Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6

На базу возвращались уже ночью. Ехали в пыли, на броне, с пустыми, уставшими глазами и грязные как шахтеры после смены. Пленные сидели в середине колонны, в тентованном ГАЗ-66, связанные, под охраной. Еще две шишиги везли раненых и убитых.

У ворот отряда нас уже встречали. Санитары сразу забрали раненых на вертолетную площадку для эвакуации. Убитых унесли к санчасти для оформления потерь. Пленных увели к особистам. А мы, шатаясь от усталости разбрелись по расположению – чистить оружие, сдавать трофеи, писать рапорта, докладывать, кто сколько израсходовал боеприпасов и отдыхать. Как всегда. Закончился просто очередной, почти рутинный выход на боевые.

Тогда в горах, майор своё слово сказал громко и пафасно. Про Героя Морозову, про ордена всей группе, про представления наверх. Мы послушали, покивали и забыли. Точнее, сделали вид, что забыли. Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий. Морозов как ходил старшим лейтенантом, так и ходил. Мы как таскали на себе в горы автоматы, пулемёты, воду, гранаты и БК, так и таскали. Никаких орденов нам не привезли. Никаких приказов не зачитали.

Сначала Рома ещё спрашивал у писаря штаба:

– Ну что там, по нам бумага ушла?

Писарь только морщился:

– Ушла, ушла. Куда надо ушла.

Потом спрашивать перестали. В Афгане вообще быстро учишься не ждать лишнего. Не ждать справедливости. Не ждать благодарности. Не ждать, что кто-то там наверху вспомнит, как ты лежал на гребне под огнем из ДШК и бил последними патронами вниз, пока у тебя ствол не раскалился от перегрева. Живой вернулся – уже хорошо.

Лето пролетало быстро. Сначала просто стало теплее по ночам. Потом горы выгорели, пыль стала сухой, мелкой, как мука, и лезла везде – в уши, в рот, в еду, в чай, под одежду. На выходах вода стала важнее патронов. Патроны ещё можно было как-то раскидать по группе, взять трофейные, а воду – нет. Фляга пустая, и всё. Хоть лижи камни.

Мы ходили на боевые почти без перерыва. Два дня на базе, три в горах, день на облёте. Потом наоборот. Иногда возвращались ночью, спали до обеда и снова готовились и уходили. Судьба нас пока миловала, ни убитых, ни раненых в группе не было.

Морозов стал ещё суше. Али, так же как когда-то Равиль стал осторожнее, уже не шутил, старался не лезть на рожон, считал дни до дембеля. Муса по вечерам молча чистил свою винтовку и мог часами сидеть, глядя в одну точку. Шаповалов таскал мой запасной ствол и ворчал, что я его когда-нибудь угроблю вместе с пулемётом.

В тот день мы вернулись после очередного выхода к обеду. Ничего особенного. Обычный прочёс зеленки по ложбинам, проверка троп, нашли один пустой схрон и старую растяжку. Стрельбы почти не было. Только ночью кто-то шлёпнул из винтовки с соседнего склона, но даже близко не попал.

На базу зашли злые, голодные и грязные. Первым делом напились воды от души, почистили оружие. Потом поели. Потом баня.

Баня в отряде была не роскошь, а спасение. Маленькая, жаркая, вечно забитая людьми. Группы ежедневно приходили с выходов и снова уходили в горы, мыться бойцам требовалось постоянно, поэтом вода в бане была то кипяток, то еле тёплая. Пол скользкий от мыла, стены сырые, в углу валяются шайки. Но после гор это было почти счастье.

Мы с Али вышли из бани последними, проконтролировав помывку и отправив в расположение бойцов. Распаренные, красные, в одних тельняшках, штанах и тапках. Я ещё полотенцем голову тёр и думал только о том, что сейчас бы добраться до койки и хотя бы час вздремнуть в тишине, не слышать ничьего голоса.

Когда послышался первый хлопок я даже сначала не понял. Просто где-то за сопкой глухо ударило. Потом второй раз. Али замер.

– РСы походу, – сказал он мне, враз севшим голосом.

И тут база взорвалась сиреной и криками.

– Воздух! Ложись!

Хотя какой там воздух. Это были реактивные снаряды. Духи отработали по площади, откуда-то из-за гор, наугад, но с расчётом. По базе.

Я только успел повернуть к Али голову как снаряд ударил где-то за баней, ближе к капонирам. Вспышка, грохот, горячая волна в спину. Меня будто толкнул огромный великан. Я полетел вперёд, ударился плечом о землю и сразу перестал понимать, где верх, где низ. В ушах звенело так, будто в голову засунули работающий дизель. Потом пришла боль.

Сначала в ноге. Острая, жгучая. Потом в груди – тупая, тяжёлая, будто между рёбрами вбили раскалённый штырь. Я попытался вдохнуть и не смог. Перед глазами была пыль. Чьи-то босые ноги. Полотенце. Кусок доски. Али орал совсем рядом, но я не слышал слов.

Я хотел сказать, что живой. Получилось только хрипнуть. Потом увидел свою ногу. Ниже бедра штаны были разорваны, кровь быстро пропитывала ткань. Очень быстро. Слишком быстро.

Али уже был рядом. Мокрый, весь в пыли. Он прижал мне ладонь к груди, посмотрел на кровь, потом на ногу и заорал куда-то в сторону:

– Санитара сюда! Быстро! Серёгин ранен!

Я хотел пошутить, что баня у нас сегодня вышла с паром и огоньком, но опять не смог вдохнуть.

Из-за казармы прибежал Морозов. В сапогах на босу ногу, с автоматом в руках. Он увидел меня и сразу сел рядом на колено.

– Куда?

Али показал:

– Нога. И грудь. Осколок. Тяжёлый.

Морозов посмотрел мне в лицо.

– Серый. Слышишь?

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Он сказал уже тише:

– Держись. Мы тебя вытащим. Чёрт! Как же тебя угораздило-то, прямо в расположении? Столько боевых, столько под пулями ходил, и на тебе… Ладно, залатаем тебя Серый, не бзди.

А вокруг база продолжала жить будто в аду. Где-то горела машина. Зенитка стреляла в сторону гор, хотя обстрел уже прекратился. Орали раненые. Выкрикивали команды офицеры. Бойцы бегали как наскипидаренные между казармами и капонирами. В воздухе висела пыль, дым и пар от нашей проклятой бани.

Я всё ещё пытался дышать. Каждый вдох давался тяжело. Будто внутри грудной клетки что-то цеплялось и рвалось при каждом движении. Во рту появился металлический привкус крови. Сначала слабый, потом сильнее.

Меня перевернули на спину прямо возле бани. Кто-то разрезал ножом остатки штанов. Али всё ещё сидел рядом, прижимая рукой своё мокрое полотенце к моей груди. Белый хлопок с характерным рельефным узором в виде мелких квадратов, напоминающих вафли, быстро темнел.

Подбежал врач из санчасти. Капитан медицинской службы, в майке, с расстёгнутым кителем поверх. Видимо, его тоже выдернули прямо с отдыха. За ним нёс сумку санитар. Врач быстро опустился рядом на колени.

– Куда вошло?

– Грудь и нога, – Али ответил так же, как и Морозову. – Осколок.

Врач откинул руку Али в сторону и сразу разорвал на мне остатки тельняшки. Я зашипел сквозь зубы. Даже прикосновение сейчас казалось ударом. Скосив вниз глаза, я увидел рану.

Осколок вошёл справа, чуть ниже ключицы. Небольшая дырка, но вокруг всё уже было в крови. При вдохе рана тихо подсасывала воздух. Врач помрачнел мгновенно.

– Лёгкое задело. Ну ка посадите его к стене.

Али с Морозовым дернули меня вверх и поволокли по пыльной земле в сторону бани. Потом облокотили меня на саманную стену. Я едва не взвыл от боли, во время этой экзекуции. Тем временем капитан быстро вытащил из сумки индивидуальный пакет, разорвал зубами упаковку и налепил на рану сверху герметизирующую наклейку. Потом ещё сверху прижал ладонью.

– Дыши медленно. Не глубоко.

Легко сказать. Я попробовал вдохнуть осторожнее, но справа внутри сразу будто нож провернули. Изо рта вырвался хрип.

– Тихо, тихо…

Врач уже работал дальше. На ноге осколок вошёл ниже колена, с внешней стороны голени. Кровь текла сильно, но не фонтаном, кость вроде была целой, по крайней мере нога не болталась. Жгут наложили правильно. Врач быстро проверил пульс на стопе, потом кивнул санитару:

– Нормально, пока так держим.

Рядом снова где-то ударило. На этот раз дальше, возле склада. Земля дрогнула. Но врач и Морозов с Али даже не дернулись. Над базой всё ещё выла сирена. Врач достал шприц-тюбик.

– Промедол кололи?

– Нет.

– Сейчас сделаем.

Иглу воткнули прямо в плечо. Через пару минут боль не исчезла, но стала будто дальше. Как через толстое одеяло. Потом врач наклонился ко мне почти вплотную.

– Серёгин, слушай внимательно. Если начнёшь захлёбываться кровью – сразу говори. Понял?

Я с трудом кивнул. Он снова приложил ладонь к повязке на груди и нахмурился. При вдохе под повязкой всё равно что-то пузырилось.

– Пневмоторакс, похоже…

– Вертушка? – спросил Морозов.

Врач зло выругался.

– Нет пока борта. Ждём.

Ждать пришлось долго. Почти час. Меня перенесли под стену санчасти, в тень. Рядом уже лежали ещё двое раненых после обстрела, готовых к эвакуации. Один всё время матерился сквозь зубы, держась за руку. Второй молчал и смотрел в небо. Морозов и парни из нашей группы, которые узнали про моё ранение, не отходили от меня ни на минуту.

Мне становилось тяжелее дышать. Сначала просто не хватало воздуха. Потом начало давить грудь. Будто внутрь вырастал камень. Каждый вдох короткий, поверхностный. Глубже не получалось.

Врач приходил несколько раз. Проверял повязку, слушал дыхание, считал пульс. Снова заставил меня сесть полубоком, потому что со стены я сполз, и лёжа вообще начал задыхаться. Потом стало совсем плохо. Я начал кашлять кровью. Немного, но врач увидел сразу.

– Набор сюда! Быстро!

Санитар принёс металлический лоток и длинную толстую иглу с трубкой. Я даже через дурман промедола понял, что сейчас будет что-то неприятное. Врач быстро обработал мне бок йодом.

– Серёгин. Терпи. Сейчас воздух выпустим.

– Какой… воздух…

– Из груди. Иначе лёгкое совсем схлопнется.

Он нащупал рёбра пальцами, выбрал место сбоку и резко вогнал иглу между рёбер. Я дёрнулся так, что Али и санитар сразу прижали меня за плечи.

Даже не смотря на укол промедола боль была такая, будто мне в бок засунули раскалённый шомпол.

Потом раздалось тихое шипение. Как будто футбольный мяч проткнули. Воздух выходил из грудной клетки через трубку. И почти сразу стало чуть легче дышать. Совсем немного, но я это почувствовал. Врач выдохнул:

– Ну вот. Живём пока.

Он закрепил трубку и снова посмотрел на Морозова:

– Ему срочно в Кабул надо. В операционную. Тут я его не вытяну, если кровить внутри начнёт.

Морозов только кивнул. Лицо у него было серое от злости и беспомощности.

Вертолёт появился только когда на горы стали опускаться сумерки. Ми-8 шёл низко над горами, пыльный, с пятнами копоти на бортах. Его как обычно прикрывала пара «Крокодилов». Когда он сел, вся площадка утонула в песке и горячем воздухе от винтов.

Меня снова переложили на носилки. В груди при каждом движении что-то хлюпало и тянуло. Нога почти онемела. Али бежал рядом с носилками и держал РД, с вещами, которые парни собрали мне в госпиталь. У самой вертушки врач ещё раз наклонился ко мне:

– До Кабула дотянешь. Главное – не отключайся.

Я хотел ответить что-нибудь нормальное. Получился только сиплый смешок. Потом меня затащили внутрь вертолёта, посадили у борта. Лежать мне запретили. Борттехник захлопнул дверь. Двигатели взвыли сильнее.

– Держтесь парни, мигом вас домчим до айболитов – Прокричал знакомый голос Егорыча.

Откуда он тут, или у меня уже бред начался? Старого борттехника, благодаря которому я попал в свой первый бой в Афганистане, я видел последний раз после того самого боя. На вылиты по поиску караванов мы летали с вертолетчиками из Джалилабадского отряда. Потом до меня дошло. Точно, вертолет за ранеными прилетел из Кабула, как раз там и базируется экипаж, в котором служит Егорыч. Меня везут в Кабул.

В Кабул долетели уже ночью. Я почти не запомнил сам полёт. Только кусками. Красный тусклый свет внутри вертолёта. Шум двигателей, от которого дрожали носилки. Лицо фельдшера, сопровождавшего раненых во время полета, напротив. Кислородную маску, которую мне то надевали, то снимали. И постоянное ощущение, что воздуха всё равно не хватает.

Иногда я проваливался куда-то, будто засыпал. Потом снова выныривал от боли в груди или от того, что вертолёт трясло на очередном развороте. Один раз меня снова начало душить. Медик быстро наклонился, проверил трубку в боку и зло рявкнул борттехнику:

– Аккуратнее давай! У меня тут тяжёлый с поражением легких!

Будто пилот специально тряс машину над горами.

Когда впереди появились огни Кабула, я сначала даже не понял, что это город. После гор, кишлаков и ночных выходов свет казался чем-то ненастоящим. Жёлтые точки, фары машин на дорогах, прожектора. Где-то далеко стреляли трассерами в небо.

Вертолёт сел резко, почти по-боевому, как при десантировании. У меня потемнело в глазах, мозг прострелило нестерпимой болью, и я даже, кажется, на мгновение вырубился. Дверь распахнулась, внутрь сразу ворвался тёплый ночной воздух, вихрь ветра с пылью, поднятой винтами и запах керосина.

– Принимаем! Давай его сюда!

Меня быстро уложили вытащили наружу. Носилки дёргались на бегу. Над площадкой слепили прожектора. Кто-то рядом стонал. Слышался шум винтов вертолёта. Потом были коридоры. Белые стены. Свет ламп прямо в глаза. Чьи-то руки. Вопросы.

– Фамилия?

– Серёгин…

– Год рождения?

Я ответил не сразу. Голова соображала плохо.

– Ранение когда получил?

– Часа… три назад… наверное…

Меня вкатили в приёмное отделение. Там уже лежали раненые. Много. Перевязанные кое-как, все в крови и пыли. Один боец тихо скулил сквозь зубы, пока ему резали штанину.

Надо мной сразу склонился худой подполковник в очках. Посмотрел документы, которые передал фельдшер с борта, потом осторожно приподнял повязку на груди.

– Дренаж поставили правильно, – коротко сказал он кому-то рядом. – Давление?

– Падает понемногу.

Подполковник посмотрел мне в лицо.

– Сознание не терял?

– Не знаю…

– Кровью кашляешь?

Я кивнул.

Он выругался себе под нос.

– На рентген его и сразу в операционную. Быстро.

– Зачем рентген… – Прошептал я.

– А осколок я тебе боец на ощупь искать что ли должен? – Нервно рассмеялся врач – Я тебя без снимка просто убью на столе. И вообще, заткнись Серёгин и не мешай. Береги дыхание, не разговаривай.

Меня снова покатили по коридору. Колёса носилок гремели по плитке. Свет ламп мелькал над головой один за другим. Странно, но именно тогда мне впервые стало по-настоящему страшно. Не в бою. Не под обстрелом. А здесь.

Потому что когда раненого санитары катят куда-то буквально бегом, то значит всё очень плохо. Они уже знали что-то, чего не понимал я сам.

Рентген сделали быстро. Каталку закатили в кабинет, меня перекинули на стол под аппарат. Санитары никуда не уходили, как и рентгенолог. Никакой ширмы, освинцованных жилетов или другой защиты от вредных лучей радиации. Женщина врач только коротко бросила мне:

– Не дышать! Не двигаться!

Не двигаться получилось с трудом, а вот не дышать получилось у меня легко и почти не принужденно. Я и так дышать толком не мог.

– Всё, увозите, снимки передам в операционную!

И минуты не прошло, а меня буквально швырнули обратно на каталку, не обращая внимание на то, что я корчусь от боли.

Меня завезли в предоперационную. Медсестра быстро срезала остатки одежды. Другая подключала капельницу. Кто-то брил мне бок и грудь под операцию. Подполковник снова появился рядом. Уже в маске на лице, в операционном халате и перчатках, руки он держал поднятыми вверх, как будто в плен сдавался.

– Так Серёгин, сейчас будем тебя оперировать. Осколок в лёгком сидит. Будем вытаскивать.

Я посмотрел на него мутными глазами:

– Ногу… хоть оставите?

Он неожиданно усмехнулся.

– Остряк. Оставим твою ногу.

Потом стал серьёзным.

– Ты главное сейчас не дёргайся и не геройствуй.

Мне на лицо натянули маску. Запах пошёл сладковатый, тяжёлый. Голоса вокруг начали уплывать. Свет ламп расплылся. Последнее, что я услышал перед тем, как отключиться:

– Давление держите. Аккуратно, у него кровотечение в плевру идёт…

Глава 7

Я очнулся резко. Будто вынырнул из чёрной воды. Первое, что почувствовал – сухость во рту. Такую, будто язык наждаком натёрли, а сверху песком засыпали. Потом пришёл запах. Йод, спирт, хлорка, лекарства и что-то ещё больничное, тяжёлое. Госпиталь.

Я попытался вдохнуть глубже и сразу скривился. Грудь прострелило тупой болью. Уже не такой дикой, как возле бани сразу после ранения, но внутри всё равно будто сидел кусок раскалённого железа. Справа под рёбрами что-то тянуло. Я медленно повернул голову.

Палата. Белёные стены. Потолочный вентилятор лениво крутится под потолком. Несколько коек. На соседней кто-то лежал с перебинтованной головой. Ещё дальше храпел боец в гипсе до пояса. Из коридора доносились шаги, звон металла и чьи-то голоса.

Я попробовал пошевелиться. Зря. В груди снова кольнуло так, что я невольно зашипел.

– Очнулся?

Голос был незнакомый. У окна сидел санитар в выцветшем халате и читал какую-то потрёпанную газету. Увидев, что я открыл глаза, он сразу поднялся.

– Ну ты и горазд спать, братец.

Я хотел спросить сколько времени прошло, но вместо этого выдавил только:

– Воды…

Санитар молча поднёс алюминиевую кружку. Пить пришлось маленькими глотками. Даже это отдавалось болью в груди.

– Где я?

– Кабул. Госпиталь. Хирургия. Послеоперационная палата.

Я прикрыл глаза на секунду. Живой. Это было первое, что дошло до меня по-настоящему. Живой.

Санитар между тем уже выглядывал в коридор:

– Товарищ подполковник! Очнулся ваш тяжёлый!

Через минуту в палату вошёл тот самый худой врач в очках. Уже без маски и халата. Усталый, небритый, с красными глазами человека, который сутки не спал. Подполковник подошёл к койке, посмотрел на меня внимательно.

– Ну здравствуй, Серёгин.

Я попробовал усмехнуться:

– Не убили всё-таки…

– Чуть не убили, – спокойно ответил врач. – Ещё немного, и ты захлебнулся бы кровью. Повезло тебе.

Он осторожно приподнял простыню, посмотрел повязки на груди и боку. Я только сейчас почувствовал, что в левой руке торчит игла капельницы, и что справа из-под рёбер тянется трубка. Конец которой уходил в стеклянную банку возле койки. Внутри была тёмная кровь.

– Это что…

– Дренаж. Лёгкое расправляем. Осколок мы вытащили, кровь из плевры тоже откачали. Но дырку ты себе хорошую получил.

Врач посветил мне в глаза фонариком.

– Голова не кружится?

– Кружится…

– Это нормально. Крови потерял прилично.

Я помолчал несколько секунд. Потом всё-таки спросил:

– Нога?

Подполковник хмыкнул.

– На месте твоя нога. Осколок мягкие ткани разворотил, но кость целая. Ходить будешь.

Я медленно выдохнул. Наверное, слишком заметно. Потому что врач вдруг усмехнулся уголком рта:

– Что, уже думал без ноги остаться?

– Думал…

– У тебя дырка в груди, а ты про ноги думаешь. Ладно, не переживай, нога твоя не самая большая проблема, через месяц зарастет, а вот с легким придется поваляться подольше.

Он стал серьёзным.

– Слушай внимательно. Несколько дней даже не пытайся вставать. Шов на лёгком свежий. Начнёшь дёргаться – снова откроешь кровотечение. Понял?

Я кивнул. Подполковник ещё раз посмотрел бумаги в планшете.

– Температура будет. Кашель будет. Кровью тоже можешь немного кашлять – не пугайся. Но если начнёшь задыхаться или крови станет много – сразу зови.

– Ясно…

Врач уже собирался уходить, но я вдруг спросил:

– Наших… не привозили?

Подполковник понял сразу.

– Из вашего отряда? С тобой двоих ещё привезли, тоже осколочные. Но с ними всё в порядке почти, ты пока единственный тяжёлый после этого обстрела.

Я снова закрыл глаза. Значит, остальные живы. Хотя бы так. Врач уже сделал пару шагов к двери, потом будто вспомнил что-то и обернулся:

– Да. Ещё одно. Здесь ты долго не задержишься.

Я открыл глаза.

– В смысле?

– Завтра или послезавтра пойдёшь бортом в Ташкент. В окружной госпиталь. С такими ранениями вас стараются быстро в Союз отправлять. Тут война, мест не хватает.

Я несколько секунд молчал. Ташкент. Союз. После месяцев гор, пыли, обстрелов и постоянных боевых выходов, это слово звучало почти как что-то нереальное.

– А обратно? – хрипло спросил я.

Подполковник посмотрел на меня поверх очков.

– Ты сначала выживи и восстановись нормально, разведчик. Потом про обратно думать будешь. После ранения в легкое восстановление от трех месяцев до года занимает. Всё от организма пациента и осложнений зависит. Ну и сам пациент должен соблюдать все предписания врачей и хотеть выздороветь естественно. Не курить, не пить, дыхательной гимнастикой самостоятельно заниматься, да много ещё чего. Так что не рассчитывай на быстрое возвращение, возможно тебя вообще комиссуют,

И вышел из палаты. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. Ташкент. От одной мысли внутри появилось странное чувство. Радости, от того что меня увозят из Афгана не было. Скорее растерянность. Будто меня вдруг выдернули из привычной жизни, к которой я успел привыкнуть сильнее, чем сам понимал. Там, в Асадобаде, сейчас парни чистят оружие, спорят в курилке, собираются на очередной выход. Морозов наверняка уже написал рапорт о потерях при обстреле. Шаповалов опять будет таскает мой ПКМ и матерится. Али сидит где-нибудь на броне и курит, вспоминая, как их тогда накрыло возле бани. А я лежу здесь. Под капельницей. С трубкой в боку. И меня уже собираются отправлять из Афгана.

Ближе к вечеру в палату заглянула молодая медсестра.

– Серёгин?

– А…

– Тебе тут передачу оставили.

Она поставила возле койки знакомый РД и небольшой свёрток. Я несколько секунд просто смотрел на вещи. Рюкзак был мой. Выгоревший, с затянутыми боковыми карманами и заштопанным клапаном, который я когда-то случайно порвал о скалу.

– Кто принёс? – тихо спросил я.

– Ваши какие-то. Спецназ. Их сюда дальше проходной не пустили.

Она помолчала и добавила:

– Один с перевязанной рукой был. Смуглый такой. С автоматом. Ещё ругался долго с дежурным, что его к тебе не пускают.

Я невольно усмехнулся и тут же поморщился от боли в груди. Али. Медсестра кивнула на свёрток:

– Там ещё записка.

Когда она ушла, я медленно подтянул свёрток к себе. Внутри оказались сигареты, банка тушёнки, несколько пачек галет и моя старая, выцветшая афганка, к куртки которой была приколота медаль. Повезло мне, что форму не попортил, в баню я штаны от мабуты брал… На афганке лежал сложенный листок бумаги. Почерк был кривой, торопливый.

«Серый, не сдохни там. ПКМ твой в оружейке стоит, Шаповалов уже ноет, что ему его теперь таскать придётся вместо тебя. Морозов сказал передать – поправишься, вернёшься в группу. Али.»

Я долго смотрел на записку. Потом осторожно откинул голову на подушку и впервые за всё это время спокойно закрыл глаза.

Только через три дня стало ясно, что меня всё-таки можно отправлять дальше. Все эти дни слились в одну длинную серую полосу. Уколы. Перевязки. Кашель. Температура по вечерам. Хриплое дыхание и постоянный запах лекарств. Дренаж из бока сняли только на второй день. Процедура оказалась такой, что я потом минут десять просто лежал мокрый от пота и хватал воздух ртом. Подполковник после этого долго слушал лёгкое через фонендоскоп, заставлял меня осторожно дышать и хмурился.

– Пока держится.

На третий день мне стало чуть легче. Хотя бы прошло ощущение, будто внутри грудной клетки кирпич лежит. Но кашлять всё равно было больно. Особенно ночью.

На четвертый день утром в палату зашёл санитар.

– Серёгин. Готовься. Сегодня борт.

Я молча кивнул. Рядом с койкой уже стоял мой РД. Кто-то из медсестёр аккуратно уложил туда вещи. Афганку с медалью. Бритву. Мыльницу. Галеты и тушёнку, которые передали парни. Даже тапки из госпиталя зачем-то засунули сбоку под клапан. Сверху лежал конверт с медицинскими документами и рентгеновскими снимками.

Через полчаса пришёл подполковник. Сегодня он выглядел чуть бодрее, хотя глаза всё равно были красные от недосыпа.

– Ну что, разведчик. Полетишь спецбортом. «Скальпель» в аэропорту сел.

– «Скальпель»? – переспросил я – Это что такое?

– Ил-76МД «Скальпель». – Терпеливо объяснил врач – Это тебе не просто транспортник с носилками, а полноценная летающая клиника. Там даже операционная и реанимация есть. Оборудование там даже получше нашего госпитального будет. Так что не переживай, доставят тебя в Ташкент в лучшем виде.

Врач между тем уже осторожно снимал с меня повязку.

– Сейчас проверим, как шов держит давление.

Я непонимающе посмотрел на него.

– В самолёте перепад высоты. Если где-то воздух травит или шов слабый – станет плохо ещё в полёте. Так что потерпи.

Он внимательно осмотрел рану, потом приложил ладонь возле шва.

– Глубоко не дыши. Медленно.

Я вдохнул. Справа в груди сразу неприятно потянуло. Подполковник несколько секунд слушал лёгкое, потом удовлетворённо кивнул:

– Нормально. Герметично пока.

Потом ткнул пальцем мне в грудь:

– Но, если в полёте начнёт резко душить, появится сильная боль или кровь – сразу зовешь врача. Понял?

– Понял.

Меня снова переложили на каталку и повезли вниз. На улице уже стояла жара. Кабул плавился в пыли и мареве. Возле приёмного покоя ждали санитарные машины.

Раненых на отправку было много. Больше десятка. Кто на носилках, кто сидя. Перебинтованные, бледные, молчаливые. Нас погрузили в «таблетки» и повезли на аэродром. Дорогу я почти не запомнил. Только тряску и постоянную боль в груди на каждой кочке.

На аэродроме нас ждал стандартный военно-транспортный Ил-76 в «шаровой» окраске, с красными звездами на крыльях и киле. Ничего не выдавало в нем того, что это санитарный борт, тем более какой-то там супер «Скальпель».

Рампа была уже открыта и вот внутри уже были видны отличия. В грузовом отсеке были устанавливались специальные медицинские модули. Это были металлические контейнеры, похожие на железнодорожные вагоны без колес. В отсеке суетились врачи и санитары. Меня подкатили к самолёту. Наверху сразу встретил военврач в синем халате поверх формы.

– Грудное? – спросил он, листая документы.

– Осколочное. Лёгкое. После операции, – ответил сопровождающий.

– Сколько суток?

– Четвертые пошли.

Военврач кивнул.

– В ПИТ его.

Меня перетушили в контейнер, расположенный ближе к носу самолёта. В забитом под завязку медицинским оборудованием модуле было всего две кровати. Именно функциональные медицинские кровати, а не носилки. Меня тут же переложили на одну из них, подняли верхнюю часть так, чтобы я полулежал-полусидел, и медицинская сестра принялась навешивать на меня датчики контроля давления, пульса и насыщения крови кислородом. Рядом уже лежал забинтованный с ног до головы боец без сознания, подключенный к аппарату ИВЛ.

В самолёте было шумно. Гудели двигатели, где-то за стенкой модуля тихо стонал раненый. По проходу быстро ходили врачи, проверяя системы и повязки. Закрепляли раненых к носилкам и кроватям ремнями. Один подошёл ко мне.

– Как самочувствие? – Спросил он, затягивая на моих бедрах и ногах ремень.

– Жить буду.

Он хмыкнул:

– Все вы так говорите, а потом откачивать приходиться.

Потом проверил повязку на груди и трубки капельницы.

– Если начнёт воздуха не хватать – сразу говори. На высоте бывает всякое.

Рампа медленно начала закрываться. Гул двигателей усилился. Самолёт дрожал всем корпусом. Снаружи оставался Кабул. Пыльный аэродром. Вертолёты. Горы. Афганистан. А потом двигатели взвыли уже по-настоящему, и тяжёлый Ил начал разбег.

Сам момент взлёта я даже не почувствовал. Самолет очень плавно оторвался от полосы. Это было совсем не похоже на то, как мы взлетали, когда летели в Афганистан. Тогда пилоты свой живой груз не жалели, а тут сделали всё мягко и ювелирно. Могут же о людях думать, когда захотят, ироды…

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, что военврач сразу оказался рядом.

– Как себе чувствуешь? Дыши спокойно. Не напрягайся.

А я и не напрягался, просто задумался. У меня теперь было много времени чтобы думать.

Тяжёлый Ил набирал высоту. Самолёт чуть накренился, потом пошёл ровнее. Гул двигателей стал постоянным, монотонным. Я лежал полусидя, пристёгнутый ремнями, и смотрел в потолок модуля. Внутри тихо гудела аппаратура. Пищал какой-то прибор возле головы. От вибрации самолёта дребезжали металлические крепления. В модуле было прохладно. Работала вентиляция. После афганской жары это было приятно и ощущалось непривычно.

Лежащий рядом парень оказался танкистом, получившим обширные ожоги. Это я понял из разговоров медперсонала, который не отходил от него ни на шаг. Его постоянно проверяли. Поправляли трубки, смотрели давление, что-то записывала в карточку. Всё их внимание было сосредоточено на обожжённом, и только время от времени врач снова смотрел на меня и спрашивал:

– Ну как?

– Нормально.

– Дыхание?

– Нормально.

– Голова не кружится?

– Нет.

Он кивал и снова возвращался к приборам, окружавшим танкиста.

Время внутри самолёта вообще ощущалось странно. Окон в модуле не было. Только серые стенки, свет ламп и постоянный гул двигателей. Иногда самолёт слегка потряхивало, и тогда в груди сразу начинало неприятно тянуть. Большую часть полёта я то дремал, то просто лежал с закрытыми глазами под этот бесконечный гул. Иногда просыпался от кашля или от того, что затекала спина от полусидячего положения. Потом звук двигателей начал меняться. Самолёт стал снижаться. Чуть заложило уши. Ил несколько раз тряхнуло на воздушных ямах, но без сильной болтанки.

Военврач снова появился рядом.

– Ну всё. Ташкент. Считай долетели.

Посадку я перенёс нормально. Когда тяжёлый транспортник коснулся полосы, грудь только тупо заныла от толчка. Садились летчики так же осторожно, как и взлетали. Потом самолёт долго катился.

Когда рампа открылась, в модуль сразу потянуло другим воздухом. Не афганской сухой жарой, а чем-то более влажным и прохладным. Нас начали выгружать быстро и спокойно.

Меня снова переложили на каталку и повезли наружу. Я успел увидеть только кусок аэродрома, серый бетон полосы, санитарные машины и людей в белых халатах возле самолёта. Потом каталка качнулась и меня закатили в обычный гражданский микроавтобус спорой помощи.

Внутри было чисто и прохладно. Пахло лекарствами и свежевымытым полом. Рядом уселся то ли фельдшер, то ли врач.

– Вы как себя чувствуете? – Последовал уже надоевший мне стандартный вопрос.

– Нормально – Так же стандартно ответил я.

– Поехали! – Крикнул водителю сопровождающий, и машина тронулась.

Сам Ташкент я почти не видел. Полулежал на спине и смотрел в потолок машины. Шторки на окнах были задернуты. Только иногда в щелях между занавесками мелькали деревья, дома, светофоры. После Афгана всё вокруг казалось слишком спокойным. Никакой стрельбы. Никакой пыли. Никаких бронемашин возле дорог.

У госпиталя машину встретили санитары с каталками. Когда меня выносили, я заметил только большое светлое здание. Чистые дорожки. Клумбы и цветы. Меня быстро повезли внутрь. Снова вопросы. Документы. Осмотр. Но здесь всё происходило иначе, чем в Кабуле. Без спешки. Без постоянного ощущения, что сейчас привезут ещё десяток тяжёлых.