышка – Звук».

Я заставлял курсантов смотреть на дальнюю сопку, где прапорщик или другой инструктор стрелял из ПКМ холостыми.

– Видите дымок или вспышку? Считайте: и раз, и два, и три… Как услышали грохот – стоп. Один счет – это примерно триста метров. Насчитал до трех – значит, дух от тебя в километре. Если услышал звук одновременно со вспышкой – значит, ты уже покойник, он бьет в упор. Если слышишь свист или визг – пуля прошла мимо, это не твоя. Если слышишь резкий щелчок, как будто хлыстом над ухом ударили – значит, пуля прошла совсем рядом, в сантиметрах. Пуля летит быстрее звука. Сначала она тебя убивает, а потом ты слышишь звук выстрела. Поэтому, если услышал и жив – радуйся, в этот раз не попали.

Я рассказывал про звуки в горах. Я замечал то, что не видели курсанты, когда мы имитировали попадание группы в засаду. Потому что в горах звук отражается от скал, и курсанты часто начинали палить не туда.

– В горах уши твой враг. – Объяснял я им на разборах – Звук может прийти со спины, хотя стреляют в лоб. Никогда не открывай огонь по первому звуку. Жди второго хлопка или ищи глазами пыль от стрельбы пулемета. Пулемет при стрельбе всегда поднимает облачко пыли, если дух не догадался полить землю водой или подложить кошму. В Асадабаде мы делали так: если не понимаешь, откуда бьет – замри на секунду. Не дергайся, не надо прыгать в сторону сразу и занимать позиции. Не угадаешь, и можешь получить за спиной стрелка. Лучше просто пригнись. Дух увидит движение и добавит. А ты в это время смотри на верхушки камней – пули будут выбивать крошку. Куда летит крошка – оттуда и прилетело. Математика простая: угол падения равен углу отражения, но вам, бойцы, достаточно понять, с какой стороны сопки вас «пасут».

Для меня это были уже прописные истины, а для остальных – откровение. Я даже уже по звуку очереди мог определить, что за «машинка» стреляет. Советский ПКМ, или китайский Туре. Да и вообще – кто стреляет, дух или пулеметчик из соседней группы.

– У ПКМ очередь звучит как тяжелое, ровное «тра-та-та-та». Вы все его слышали. Звук уверенный, размеренный, каждый выстрел четко отделен. Китайский же Тип 67 скорострельнее. Очередь звучит более «зло», слитно, почти как треск рвущейся плотной ткани или бензопилы. Она более «захлебывающаяся». У ПКМ очень характерный, «сухой» и лязгающий звук работы затворной рамы. Из-за качественной советской стали звук выстрела гулкий, объемный. Китайские пулеметы имеют более тонкий металл ствольной коробки или другие допуски. Звук выстрела более «звонкий», «жестяной», с выраженным металлическим дребезжанием. Если ПКМ «бухает», то китаец «дзынькает» на высоких частотах. Из ПКМ наши обычно бьют короткими, расчетливыми очередями по два-три патрона, берегут БК. «Духи» из китайских пулеметов часто поливают длинными очередями, не жалея патронов, особенно в начале боя, для психологического давления. Высокий темп китайца в сочетании с длинной очередью создавал характерный «вой».

Командование мои знания оценило, и вскоре я уже проводил отдельные занятия с пулеметчиками. Я не был всё знающим теоретиком, зато я был практиком. На занятиях мы не читали пособия, мы не выпускали пулемёты из рук.

Я рассказывал и показывал на примере, что ПКМ нельзя обильно смазывать. Учил, что ленту нельзя класть на землю. Учил как носить ленту, заправленную в специальный чехол или просто обмотанную вокруг короба, чтобы пыль не попадала на патроны. Учил как регулировать газовый регулятор если пулемет подзабился нагаром или пылью в разгаре боя. Объяснял и показывал, что при стрельбе с хребта вниз в ущелье пуля летит выше, чем кажется. Нужно брать прицел «под обрез» цели, иначе все очереди уйдут в молоко над головами «духов». Показывал пулеметчикам как подогнать и доработать плечевой ремень пулемёта. Родной ремень ПКМ узкий и режет плечо. Поэтому лучше раздобыть широкий брезентовый ремень от РПГ или сделать самодельный с подкладкой. Учил, как переделать китайский «лифчик» под пулеметчика. Учил «холодной» пристрелке. Показывал, как скинуть раскаленный ствол за секунды,

– Дал очередь – меняй позицию. – Втолковывал я парням – Пулеметчик на себя весь огонь собирает. Он главная цель для РПГ и снайпера. Не лежи, не ленись, работай. Пулеметчик живет долго, только если постоянно перемещается. Обязательно выбери две-три запасные точки еще до начала боя.

Даже такой простой вещи, как использование сошек пулемёта на камнях, и то требовалось учить и показывать.

– На голом камне сошки ПКМ скользят, пулемет «прыгает», и кучность падает. Решение простое. Подкладываешь под сошки вещмешок или упираешь их в трещину камня. Можно на ножки сошек наматывать тряпки или куски резины для лучшего сцепления.

В общем я не скучал, работы было много. Только в девяти вечера у меня появлялось свободное время.

Полк к этому времени уже затихал. Да, ночью наверняка у кого-то будет подъем по тревоге, стрельбы, марш-броски, но этот час до отбоя обычно было тихо. Курсанты после ужина занимались кто чем. Кто чистил оружие. Кто стирал портянки. Кто писал письма домой.

Я обычно уходил в наш кубрик, ставил чайник, снимал сапоги и минут десять просто сидел молча. Иногда грудь после занятий и моей физкультуры тянуло так, что хотелось лечь и не вставать. Особенно если днём приходилось много ходить по сопкам. Но я никому этого не показывал.

Паша Рязанцев как-то посмотрел, как я, не раздеваясь, сижу на кровати и дышу через зубы.

– Серый, ты бы полегче. Тебя же сюда не умирать прислали.

– А зачем?

– Не знаю. Видимо, чтобы ты нам курсантов пугал.

Филип, не отрываясь от магнитофона, усмехнулся:

– Нормально пугает. У нас сегодня два салаги спорили, сколько он духов лично положил.

– И сколько насчитали?

– Один говорил десять. Второй – что двадцать, просто не всех записали.

– Дебилы. – Покачал я головой.

– Курсанты, – поправил Филип. – Это почти одно и то же. Кстати. Ты то сам считал, Серый? Если честно?

– Да кто их считает? – Я только поморщился. – Если глаза в глаза, то, наверное, штук пять, а скольких из пулемёта… Десятка три – четыре наберётся, наверное.

Слухи вокруг меня плодились сами собой. Я почти ничего не рассказывал, но это только ухудшало ситуацию. Для курсантов я уже был кем-то вроде живой байки из Афгана. Причём не газетной, а настоящей. Они меня боялись, хотя и уважали.

Командование, наоборот, было мной довольно. Очень довольно. Это чувствовалось сразу. Начальник учебной части уже через неделю сказал прямо: