Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Особенно много вопросов было про то, как мы смогли сдержать наступление стольких духов, такими малыми силами. По не проверенной пока информации моджахедов было почти три тысячи.

– Вы чё, правда крепость заминировали и сами её подорвали вместе с духами? – Теребил меня наш новый сапер – А как минировали? А чем? А как подрывали? Да Серёга, расскажи! Как вы вообще там выжили?

Я отмахивался от любопытных, не знал, что отвечать. Да и не хотел об этом я говорить. Потому что никакого секрета не было. Не было ни у нас, какого-то особого плана, мы действовали на инстинктах, на азарте, на чистом упрямстве держались. Хотя вру. У нас был Морозов, который в первый день решил остаться и верил в нас. Был Макс, который ни разу не показал, что чем-то не доволен и не предложил уйти. Были афганцы, которые постепенно перестали бояться и бились рядом с нами как загнанные в угол звери, не смотря на потери. И были восемь дней, в течение которых никто из нас просто не хотел уступать и умирать.

Наверное, со стороны всё выглядело иначе. Почти легендарной обороной Брестской крепости. Но я слишком хорошо помнил запах мертвечины в развалинах Беркота, постоянный звон в ушах после разрывов и то, как засыпал прямо за пулемётом между атаками. Поэтому легендой Беркот мне не казался. Просто очередным местом, где группа Морозова в очередной раз сделала то, что все остальные считали невозможным.

Глава 20

Прошёл месяц. Раны затянулись, а шрамы остались. Из санчасти нас троих выпустили практически одновременно. У Макса была самая легкая рана, но его мучали последствия контузии, Морозов же хоть и был ранен серьёзнее всех, но с его ранения прошло больше времени, и раны на нем заживали как на собаке. А я… А я, глядя на себя сейчас в зеркало, видел перед собой покрытого рубцами от осколков и скальпеля хирурга бойца, с холодным, уверенным взглядом.

Ни капли лишнего жира, поджарое, мускулистое тело тренированного атлета. Правда атлета не совершенного, специфического. Тело слегка перекошено вправо, правое плечо чуть ниже и мощнее левого – это результат ношения ПКМ. Мышцы шеи и трапеция справа забиты до состояния камня, тело само выстроило подушку под приклад и ремень. Мои кисти выглядят шире, чем должны быть. Это «хват пулеметчика». От постоянной необходимости удерживать тяжёлый ПКМ во время стрельбы, у меня появилась железная хватка. На ладонях следы от старых ожогов. В бою от них трудно уберечься, смена горячего ствола в спешке оставляет отметины. Там, где приклад бьет в плечо, кожа стала более грубой, можно сказать мозоль, это место теперь было набито тысячами выстрелов.

Глаза… От постоянного прищура на солнце и работы с прицелом пулемета, вокруг них появились морщинки, которых раньше небыло. Да и сами глаза привыкли не смотреть в одну точку, они теперь сканировали пространство не хуже поискового радара. Я как будто смотрел сквозь не в зеркало, а сквозь него, оценивая пути отхода, ища сектора для стрельбы или возможные угрозы.

Я весь поменялся, не только внутренне, но и внешне. Даже походка изменилась. От постоянного ношения тяжёлого БК к пулемету, у меня теперь всё время чуть наклоненный вперед корпус, готовый в любой момент компенсировать вес.

Не человек – инструмент для войны…

О Беркоте в отряде ещё иногда вспоминали, но уже без прежнего ажиотажа. Отряд жил своей насыщенной, опасной жизнью, и прошлое забывалось быстро, вытесняясь новыми событиями. Каждый день где-то стреляли. кто-то уходил на задачу, возвращался. Или не возвращался…

Про награды тоже постепенно перестали говорить. Сначала ещё ходили слухи. Некоторые уверяли, что документы уже ушли в Москву, другие говорил наоборот, что их зарубили ещё в штабе армии.

Прекрасно понимая, что слова и обещания как говориться к делу не подошьешь, командир отряда поощрил нас сам, своим приказом повысив нас с Максом в званиях. Макс стал старшим сержантом, а я старшиной. Из хозвзвода меня убрали, и теперь я числился заместителем командира группы у Морозова. Уже официально. Потом всем стало не до этого. Да и нам тоже.

Через неделю после выписки из санчасти группа снова вышла в горы в полном составе. Морозов не мог сидеть на месте. Сначала на короткий поиск. Потом на засаду в зеленке у кишлака Маравара, совместно с другими группами отряда. И всё вернулось на круги своя.

Подъём до рассвета. Проверка оружия. Выход. Камни под ногами. Пыль. Ночные переходы. Дневки в горах. Наблюдение. Досмотры караванов. Засады. Возвращение на базу. Словно никакого Беркота и не было.

Только теперь в группе появились молодые. Несколько человек пришли на замену тем, кому скоро предстояло увольняться в запас. В том числе мне и Максу.

Смешно сказать, но теперь я уже считался старослужащим. Тем самым дедом, который считает дни до приказа. Как когда-то Равиль, Быков, Али, Богдан… Хотя нет. Отличие было. В отличии от того же Равиля, домой я не хотел…

Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на молодых точно так же, как когда-то Морозов смотрел на меня. Теперь я видел сразу всё. Как человек держит автомат. Как двигается по склону. Как выбирает место для привала. Как реагирует на опасность. Я сразу вычислял тех, из кого получится боец группы спецназа, а кому до дембеля придется сидеть на базе, пусть он даже и отличник боевой и политической подготовки.

Сейчас для меня определить нужного нам бойца было проще простого. Ноет на выходе, задает вопросы тип: «зачем мы это делаем?» или «долго еще?», всё, для группы он мертв. Подходящий боец молча делает свою работу, даже если она кажется бессмысленной. Начинает оправдываться, спорить или впадает в ступор когда на него «наезжают» командиры – сразу нет. Если мгновенно исправляет ошибку, не тратя время на эмоции – подходит. Я теперь всегда смотрю, как новичок ведет себя в быту. Чистит ли он оружие до того, как поесть сам. Следит ли за своими ногами. Не разбрасывает ли вещи. Если человек не может навести порядок в своем рюкзаке, он не наведет его в голове во время боя.

Если группа отдыхает, а кто-то один пошел за водой, подходящий новичок без просьбы встанет и поможет принести тяжелые канистры на всех. Тот, кто сидит и ждет, пока ему принесут – «турист», он не приживется. Я сморю, ведет ли себя новичок осторожно, группе не нужны «рэмбо», которые лезут под пули ради подвига. Безбашенных камикадзе нужно отсеивать сразу – они подставят всю группу. Ну и вообще, видя новичка и то как он себя ведет, я всегда задаю себе вопрос: «Хочу ли я видеть эту рожу рядом, когда всё пойдет не по плану?». Если «да», тогда всё в порядке, ну а если «нет», то извини парень, в нашей группе тебе не место, как бы крут ты не был.

Так что молодых бойцов мы набрали подходящих, пусть и не опытных. Ошибок у них хватало. Один слишком шумел на переходах, другой не держал дистанцию в колонне. Третий неправильно собирал РД, от того быстрее всех выдыхался на переходах.

Приходилось объяснять. Иногда спокойно, иногда матом, если по-другому не доходило.

Постепенно молодые втягивались. Я видел, как у них меняется взгляд. Как исчезает ненужная суета. Как движения становятся спокойнее. Наверное, так и должно было быть.

Через месяц увольняться в запас предстояло уже нам. Только радости от этого я почему-то не испытывал. Наоборот. Чем ближе становился дембель, тем чаще я ловил себя на странных мыслях. Раньше я мечтал дожить до него. Считал дни. Отмечал недели. А теперь не хотел об этом думать.

Мирная жизнь казалась какой-то чужой, далёкой, будто происходила не со мной. Иногда я пытался представить, что буду делать дома. И ничего не получалось.

Перед глазами почему-то возникали не улицы родного города и не знакомые лица, а горы. Наш отряд. Пыльный плац. БМП под маскировочными сетями. Лица ребят из группы. Даже собственное прошлое постепенно начало стираться. Те проблемы, которые когда-то казались огромными и неразрешимыми теперь выглядели мелкими и незначительными. Даже моя речная эпопея и бандиты, которым я перешел дорогу, теперь представлялись мне детской экскурсией по развлекательному парку, и мелкой вознёй в песочнице. Я всё чаще думал о другом. О сверхсрочной службе.

Сначала эта мысль в моей голове появилась случайно, потом стала возвращаться снова и снова, а потом я поймал себя на том, что всерьёз рассматриваю такой вариант. А почему нет, если мне в армии нравиться?

Тут всё просто. Есть задача – выполняй. Есть группа – прикрывай своих. Есть командир – слушай его. И есть враг – его надо уничтожить. Без лишних разговоров, всё просто и понятно. Странно, но именно здесь, на войне, всё казалось более простым и понятным, чем в той жизни, которая ждала за воротами части.

Конечно, я понимал, что это не совсем так. В армии тоже хватало дураков, карьеристов и любителей чужими руками делать себе звёзды на погоны. Беркот это отлично показал. Но здесь хотя бы сразу было видно, кто чего стоит. Особенно в бою.

Однажды вечером мы с Морозовым сидели возле оружейки после очередного выхода. Старлей чистил автомат, а я перебирал пулемётную ленту. Некоторое время мы молчали, потом он вдруг спросил:

– После дембеля домой?

– Не знаю… – не сразу ответил я.

Он удивленно поднял голову.

– В смысле?

– Думаю на сверхсрочную остаться. – Впервые в слух произнес это я.

Морозов несколько секунд смотрел на меня, потом снова занялся автоматом.

– Неожиданно.

– Сам знаю.

– Родители что скажут?

– А вот это меня мало волнует – Грустно улыбнулся я – Нет у меня считай родителей, им на меня всегда было плевать. Ни одного письма из дома за все два года я не получил.

– Понятно… – Протянул старлей, и снова посмотрел на меня – А сам то ты Серёга, чего хочешь?

Вот на этот вопрос я не ответил. Потому что ответа у меня и не было. Я просто понимал, что здесь нахожусь на своём месте. Как бы странно это ни звучало.

Морозов тогда больше ничего не сказал, только кивнул головой, будто понял гораздо больше, чем я произнёс вслух. У него самого тоже подходил конец срока пребывания в Афганистане. До замены оставалось совсем немного. Но, глядя на него, трудно было поверить, что через несколько месяцев он действительно уедет отсюда. Слишком уж привычной частью этих гор стал старший лейтенант Морозов.

Время шло, до приказа оставался месяц. Молодые постепенно превращались в разведчиков, мы продолжали ходить на боевые. А награды… О наградах никто больше не вспоминал. Слишком много дел было впереди. И слишком хорошо мы знали одну простую вещь. До дембеля нужно было ещё дожить.

Максу я о своих планах сказал не сразу. Сначала думал промолчать, но потом всё же решился. Всё равно ведь узнает, и тогда обид и упрёков будет не избежать. Мы с ним столько вместе прошли, что он мне стал даже больше чем брат.

Вечером мы сидели за казармой, возле стены, где меньше дуло и холодное осеннее солнце Асадобада уже немного грело. Отдыхали после выхода, не мозоля глаза начальству. Макс вытащил из кармана мятый батончик гематогена, долго смотрел на него, потом протянул мне. Я отрицательно покачал головой, есть не хотелось. Макс пожал плечами, мол как хочешь, и откусил.

– Предлагаю набухаться, как только до дома доберемся. В щи! Ты как? – спросил он, не глядя на меня.

– Не знаю.

– В смысли, не знаю? – Чуть не подавился Макс – Опять не знаю? Серёга, ты скоро на вопрос «как зовут?» начнёшь отвечать «не знаю».

Я усмехнулся.

– Я думаю остаться в отряде. На сверхсрок.

Макс перестал жевать и посмотрел на меня как на идиота.

– Ты совсем дурной?

– Возможно.

– Не возможно, а подтверждено практикой. Армия, конечно, лечит от многих болезней, но иногда сама становится диагнозом. – Он помолчал, потом покачал головой. – Я ведь тоже хотел после службы снова в училище попробовать поступить. Помнишь, как мы познакомились?

– Помню.

– Так вот, передумал. Мне армии хватило выше крыши, ещё и с трубой на этой крыши сверху. Я, может, человек и не самый умный, но даже осёл, если его два года гонять по горам с автоматом, однажды начинает понимать, что морковка где-то не там висит.

– А что будешь делать?

– Жить буду. Для начала просто жить. Нажрусь, погуляю. Буду спать сколько влезет. Есть котлеты и шашлыки, а не перловкой с тушенкой давиться. Я её, перловку эту, вообще никогда в жизни больше есть не буду! Буду ходить по улице, и не искать глазами, где бы укрытия, если обстрел начнётся. Девок клеить. Работу найду. Поступлю куда-нибудь, если мозги окончательно обратно в голову вернутся.

– Красиво говоришь. – Засмеялся я – Похоже на рабочий план.

– А то. – Кивнул головой Макс – Два года общения с тобой и Морозовым, научился страдать складно.

Он снова откусил батончик и добавил уже серьёзнее:

– Мы с тобой земляки. Из одного города. Держаться надо вместе. Один после Афгана домой вернётся – его жизнь сразу на запчасти разберёт. А вдвоём проще. Один дурить начнёт, второй подзатыльник даст.

Я хотел отшутиться, но не получилось.

– У меня там не всё так просто.

– У кого просто? Простая жизнь только на политзанятиях бывает. Там у всех трудности временные, партия мудрая, командир справедливый, а мировой капитализм обязательно сам рухнет как карточный дом, под давлением возмущенных рабочих масс, не довольных, что им вместо березового сока кока-колу дают.

– Макс, я серьёзно.

Он посмотрел внимательнее.

– Давай, рассказывай. Чего у тебя там?

И я рассказал. Не всё. Про егеря и притопленных мною бандитов на реке я промолчал, но рассказал главное. Про тех, кому перешёл дорогу. Про то, что в армию я ушёл не только служить, но и немного спрятаться. Про то, что дома меня могли ждать не мать с пирогами и отец с гармошкой, а совсем другие люди.

Макс слушал молча. Иногда только хмыкал удивленно. Когда я закончил, он некоторое время ковырял кроссовком землю.

– И из-за этого ты хочешь остаться здесь?

– Не только из-за этого.

– Но и из-за этого тоже.

– Может быть.

Макс кивнул.

– Понятно. Значит так. Проблемы есть, но конца света я не вижу. Конец света, Серёга, мы уже видели. Он в Беркоте был, только плохо организованный.

Я невольно усмехнулся.

– Они не пацаны с подворотни.

– А мы теперь кто? Кружок вышивания при Доме культуры? Ты сам себя видел? На тебя сейчас участковый ночью наткнётся – сам документы покажет.

– Макс…

– Не перебивай старшего сержанта, старшина. Я дело говорю. Домой сразу не суйся. После дембеля дуй к Равилю в Казань. Он же тебя в каждом письме туда зовет? Вот и проведай друга. А я пока в городе через знакомых попробую всё разузнать. Кто там живой, кто сел, кто поднялся, кто уже сам от каждого шороха под кровать прыгает.

– Думаешь, всё так просто?

– Нет. Простых дел не бывает. Бывают дела, которые делают по порядку. Сначала узнаём обстановку. Потом решаем. В горы же ты не прёшь напрямик, если тропу не проверил.

Он говорил вроде легко, с усмешкой, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Макс уже всё решил. Есть такие люди. Пока шутят – вроде балагуры, а как запахнет делом, выясняется, что шутили они просто для экономии нервов.

– А если всё плохо?

– Тогда подумаем. Уехать всегда можно. На сверхсрок ты тоже всегда сможешь уйти. Наша доблестная армия от тебя никуда не денется. Она, зараза, живучая. Её Наполеон не добил, Гитлер не добил, так что и без Серёгина месяц-другой протянет.

– Очень смешно.

– А я и не шучу. Ты сейчас хочешь решение на всю жизнь принять, сидя в Афгане, после ранений, Кареры, Беркота и двух лет войны. Это как жениться после трёх суток знакомства, на первой встречной.

Я отвернулся и посмотрел на горы. Они темнели за базой, привычные, неподвижные, они были и будут здесь всегда. Они не менялись, а вот люди, побывавшие на их склонах – менялись навсегда.

– Я не уверен, что смогу там жить, – сказал я.

– Сможешь.

– Откуда знаешь?

– Потому что здесь смог. А здесь, между прочим совсем не курорт.

Я молчал. Макс тоже замолчал, потом толкнул меня плечом.

– Слушай, Серый. Ты только не обижайся, но остаться на сверхсрок сейчас – это не план. Это окоп. Ты в него хочешь залезть, потому что там понятно, где передний край. А жизнь после дембеля пугает не потому, что она страшнее войны, а потому что там непонятно, откуда прилетит.

Я не ответил. Он попал точно. В бою было страшно, но страх имел форму. Позиция духов на склоне, собравшийся камень, вспышка взрыва гранаты, очередь из автомата, мина, раненый или убитый рядом. Там всё можно было посчитать, хотя бы приблизительно. А мирная жизнь была туманом, в котором не видно ни своих, ни чужих, ни направления отхода.

– Поехали домой вместе, – сказал Макс уже без улыбки. – Не понравится – уйдёшь обратно в армию. Контракт подпишешь, сверхсрок, училище, что угодно. Но сначала попробуй выбраться. Попробуй по-другому. А то получится, что ты сдался Серый, выбрал самый легкий путь.

Самый легкий⁈ Да какого хрена, я же на войне хочу остаться… Хочу? Я даже разозлился. Не на Макса, а на себя. А ведь действительно, чего я за армию уцепился? Почему не пробую жить по-другому? Я ведь уже начал, ещё до армии, и остановился… Таня. Про неё я почти забыл за два года. А ведь я её любил больше жизни, и ради неё жил. А теперь что? Зассал? Нет, я боялся не бандитов. Чего этих тварей боятся, после того что я пережил и видел? Я боялся, что без войны окажусь пустым как пулемёт без ленты. Железо вроде есть, вес есть, вид грозный, а толку никакого. Я боялся перемен, которые могут изменить мою жизнь в худшую сторону. Хотя куда ещё хуже, я на войне…

– Ладно, – сказал я наконец. – До приказа доживём, там видно будет.

– Вот! Это уже речь разумного человека, – оживился Макс. – Хотя где разум, и где Серёгин? Чего-то я глупость сморозил.

– Иди ты.

– Сам иди. Только не на сверхсрок.

Мы оба засмеялись. Потом Макс поднялся, отряхнул штаны и сказал:

– Пойдём спать старшина. Завтра молодых гонять. Надо же кому-то объяснить этим орлам, что спецназовец – это не тот, кто красиво прыгает с ножом в зубах на показательных выступлениях, а тот, кто умеет молча тащить боекомплект за старших и заслуженных товарищей, и не ныть.

– И не крысить чужие гематогенки. – Я обличительно ткнул в него пальцем – Ты же её в санчасти спер. У нового доктора, когда ходил чиряк на заднице вырезать.

Макс сделал вид, что удивился и обиделся.

– А вот это уже клевета, товарищ старшина. И запомни, Серёга, в армии чужого гемотогена не бывает. Бывают продукты питания, временно находящиеся у другого военнослужащего.

Мы шли к казарме и мысль о дембеле уже не казалась мне предательством. Она всё ещё пугала, всё ещё была чужой, но теперь рядом с ней появился не один только страх. Появился Макс, Казань, Равиль, дорога домой и возможность сначала посмотреть, что там осталось от прежней жизни, а уже потом решать, куда мне деваться.

А это, как ни крути, был уже не тупик. Это был план боевого выхода. Пусть кривой, мутный и без гарантии на успех, но всё же план. Задача. А разведчик, если у него есть задача, будет выполнять её любой ценой.

Глава 21

Через два месяца после Беркота состоялось то самое построение, которого многие ждали с нетерпением, считая дни. Начало апреля в Асадобаде выдалось тёплым. Зима уже окончательно отступила в горы, дни становились длиннее, а пыль на плацу к обеду раскалялась так, что от неё начинало рябить в глазах.

Отряд построили с самого утра. Как обычно, не вышли только те, кто был на боевых, в наряде или охранял базу. Остальные стояли поротно, ровными коробками. Нам зачитали приказ об увольнении в запас.

Я, Макс и ещё два десятка дембелей вышли из строя и простились со знаменем отряда. Когда я попал сюда впервые, и впервой раз видел этот ритуал, я думал, что мне до этого дня как до Луны пешком, и вот теперь я сам стоял на их месте, приклонял колено, целовал кроваво красное шелковое полотно.

Что я чувствовал? Ничего. Внутри была пустота. Так бывает, когда идешь к мечте, добиваешься, а когда её достиг, вдруг понимаешь, что впереди то больше ничего и нет. Нет больше цели перед тобой, нет ориентира, на который идти дальше. Наверное, я был такой один, среди с трудом сдерживающих радость парней моего призыва. Вот они-то были счастливы искренне.

Правда сама бумага об увольнении в запас не означала, что все немедленно соберут вещи и улетят в Союз. Потому что отправка шла партиями. Кого-то должны были вывезти уже в апреле, а кого-то только аж в июле. На это влияло множество факторов, но в основном воля командира. Закосячил – последним улетишь, а может быть наоборот, ты на столько ценный кадр, что тебя заменить пока попросту неким. В тех группах, где молодежь только набиралась опыта, дембелей старались держать до последнего, потому что иначе воевать будет некому.

Макс несколько раз обеспокоенно смотрел на меня, видя моё состояние. Он всё никак ни мог успокоиться, постоянно напоминая мне о том разговоре, где уговорил меня не идти на сверхсрок. Боялся, что я передумаю.

Мы снова встали в строй. После приказа об увольнении дембелей в запас командир отряда начал зачитывать следующий документ, награждение отличившихся. Одну за другой называли фамилии моих сослуживцев. Они выходили из строя, получали свои медали и ордена, возвращались обратно довольные. Потом командир зачитал короткий список из трех имен, награжденных посмертно… Три ордена Красной Звезды, улетят почерневшим от горя матерям. Такое себе утешение, взамен вернувшегося в цинковом гробу сына…

Когда я думал, что уже всё закончилось, командир отряда достал ещё одну бумагу.

– Внимание, отряд! А сейчас я особо хочу отметить двух наших бойцов, которые скоро уедут домой. Они достойно выполнили свой интернациональный долг, проявив при этом беспримерное мужество и отвагу. Старшина Серёгин…

Я сначала даже не понял, к чему всё идёт. Ведь после посмертных наград на моей памяти построение обычно заканчивалось, роты шли торжественным маршем и расходились. А тут что-то новенькое. Услышал свою фамилию, потом фамилию Макса. Мы переглянулись. Макс удивлённо приподнял брови. Я пожал плечами. Мы вышли из строя. Дальше всё произошло как-то буднично и одновременно странно. Командир зачитал текст указа.

За мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга нас обоих наградили орденами Красного Знамени. За Беркот.

Когда тяжёлый орден лёг на куртку афганки рядом с остальными наградами, я неожиданно поймал себя на мысли, что не испытываю ни радости, ни восторга. Просто стоял по стойке смирно и смотрел прямо перед собой. Наверное, потому, что слишком хорошо помнил цену этой награды. Помнил разбитые стены крепости, запах крови и смрад разлагающихся трупов, мёртвых афганцев во дворе, восемь дней почти непрерывного боя.

Орден был настоящим, заслуженным. Конечно не «Ленин», как нам обещал генерал, но это даже и лучше. Красное Знамя орден боевой, за ударное выращивание конопли его не вручали, да и мало кто из срочников его в Афганистане получал. Его давали в основном офицерам, и его ещё надо было заслужить потом и кровью. Получить его было почетно. Всё это было так, но слишком много людей, которые должны были стоять рядом с нами на этом плацу, уже никогда никуда не выйдут. Да и не мы с Максом были главными героями этого боя. Крепость мы удержали только благодаря воле, энергии и решимости старшего лейтенанта Морозова.

Морозов стоял в общем строю, и на его груди по-прежнему не появилось ничего нового. Да чего там, у меня орденов теперь было ровно в два раза больше, чем у него. У него только две рубиновые звезды и нашивки за ранения, а у меня целый иконостас. И все эти ордена и медали я получил под руководством старлея, в каждом бою, за которые я получал награды, нами руководил именно Морозов.

И вот теперь мы с Максом снова получили ордена, а его наградной лист всё ещё где-то ходил по штабам. Если вообще ходил. Впрочем, сам Морозов, кажется, об этом даже не думал. По крайней мере внешне.

Через несколько дней после награждения наша группа снова ушла в горы. Выход получился спокойным. Несколько суток наблюдения за тропами, проверка информации агентуры, переходы по знакомым маршрутам, ночёвки среди камней и возвращение на базу без единого выстрела. Такие выходы молодые обычно не любили. Им казалось, что если не было боя, значит всё прошло зря. Мы же наоборот считали подобные задачи самыми удачными. Если вернулся без потерь и при этом выполнил задачу – значит всё сделано правильно.

Вечером, уже после доклада и сдачи оружия, я сидел возле оружейки и перебирал пулемётную ленту. Старые привычки никуда не делись. ПКМ давно числился за другим бойцом, но руки сами тянулись проверить звенья, патроны, укладку ленты. Рядом устроился Морозов.

Некоторое время мы молчали. Над базой медленно опускались сумерки. Где-то возле парка техники ругались водители. Из столовой доносился звон посуды. Обычный вечер обычного дня на войне. Потом Морозов неожиданно сказал:

– Замена пришла.

Я поднял голову.

– Кому?

– Мне. Я тоже улетаю в Союз. Схожу со сменщиком на пару выходов, обкатаю, передам дела, и в Кабул.

Несколько секунд я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Но старлей выглядел совершенно серьёзным.

– И когда? В смысле улетаешь.

– Через пару недель примерно. Может чуть позже.

– И куда?

– В Москву. В академию отправляют. – Усмехнулся Морозов.

– В академию? – Удивился я. – Ты же пока даже не майор, разве младших офицеров в академию берут?

– Берут, в ВДА или во Фрунзе.

– И тебя куда?

– В ВДА.

Я присвистнул. Даже среди срочников спецназовцев про эту академию слышали многие. Военно-дипломатическая академия, которая находилась в ведении Главного разведывательного управления Генерального штаба. Среди офицеров её чаще называли просто Консерваторией. Место серьёзное. Очень серьёзное. Туда людей с улицы не брали. Насколько я знал, там готовили офицеров стратегической разведки, нелегалов, военных атташе, а скорее всего и ещё куче всего, что попадало под гриф «Совершенно секретно».

– Неплохо.

Морозов усмехнулся и пожал плечами.

– Наверное.

– Ты что, не рад?

Он задумался.

– Не знаю. Рад, наверное. – Потом посмотрел куда-то поверх крыш казарм. – Хотя если честно, я уже настолько привык к этим горам, что пока плохо представляю себя где-нибудь ещё.

Я невольно улыбнулся, чувство было знакомое. Значит я не один такой.

– Понимаю.

– Вот именно поэтому я и переживаю за тебя.

Я вопросительно посмотрел на него.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты слишком хорошо вписался в эту жизнь.

Несколько секунд мы молчали. Потом Морозов вдруг усмехнулся и покачал головой.

– Знаешь, Серёга, а ведь лучше замка у меня никогда не было, и пулеметчика тоже.

Я даже растерялся. Комплемент? От Морозова? Сейчас или снег пойдет, или метеоритный дождь…

– Да ладно. А Быков?

– Игорь был хорошим замом, но ты лучше. – Морозов посмотрел на меня и продолжил – На тебя всегда можно было положиться. Всегда. Хоть в засаде, хоть в разведке, хоть в бою. Если задача поставлена – сделаешь. Если приказ получен – выполнишь. Если рядом тяжело – не сбежишь. Да, я знаю, про Быкова тоже самое можно сказать, но всё равно, никто так не болел за группу, как ты. Да хотя бы это твоё возвращение после госпиталя взять. Ты мог спокойно комиссоваться по ранению, но добровольно вернулся. Не знаю, как объяснить, но, когда ты за спиной, мне спокойно.

Он замолчал на несколько секунд.

– Таких людей мало.

Чё это со мной? Слеза на глаза навернулась? Да нет, просто пыль попала. Хотя кому я вру? Сказанные сейчас слова оказались для меня важнее всех наград, которые я получил за последние месяцы. Потому что говорил их человек, мнение которого для меня значило очень много. Морозов усмехнулся, заметив моё выражение лица.

– Только не начинай Серёга.

Мы оба засмеялись. Потом он снова стал серьёзным.

– Если честно, я даже рад, что ты на дембель уходишь.

– Почему?

– Потому что заслужил. – Он немного подумал и добавил – И потому что теперь можно будет нормально общаться.

– В смысле? – Не понял я.

– В прямом. – Морозов пожал плечами. – Пока ты срочник, а я всё-таки офицер и твой командир. Как ни крути, а определённая дистанция должна быть. Даже если мы давно на «ты».

Это было правдой. После Беркота мы действительно почти перестали разговаривать как командир и подчинённый, особенно когда рядом не было посторонних. Но какие-то границы всё равно оставались.

– А после дембеля?

– А после дембеля ты гражданский человек. – Он неожиданно улыбнулся. – И тогда уже никто не сможет сказать, что старший лейтенант Морозов допускает панибратство с личным составом.

– Хитрый ты. – Я усмехнулся.

– Работа такая. Разведчик должен быть хитрым. Так что хватит уже этого «товарищ старший лейтенант» между нами. Называй меня по имени.

– Хорошо, Олег.

Некоторое время они сидели молча. Морозов докурил сигарету, затушил окурок о подошву берца и бросил его в стоявшую рядом консервную банку.

– Если вдруг в Москву занесёт, найди меня.

Я усмехнулся.

– Вот так просто? Ты академию закончишь, большим начальником станешь. Генералом. Будешь смотреть на нас простых смертных с высока и говорить через губу.

– Не неси ерунду. – Поморщился Морозов – Или ты меня плохо знаешь?

– Да знаю – Я засмеялся. – Уже и пошутить нельзя. Только где тебя там в этой Москве искать? Это не деревня какая, город с несколькими миллионами населения.

– Адрес напишу. – Кивнул головой Олег – Нормальный. Не через часть. И если помощь понадобится, тоже пиши.

– Любая?

– Если не попросишь труп закапывать посреди Москвы, то любая.

– А если попрошу? – Прищурился я разглядывая Олега с интересом.

– Ну тогда придаться объяснит вначале, почему так получилось, и заслужил ли покойник – Морозов посмотрел на меня серьёзно. – И я сейчас не шучу.

– Я понял. Спасибо. – Я и правда был благодарен Морозову за заботу и дружбу – Тогда и ты, если что, пиши.

– Куда?

– Ну… это хороший вопрос. – Засмеялся я – Найдём куда. Хотя если надо будет, ты меня и так найдешь. Чай не на зоотехника учиться едешь.

– Тут не поспоришь. – Хмыкнул Морозов. – Точно не на зоотехника.

Мы снова замолчали, переваривая только что услышанное. Слова Морозова меня задели. В груди расползалось теплое чувство, так бывает, когда смотришь на огонь, текущую воду или на то, как кто-то работает. Чувство умиротворения и спокойствия.

– Знаешь, я ведь сначала тебя ненавидел. – Первым нарушил я молчание.

– Это за что ещё? – Удивился Морозов.

– Да за всё подряд. Ещё в учебке к тебе не ровно дышал. – Рассмеялся я – За подъёмы ночью. За марш-броски, за эту бесконечную беготню с полной выкладкой. Тупой был, молодой и зеленый. А сейчас если кто-нибудь скажет про тебя что-то плохое, я ему, наверное, морду набью.

– Даже так?

– Даже так.

Морозов усмехнулся.

– Хорошо. Значит договорились. Если один из нас влипнет в неприятности, второй не станет делать вид, что очень занят. Бросит всё, если сможет, и пойдет помогать.