Текст книги "За чертой (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 18

Ночь прошла почти так же, как предыдущая. Только теперь усталость навалилась по-настоящему. Мы снова выходили за стены. Снова ставили мины. Снова натягивали растяжки. Снова охотились на духов из автоматов с ПБС. Несколько раз приходилось буквально ползком уходить от поисковых групп противника. Духи уже знали, что кто-то выходит из крепости по ночам, но поймать нас не могли.

Под утро я начал ловить себя на том, что засыпаю на ходу. Макс выглядел не лучше. Глаза красные. Лицо серое от пыли и недосыпа. Морозов после ранений тоже держался только на характере. Несколько раз я замечал, как он на секунду закрывает глаза во время коротких пауз, а потом сразу возвращается к работе. Но мы пока держались.

Афганцы тоже изменились окончательно. Если в первый день половина гарнизона думала только о том, как бы уйти из крепости, то теперь всё было иначе. Солдаты уже поняли, что могут её удержать. Появился азарт. Каждая отбитая атака воспринималась как маленькая победа. Каждая подорвавшаяся на мине группа духов вызывала искреннее оживление. После ночных вылазок афганцы начали даже спорить между собой, кому идти с нами в следующий раз.

Утром на связь снова вышел штаб. Новости были плохими. Подкрепление всё ещё находилось в пути. Колонна несколько раз попадала под обстрелы. На дорогах обнаруживались мины. Несколько мостов оказались взорваны. На одном из перевалов противник устроил завал и постоянно тревожил подходящие подразделения огнём. Помощь шла. Но быстро прийти не могла. В лучшем случае через несколько суток.

После этого на связь неожиданно вышел генерал из штаба армии. Разговор длился недолго. Мы его не слышали. Только видели сидящего возле радиостанции Морозова. Сначала старлей внимательно слушал. Потом начал отвечать. Спокойно. Не повышая голоса. Минут через пять он подозвал меня и Макса.

– Приказывают отходить, – сказал он.

– А ты что?

– Отказался.

Я даже не удивился.

– Почему?

Морозов посмотрел на крепость. На афганцев, таскавших мешки с песком. На раненых возле перевязочного пункта. На тела двух погибших солдат, лежавшие под плащ-палатками.

– Потому что удержать крепость мы можем, – ответил он. – А выйти отсюда без потерь уже нет.

Он закурил и продолжил:

– Нашей группой ночью уйти реально. Но тогда придётся бросить всех остальных. Я на это не пойду.

Через некоторое время связь восстановили снова. Генерал дал добро на продолжение обороны. Пообещал поддержку авиации. Пообещал артиллерию. Пообещал доставить боеприпасы вертолётами. Когда Морозов закончил сеанс связи, на его лице впервые за последние дни появилось что-то похожее на облегчение. Ненадолго. Минут через двадцать по крепости ударили первые мины. Начинался новый день.

На этот раз противник действовал ещё осторожнее и одновременно ещё настойчивее. Сначала несколько часов продолжался обстрел. Стены постепенно осыпались. Во дворе появлялись новые воронки. Над крепостью постоянно висела пыль. Потом начался штурм.

Духи снова пошли через проходы. И снова нарвались на мины. Несколько взрывов подряд прокатились по склону. Потом заработали наши пулемёты. Атака остановилась. Потом началась снова. И опять остановилась. К полудню стало окончательно ясно, что противник тоже выматывается.

Людей у него по-прежнему хватало. Но исчез тот напор, который был в первые сутки. Каждый новый штурм начинался всё менее уверенно. Каждый новый отход становился всё быстрее. А в середине дня над ущельем появился знакомый звук. Сначала далёкий. Потом всё более отчётливый. Вертолёты.

Два Ми-8 и шесть Ми-24. Они не садились. Прошли над крепостью на небольшой высоте. «Крокодилы» атаковали противника, с ними постоянно на связи был Морозов, давая целеуказания, а Ми-8 сбросили контейнеры с боеприпасами на парашютах и сразу ушли.

По ним стреляли со всех сторон, но летчики своё дело сделали. Груз упал прямо во двор крепости. Когда афганцы потащили контейнера к позициям, по крепости впервые прокатился настоящий радостный крик. Боеприпасы были нужнее воды и еды. Воды у нас было достаточно, в крепости был колодец, еды тоже хватало, провизии внутри хватило бы на несколько сотен человек, а вот БК таял на глазах. В контейнерах были и медикаменты, и батареи к рациям.

В перерывах между атаками мне и Максу пришлось делать Морозову миниоперацию. Штатного медика в крепости не осталось, а на быструю эвакуацию рассчитывать уже не приходилось. Обколов его промедолом, мы сняли повязки, вытащили осколки из бедра, промыли ему раны и зашили их. Всё это в полевых условиях, практически под непрерывным обстрелом.

Это день прошел для меня как в тумане. Как только противник откатывался после очередной атаки, я засыпал прямо за пулемётом. Десять-пятнадцать минут сна, и один из афганцев толкал меня в плечо, предупреждая о том, что начинается новый штурм. Потом всё по новой. В общей сложности, урывками, поспать мне удалось часа два, не больше.

Вечером Морозов подвёл итог.

– Пока держимся.

– Пока держимся, – согласился Макс, набивая магазин патронами. – Поспать бы только.

Старлей посмотрел на склон перед крепостью. Там уже снова собирались люди. Готовились к очередному штурму.

– Завтра будет ещё тяжелее.

Никто спорить не стал. Потому что все понимали – он прав. Но теперь у гарнизона появилось главное. Уверенность, что они не одни. Что о них знают. Что их не списали со счетов. И что, если продержаться ещё несколько дней, помощь всё-таки придёт.

Восемь суток обороны потом слились у меня в один длинный день. Не было уже нормального времени. Не было утра, вечера, ночи. Были обстрелы, штурмы, вылазки за стену на минирование и охоту, короткие провалы в сон, смена позиций, перевязки раненых, вода из колодца, патроны, пыль и мёртвые тела под стенами.

Сначала я ещё считал атаки. Потом перестал. На третьи сутки крепость перестала быть крепостью. Ворота разбили окончательно. Башни осыпались. Стены в нескольких местах просели. Двор был перепахан минами и реактивными снарядами. Там, где раньше стояли навесы и склады, торчали обгоревшие балки. Возле колодца постоянно лежала пыль, будто серый снег.

Запах появился на четвёртый день. До этого мешали порох, гарь, дым, пыль, и холод. А потом ветер стих, солнце поднялось выше, и над крепостью повис тяжёлый сладковатый смрад. Тела духов лежали под стенами. Некоторые почти у самых ворот. Вытащить их никто не мог. Да и некому было. Наших погибших мы относили в сторону, накрывали чем могли, но от этого легче не становилось.

Я привык к крови. К убитым тоже привык. Но к этому запаху привыкнуть было нельзя. Он лез в горло. В одежду. В волосы. В воду. Казалось, даже хлеб пахнет мертвечиной.

К концу пятых суток я уже плохо понимал, что чувствую. Страха почти не осталось. Не потому что я стал храбрым. Просто сил на страх не было. В голове держались только простые вещи. Лента. Сектор. Вода. Позиция. Не заснуть. Не дать подойти к стене. Проверить Макса. Проверить Морозова. Проверить афганцев. Снова лента. Снова сектор.

Осколок поймал я на шестой день. Мина легла где-то за стеной. Меня швырнуло грудью на мешки. В спину будто ударили раскалённым гвоздём. Я сначала даже не понял, что ранен. Только почувствовал, как по боку потекло тёплое.

Когда очередная атака закончилась, Макс разрезал тельняшку ножом, посмотрел и выругался.

– Жить будешь.

– Глубоко?

– Не радуйся. Царапина.

Царапина оказалась не совсем царапиной, но осколок прошёл по касательной. Мясо распорол, а внутрь не ушёл. Макс залил рану чем было, наложил повязку, затянул так, что я едва не взвыл, и я отправился обратно к пулемёту.

Через несколько часов досталось уже ему. Пуля ударила в камень перед самым лицом. Осколком камня или самой пулей его чиркнуло по касательной по голове. Кожа на черепе разошлась, крови было столько, будто ему полбашки снесло. Он сел, моргая, попытался что-то сказать и вдруг начал смеяться. Смеялся он недолго. Его вырвало.

Мы решили, что контузия. Лёгкая. Хотя к тому времени лёгкими у нас считались все ранения, после которых человек мог держать оружие.

Морозов, как ни странно, после первого дня, ранений больше не получал, хотя находился в самом пекле боя. Он даже начал поправляться. Руку он почти не берег, хотя мы его за это материли. Бедро поначалу болело сильно, но гноя не было. Раны после нашей полевой обработки начали затягиваться. Он хромал всё меньше. Лицо оставалось серым, осунувшимся, но глаза снова стали нормальными. Злыми и внимательными. Он один из нас троих ещё мог думать. Мы с Максом уже больше работали по привычке.

На седьмые сутки случилось то, что потом афганцы вспоминали чаще всего. К тому времени духи уже не лезли в проломы просто так. После мин, растяжек и МОНок они стали осторожнее. Но за день до этого, как раз тогда, когда я и Макс получили ранения, крепость прижали особенно сильно. С утра били без передышки. Потом начали заходить сразу с двух сторон. Ворота к тому моменту представляли собой разбитую дыру в стене. Если бы они туда ворвались массой, удержать двор мы бы не смогли.

Морозов посмотрел на это, помолчал и сказал:

– Будем делать вид, что ушли.

Сначала я решил, что он шутит. Но он не шутил. Ночью мы не ходили на вылазки, да и не могла уже толком наша инвалидная команда работать скрытно, вместо этого мы заминировали двор. Мины, гранаты, ящики с тротилом – всё пошло в дело. Провода тянули по развалинам, прятали под мусором, камнями и обломками балок. Подходы к воротам тоже закрыли минными заграждениями. Потом мы убрали с видимых позиций людей. Потушили огни. На стенах оставили только хорошо замаскированных наблюдателей. Крепость стала выглядеть мёртвой.

Утром мы не отвечали на огнь, создавая видимость того, что мы покинули позиции. Духи поверили не сразу. Долго смотрели. Обстреливали. Потом послали разведку. Несколько человек осторожно подошли к воротам. Один заглянул внутрь. Второй перебежал через пролом. Никто по ним не стрелял.

Через полчаса в крепость вошёл передовой отряд. Человек двадцать, может больше. Они шли настороженно, но уже с уверенностью что крепость покинута защитниками. За ними подтягивались остальные. Когда они оказались во внутреннем дворе, они утратили бдительность. Кто-то начал кричать. Кто-то побежал к складам. Кто-то полез на внутреннюю стену.

Морозов дождался, пока их станет больше. Потом врубил подрывную машинку. Двор вспух огнём. Сначала ударило в центре. Потом у ворот. Потом возле проломов. Взрывы наложились один на другой, так что я не понял, сколько их было. Меня снова ударило по ушам. Камни и щепки посыпались сверху. Несколько секунд я ничего не слышал.

Когда дым немного сдуло, мы открыли огонь со стен. Уцелевшие духи метались внизу, не понимая, где свои, где чужие и куда бежать. Афганцы били по ним почти в упор. Макс работал из автомата. Я стрелял из ПКМ по воротам, не давая тем, кто был снаружи, прорваться внутрь или вытащить своих.

Огненный мешок сработал отлично, весь двор и подступы к воротам оказались завалены свежими трупами. По предварительным прикидкам, ибо точно посчитать не удалось из-за силы взрыва, положили мы не менее сорока пяти – пятидесяти бойцов противника.

После этого в ворота и проломы они больше не лезли. Совсем. Под стены подходили. Стреляли. Кидали гранаты. Пытались подползать. Но внутрь уже не совались. В такие моменты стрелять вниз было неудобно. Высунешься – тут же получишь пулю. Тогда Морозов приказал готовить самодельные фугасы.

В ход пошло всё, что осталось. Сигнальные мины и осветительные ракеты, связанные с фугасами, изготовленными из тротила и ручных гранат, чтобы в момент подрыва ночью боевики были дезориентированы ярким светом. Пустые ящики от боеприпасов. Обрезки железа. Камни. Банки из-под консервов, набитые камнями и осколками. Всё это связывали проволокой, вставляли запалы, иногда просто подрывали электродетонатором.

Когда очередная группа духов прорвалась к основанию восточной стены, я сначала услышал их голоса прямо под собой. Они были так близко, что один раз из-за края стены вылетела граната и упала во двор. Афганец успел пнуть её за камни, и взрыв только осыпал нас пылью.

– Фугасы сюда. – Приказал я, показывая жестом на взрывающуюся заготовку.

Двое афганцев притащили ящик. Тяжёлый. Внутри тротил, камни и обломки железа. Запал уже стоял. Мы втроём подтянули ящик к краю. Снизу кто-то закричал. Видимо, заметили. Пули тут же защёлкали по верхнему ряду кладки. Одна ударила в камень возле моей руки. Но мы уже столкнули ящик вниз.

Он ухнул глухо, ударившись о выступ. Взрыв поднял из-под стены серое облако. Крики оборвались сразу. Через несколько секунд мы сбросили второй фугас. Потом ещё один. Уже без всякой красоты и хитрости. Просто тяжёлые ящики смерти вниз на головы тем, кто успел подойти слишком близко. После этого под восточной стеной стало тихо.

К восьмым суткам в живых нас осталось всего восемь человек. Мы трое. И пятеро афганцев. Все раненые. Все контуженные. Все грязные, почерневшие, с потрескавшимися губами и красными глазами. Говорили мы мало. Иногда вообще не слышали друг друга с первого раза. После постоянных разрывов уши жили своей жизнью. Мир звенел. Команды приходилось повторять жестами.

Крепость уже нельзя было удерживать долго. Это понимали все. Даже Морозов. Он только не говорил этого вслух.

Утром восьмого дня духи снова начали обстрел. Всё было уже привычно. Потом над горами появился гул. Сначала я решил, что мне кажется. После контузии звуки иногда приходили откуда-то изнутри головы. Но Морозов тоже поднял лицо. Потом один из афганцев ткнул пальцем в небо и что-то закричал.

Штурмовики. Над Беркотом пронеслись стремительные тени, и склоны нависающих над крепостью гор вспухли огнём. Потом появились вертолёты. На этот раз они шли не просто сбросить груз.

Ми-24 ударили первыми. Прошли над ущельем, развернулись и начали работать. Ракеты легли по позициям духов. Потом заговорили пушки. Земля вокруг крепости покрылась разрывами.

Следом пошли Ми-8. Много. Они заходили один за другим. Низко. Из люков уже били пулемёты. На площадках вокруг крепости начали высаживаться афганские десантники. Не те перепуганные солдаты, которых надо было поднимать пинками, а совсем другие. В нормальном снаряжении. Сразу рассыпались цепью. Сразу заняли позиции. Сразу пошли вперёд. Отборные части. Их было много.

Духи ещё пытались держаться. Несколько пулемётов продолжали работать по вертолётам. Откуда-то ударил ДШК. Один Ми-24 резко отвернул и тут же накрыл эту точку ракетами. Потом противник начал отходить. Сначала небольшими группами. Потом всё быстрее. К полудню стало ясно: они уходят в сторону Пакистана.

Я покачиваясь стоял у разбитой стены, впервые за восемь дней в полный рост, и смотрел на это, не чувствуя радости. Вообще ничего не чувствуя. Только пустоту. Хотелось сесть. Но я боялся, что, если сяду, уже не встану.

Афганские десантники входили в крепость осторожно. Перешагивали через обломки, тела, обходя воронки. В их глазах читался суеверный ужас. Казалось, выжить тут не мог никто.

Один офицер подошёл к Морозову, что-то сказал ему по-дари. Морозов ответил. Голос у него был хриплый, почти чужой. Потом он повернулся к нам.

– Всё, – сказал он. – Дождались.

Макс опустился прямо на землю. Я ещё несколько секунд держался за стену, потом тоже сполз вниз. Организм как будто почувствовал, что теперь можно больше не использовать те крохи энергии, которые в нем ещё оставались.

Крепость вокруг выглядела мертвой. Разбитые ворота. Обугленные балки. Воронки во дворе. Тела под плащ-палатками. Трупный запах. Дым. Пыль. Но Беркот оставался нашим.

Глава 19

Через несколько часов после высадки афганского десанта нас наконец вывели из крепости, пришёл приказ передать оборону новым подразделениям и уходить. К тому времени держаться на ногах нормально уже никто из нас не мог.

Морозов хромал всё заметнее. Я чувствовал, как под повязкой на спине снова открылась рана. Макс время от времени морщился и трогал забинтованную голову. Но когда афганский врач, который осмотрел нас и перевязал, предложил отправить нас вертолётом в госпиталь, все трое отказались.

Врач посмотрел на нас как на идиотов, что, в общем-то, было недалеко от истины, но спорить не стал. К вечеру нас посадили в Ми-8. Когда вертолёт поднялся над крепостью, я впервые увидел её целиком сверху.

От стен почти ничего не осталось. В нескольких местах они были просто срезаны взрывами. Во дворе чернели воронки. Возле ворот лежали обломки и груды мусора, которые сверху уже трудно было различить. Я равнодушно смотрел на всё это несколько секунд, потом отвернулся и уснул. И плевать мне было на гул винтов, и гуляющий по отсеку ледяной ветер.

Проснулся уже перед посадкой в Асадобаде. На базе нас встретили неожиданно спокойно. Никаких оркестров. Построений или речей. Несколько офицеров из штаба отряда. Начальник разведки. Командир отряда. Пара медиков – врач и санитар. И всё.

Сначала нас загнали в санчасть. Проверили раны. Снова сменили повязки. Ещё раз предложили госпитализацию. Мы ещё раз отказались. После этого нас отправили отдыхать мыться, а потом в изолятор санчасти.

Первые сутки прошли как в тумане. Мы почти всё время спали. Просыпались только поесть, оправиться и сходить на перевязку. А потом по отряду начали расходиться новости.

Стало известно, что колонна с советником, командованием афганского полка и штабными офицерами всё-таки сумела прорваться из Беркота. Не без потерь. Несколько машин были подбиты. Часть людей погибла. Но основная масса добралась до своих.

И почти сразу начались разбирательства. Через несколько дней в штаб армии, ещё до того, как осада Беркота была снята, ушли рапорта. Их содержание пересказывали друг другу сначала шёпотом, потом уже открыто.

Согласно этим рапортам, афганский полк организованно отошёл на заранее подготовленные позиции, чтобы избежать окружения и полного уничтожения в блокированной крепости. Командование полка и советские советники действовали грамотно и своевременно. Управление пограничным полком афганцев сохранялось на всём пути отхода.

А старший лейтенант Морозов, гад такой, получив прямой приказ старшего офицера, в разы опытнее чем этот молокосос, оставить крепость и уходить, якобы самовольно отказался его выполнять. Ещё и в грубой форме, чуть ли не угрожая оружием. В результате подверг опасности группу советских спецназовцев и остатки афганского гарнизона.

Когда я услышал это впервые, то решил, что кто-то неудачно пошутил. Но шуткой это не было. Именно так всё и было написано.

Вечером мы сидели возле санчасти. Я, Макс и ещё несколько ребят из роты. Кто-то пересказывал очередную версию этих бумаг. Никто не смеялся. Потому что всем было понятно, зачем это написано.

Люди спасали свои должности. Свои звёзды на погонах. Свои карьеры. Если признать правду, то пришлось бы объяснять, почему командир группы спецназа с двумя бойцами и горсткой афганцев восемь суток удерживал крепость, которую целый полк бросил в первый день. Пришлось бы объяснять, кто отдал приказ отходить. Кто потерял управление. Кто бросил гарнизон. Кто первым уехал. Гораздо проще было написать другое. Что всё шло по плану. А один упрямый старлей этот план нарушил.

В отряде на такие вещи смотрели без особого удивления. Для многих офицеров это вообще не стало новостью. Слишком часто подобное происходило. Но злость всё равно была. Особенно у тех, кто видел Беркот своими глазами после деблокирования. Они знали, в каком состоянии нашли гарнизон. И прекрасно понимали, что произошло на самом деле.

Сам Морозов на разговоры почти не реагировал. Услышал. Пожал плечами. Закурил. И сказал только одну фразу:

– Бумага всё стерпит.

Ещё лёжа в санчасти, они с Наумовым и командиром отряда планировали новую операцию для группы в районе Беркота. По тем немногим данным, что нам удалось собрать во время разведки и отражения штурма.

Я смотрел на Морозова и думал, что, наверное, именно поэтому за ним и шли. Не потому, что он громче всех кричал. Не потому, что обещал награды или красивые слова. А потому, что даже после восьми суток ада, с дыркой в бедре и простреленной рукой, он думал не о себе. Он думал, где у духов тропы, где схроны. Откуда они подтягивали боеприпасы. Куда ушли после штурма и что задумали делать дальше.

Человек войны… Именно так я мог про него сказать. Он дышал ей, он жил ей, он был ей… Я думаю, что, если бы его сейчас выдернули из всего этого, как пойманную рыбу на берег, он бы просто задохнулся, умер бы от недостатка этого странного «кислорода».

Но история на этом не закончилась. Слишком много людей уже знали правду. Слишком много свидетелей осталось в живых. А среди афганцев после Беркота имя Морозова вообще стало почти легендой. И сколько бы рапортов ни написали штабные начальники, уничтожить восемь суток обороны несколькими листами бумаги оказалось невозможно.

Генерал прилетел через два дня. Об этом заранее никто не объявлял. Просто утром над базой внезапно появилась пара Ми-8 в сопровождении двух пар «крокодилов». Транспортные вертолеты сели на площадку базы, подняв пыль, и из одного из них вышли несколько офицеров в полевой форме. Среди них был тот самый генерал, с которым Морозов разговаривал по радио в Беркоте.

Они сами пришли к нам в санчасть, в палату. Морозов как раз сидел на койке с перебинтованным бедром и что-то чертил карандашом на карте. Я лежал на соседней койке на пузе, потому что после перевязки спину опять начало тянуть. Макс сидел у окна и пил чай с печеньем, из алюминиевой кружки.

Когда генерал вошёл, все, кто мог, попытались подняться.

– Сидеть, – сразу сказал он, махнув рукой – Не на плацу.

Голос у него был спокойный, но такой, что спорить никому не пришло в голову. Мы плюхнулись обратно на кровати. Генерал осмотрел наши «покои», потом перевел взгляд на нас. Он посмотрел сначала на Морозова. Потом на меня. Потом на Макса. Задержал взгляд на наших повязках, на серых лицах, на истощенных телах.

– Ну что, старший лейтенант, – сказал он. – Продержались?

Морозов убрал карандаш и карту на тумбочку.

– Так точно, товарищ генерал армии.

– Молодцы. Я видел Беркот с воздуха. Потом доклад десанта слушал. Выживших афганцев опросили. Вопросов у меня к вам нет.

Морозов промолчал. Генерал повернулся к командиру отряда:

– А вот к бумагам вопросы есть.

В санчасти сразу стало тихо. Командир отряда ответил не сразу:

– Товарищ генерал, мой рапорт, рапорта афганской стороны и советника уже ушли наверх.

– Знаю, что ушли, – генерал даже не повысил голоса. – И знаю, что там написано. Организованный отход. Сохранение управления. Самоуправство командира группы. Всё знаю. Только есть одна проблема. Крепость восемь суток держали не те, кто писал эти рапорта.

Никто не ответил. Генерал снова посмотрел на Морозова.

– Почему не ушли?

– Крепость можно было удержать.

– Это я уже слышал по радио. Сейчас спрашиваю не для доклада.

Морозов помолчал, опустив голову.

– Потому что выйти могли только мы трое. Остальные бы не прошли. Раненые, остатки гарнизона, темнота, духи вокруг. Если бы мы ушли, утром крепость взяли бы без боя. Всех, кто остался, вырезали бы. Кроме того, там оставался огромный склад БК, я не хотел, чтобы это всё досталось духам.

– Приказ на отход был?

– Был. Мне его отдали непосредственно советники.

– Вы его не выполнили?

– Так точно. Но у меня был другой приказ, я подчинялся на прямую только командиру своего отряда и штабу бригады. Они мне приказа об отходе не давали.

– Хорошо – Генерал кивнул – Значит, будем писать, что приняли решение на месте, учитывая изменившуюся обстановку и действуя по обстоятельствам. И решение оказалось правильным.

Морозов поднял на генерала глаза, в которых была пустота. Он как будто сквозь него смотрел.

– Товарищ генерал…

– Молчи старлей. Я знаю,, что говорю.

Он повернулся к командиру отряда:

– Сегодня же подготовить наградные листы. На старшего лейтенанта Морозова – представление к званию Героя Советского Союза. – Он снова повернулся к Морозову – Прокалывай дырку под звездочку герой.

В санчасти стало тихо. Генерал продолжил:

– На сержантов, на обоих – представления на ордена Ленина.

Я не сразу понял, что он сказал. Слова вроде прозвучали внятно, но в голове они не укладывались. Орден Ленина? Для срочника? За Афган? Это было что-то из другой жизни или из приключенческой книги со счастливым концом.

Стоящий рядом с генералом полковник из свиты сказал глухо:

– Товарищ генерал, они оба сержанты срочной службы.

– Я в курсе. – Усмехнулся генерал.

– Такое не пропустят…

– Вот поэтому я и здесь. – Улыбка генерала стала зловещей. – Эти трое удержали объект, который был потерян целым полком. Восемь, мать его суток. Под непрерывным огнём. С ранениями. С остатками афганского гарнизона которое далеко не коммандос и не наш спецназ. И не просто выжили. Они, эти три пацана, сорвали противнику задачу и дали время нам балбесам подтянуть силы. Это гребанный Беркот потом бы пришлось отвоевывать обратно не меньше чем дивизией. Если за это не представлять к высшим наградам, тогда вообще непонятно, за что их давать.

Командир отряда осторожно сказал:

– Представления могут зарубить в округе. Или выше.

– Могут, – согласился генерал. – Поэтому представление от себя я тоже напишу. Отдельно. С приложением доклада десантников, лётчиков, афганского командования, которое принимало крепость, и радиопереговоров. И лично прослежу, чтобы наградные листы не потерялись в чьём-нибудь сейфе.

Он помолчал и добавил:

– А тех, кто писал про организованный отход, мы тоже не забудем. – Генерал едва заметно усмехнулся. – Ну а вы все трое пока лечитесь. Как положено лечитесь. Почему вы здесь, в санчасти отряда, а не в госпитале?

– Мы от госпиталя отказались.

– Я уже слышал.

Генерал посмотрел на врача, стоявшего у двери.

– Заключение?

Врач развёл руками:

– Госпитализация показана всем троим. Старший лейтенант – осколочные ранения бедра и пулевое руки, истощение, признаки контузии. Сержант Серёгин – осколочное ранение спины, переутомление, контузия. У второго касательное ранение головы, подозрение на черепно-мозговую, контузия. Но насильно я их в вертолёт не погружу.

– Погрузите, если прикажу.

Морозов спокойно сказал:

– Товарищ генерал, прошу оставить меня в отряде. Раны уже заживают, после ранения прошло больше десяти дней. Мю группу сейчас разукомплектовывать нельзя. По Беркоту есть материал. Духи отошли к границе, но там ещё остались схроны с БК и их укрепленные позиции. Если с этим ничего не сделать, нападение может повториться.

– Вы сейчас на ногах еле сидите.

– Значит, операцию поведёт другая группа. Мы дадим всё, что знаем.

Генерал несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело вздохнул.

– Упрямый ты, старлей.

– Есть немного. – Пожал плечами Морозов.

– Не немного. Слишком много.

Он снова повернулся к командиру отряда:

– В санчасти держать под контролем. Без выходов до моего отдельного разрешения. Наградные листы оформишь сейчас. Не завтра. Не после обеда. Сейчас.

– Есть.

Генерал подошёл к Морозову ближе.

– И ещё одно. Если начнут вызывать, писать объяснения, давить через особистов или штабных – сразу докладывать командиру отряда, он уже поставит в известность меня. А вы, – он посмотрел уже на нас с Максом, – ничего лишнего не придумывайте. Пишите, как было. Сухо. По времени. Кто ушёл, кто остался, когда начались штурмы, когда вышли на связь, когда был приказ отходить, почему не ушли. Поняли?

– Так точно, – ответил я.

Макс кивнул:

– Понял.

– Вот и хорошо.

Он уже собрался выходить, но у двери остановился.

– Вы сделали больше, чем от вас требовали. Это я вам говорю не для протокола.

После этих слов он вышел. В санчасти ещё несколько секунд никто не говорил. Потом Макс тихо взял кружку с подоконника, куда поставил её при визите большого начальства.

– А кто он вообще? Генерал этот? – Спросил он Морозова.

– Генерал армии Варнаков. – Ответил старлей, задумчиво смотря на закрытую дверь – Личный представитель Министра обороны СССР в Кабуле. Начальник Группы управления Министерства обороны СССР в Афганистане.

– Ого… – Протянул Макс – Большая шишка. Орден Ленина, значит…

Я посмотрел на него.

– Такое только посмертно дают, или вместе со звездой Героя. Чёт я сомневаюсь, что нам эти ордена на грудь упадут.

– Посмертно уже было не далеко. – Хмыкнул Макс – Ещё бы денёк…

Он осторожно потрогал повязку на голове и поморщился. Морозов снова взял карандаш и наклонился над картой.

– Хватит трепаться. Вспоминайте, где у них были тропы из ущелья.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал Макс. – Вас только что на Героя представили. А вы сидите как будто ничего не случилось.

Морозов даже не поднял головы.

– Это я уже не в первый раз слышу. Вот когда дадут, тогда и поговорим.

Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что за всё время службы в отряде ни разу не видел, чтобы Морозов радовался какой-нибудь награде. Да и вообще чему-то радовался. Когда погибали люди – переживал. Когда операция шла не так – злился. Когда всё получалось – просто начинал готовиться к следующей задаче.

Наверное, именно поэтому ему и верили. В отряде вообще отношение к нашей группе было особым. Не потому, что Морозов был любимцем начальства. Как раз наоборот. Начальство он раздражал регулярно. Слишком самостоятельный. Слишком часто принимал решения на свой страх и риск. Слишком редко соглашался с тем, что считал неправильным. Но был один нюанс. Если Морозов брался за задачу, её обычно выполняли.

Я начал понимать это ещё прошлой зимой, после первых выходов. Потом были засады, рейды, поиски караванов, сложные переходы через горы, операции, на которые другие группы идти не хотели. И почти каждый раз результат оказывался одним и тем же.

Группа возвращалась. Не всегда целая. Иногда с ранеными. Иногда с погибшими. Но возвращалась. Поэтому к нам относились странно.

Молодые бойцы смотрели почти как на богов. Они мечтали попасть к Морозову. Им казалось, что группа старлея умеет выходить из ситуаций, из которых выйти невозможно.

Опытные разведчики думали иначе. Они прекрасно понимали цену такого «везения». Знали, сколько километров приходится пройти ночью по горам. Сколько часов лежать без движения в засаде. Сколько раз приходится принимать решения, после которых можно не вернуться.

Поэтому зависти я почти никогда не видел. Уважение видел. Недовольство тоже иногда видел. Особенно когда после очередной операции кто-нибудь из нашей группы получал боевую награду. Но даже те, кто ворчал, делали это не со зла, они ведь точно знали, какой ценой этой награды нам достаются.

После Беркота это отношение стало ещё заметнее. Когда мы впервые вышли из санчасти во двор, чтобы подышать свежим воздухом, нас сразу окружили сослуживцы и буквально замучили вопросами. Все хотели узнать подробности боя. Спрашивали про штурм крепости, про то как вели себя «зеленые», интересовались, правда ли, что нас после боя осталось всего восемь человек. Любопытных было много, но были и те, кто просто подходил пожать руку.