Текст книги "Лето возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

 Глава 15

Маленькое идиллическое кладбище на улице Кобургер находилось недалеко от озера Кошпуденер. Последнее путешествие Мартина Хорнера от его комнаты в психиатрии до общей могилы продолжалось несколько минут на катафалке.

Пуласки припарковал свою «Шкоду» перед входом на кладбище. Соня Виллхальм уже ждала его перед воротами. Как и вчера, ее волосы были заколоты. На ней было модное украшение на цепочке поверх блузки и облегающая юбка. Для ее возраста у женщины была великолепная фигура.

Когда детектив подошел к ней, она подала ему пластиковый стакан с кофе и сэндвич с сыром , упакованный в прозрачную пленку.

– Вегетарианец, верно?

Детектив с благодарностью принял и то, и другое.

– Напомни мне, что я должен тебе ужин.

– Предупреждаю, что я вспомню об этом.

– Надеюсь, – улыбнулся Вальтер.

Как давно он флиртовал с женщиной последний раз? Боже, годы! И теперь это случилось как раз перед кладбищем. Могильные ряды, венки и надписи на мраморных плитах напомнили ему о погребении Карин. Раз в месяц он посещал ее могилу, по большей части в то время, когда его дочь была либо в школе, либо у своих друзей. Она никогда не должна была узнать о том, что ему недоставало ее матери и он скучал, как собака.

Они прошли мимо кладбищенского домика смотрителя. Многочисленные кусты и ряды живых изгородей обрамляли гравиевые дорожки. Солнце мерцало сквозь плотную листву деревьев, которые окружали кладбище. Как и вчера, терапевт сорвала цветок и задумчиво сжала его пальцами.

Пуласки показал ей компьютерное изображение седого мужчины.

– Это стена задней стороны учреждения? – спросила Виллхальм.

– Да. Вы знаете мужчину?

Она покачала головой.

– А я должна?

Пуласки рассказал ей, что Мартин Хорнер и Наташа Соммер были приняты в клинику Бремерхафена с разницей в несколько дней, и были осмотрены одним и тем же врачом. Он все еще не добрался до полной карты больного Мартина. Соответствующий формуляр, согласно которому главный врач Штайдль освобождал его от запрета о разглашении и предоставлял бы Пуласки возможность ознакомиться с картой, лежал на его письменном столе в комиссариате. Подписи Фукса и прокурора пока отсутствовали.

– Наташа и Мартин были знакомы раньше? – спросил он.

– Пока Наташа проходила терапию со мной, она ни слова ни говорила. Девушка жила уединенно и едва ли контактировала с другими пациентами. Я никогда не видела возможной связи с Мартином. В конце концов, она была переведена в психиатрию Маркклеберга только после восемнадцати месячной бюрократической войны. Возможно, это совпадение, что они оба впервые были осмотрены в Бремерхафене десять лет назад.

– Может ли быть совпадением то, что они оба умирают через десять лет с разницей в несколько дней?

Виллхальм молчала. Они прошли мимо колодца, перед которым стояла отменная дюжина жестяных леек. Издалека до них донесся стук лопат, копающих землю. Уже вскоре они услышали, как край лопаты стукнулся о крышку гроба.

Пуласки кусал сэндвич и глотками пил кофе.

– Почему Мартин прибыл в учреждение?

Терапевт пожала плечами.

– Почему появляются в таких учреждениях? Жертва, пострадавшая от совершенного насилия.

– В листе основных данных говориться, что он также был изнасилован ребенком.

– Мартина лечила моя коллега. Насколько я знаю, нам неизвестны детали, которые привели его к психической травматизации. Она обнаружила у него диссоциативно– ограниченную амнезию, основанную на инциденте в его детстве.

Очевидно, Соня заметила взгляд Пуласки, потому что быстро продолжила:

– Это значит, что он больше не мог вспомнить о сексуальных домогательствах. Установлено, что юноша также, как и Наташа, страдал расстройством личности.

– Множественная личность?

– Это старое понятие. Терапия с такими больными труднее, чем с другими. Эти дети пережили все, что больные люди могут выдумать в пытках, наказании или насилии

– Что могло случиться с Мартином?

Она снова пожала плечами.

– Отец насильник, мать садистка, порочный круг? Мы этого не знаем. Во всяком случае, это должны быть такие ужасные вещи вне обыкновенного человеческого опыта, что другие дети умерли бы от этого. Некоторые, такие как Мартин или Наташа, смогли передвинуть неприятные переживания далеко внутрь себя, как будто бы инциденты никогда не происходили. Насилие буквально разрывает их личность на части, их мысли как бы уходят.

Пуласки щелкнул пальцами.

 – И это так происходит?

– Конечно, нет. Изнасилованные дети сначала вытесняют испытанное в подсознание, при следующих инцидентах они отдаляются и воспринимают насилие с точки зрения зрителя. Но если насилие не заканчивается, их душа раскалывается до последней стадии. Возникают четыре, пять или больше частичных тождеств, которые отслаиваются. На самом деле эти личности рождаются для того, чтобы переносить насилие вместо жертвы, потому что они могут лучше них это вынести.

– Звучит как стратегия выживания. – Пуласки бросил обертку и пустой бокал в мусорное ведро. – А нормально ли для подростков оставаться в психиатрии десять лет и больше?

– Не просто оставаться, – поправила его Виллхальм. – некоторые из них там и живут. Официально их называют ни пациентами или клиентами, а жителями. Они не могут быть выпушены в места совместного проживания, о которых заботятся социальные работники.

– А что произойдет в общежитии?

– Некоторые из них агрессивны, некоторые страдают от постоянного состояния страха, аллергии, принуждения, депрессии, расстройства питания и сна, сердечно-сосудистыми и желудочно-кишечными расстройствами или пограничным расстройством личности. Список можно продолжать бесконечно… – Она пожала плечами. – Некоторые из них анорексичны, как Наташа, и носят шрамы многочисленных попыток самоубийства. Они не живут в группе, потому что снова и снова забывают, что произошло несколько часов назад, дней или недель. Поскольку произошли мучения с другим человеком и они не вспоминают об этом, то не могут на этом учиться… Они так вопросительно смотрят на меня.

– Это сложно понять.

Терапевт развела руками.

– Представьте себе человека с расстройством личности, как квартиру с десятью или двенадцатью комнатами. Каждая отдельная часть верит в то, что квартира состоит только из одной комнаты. И совсем не знает о других помещениях. Она даже не знает, что они существуют.

По шее Пуласки пробежала дрожь.

– Это зловеще.

Наконец, они дошли до могилы, из которой доносился скрежет.

В яме стояли двое мужчин в клетчатых фланелевых рубашках и в желтых рабочих штанах, и перетягивали веревки, которые они продвигали под гробом.

– Вчера закапывайте, сегодня выкапывайте, – ворчал один.

– Большие господа просто не знают, чего они хотят, – ворчал другой.

– Успокойтесь! И продолжайте работу!

Голос принадлежал высокому молодому человеку в темном костюме, который стоял в тени деревьев и смотрел на то, как работали могильщики. Когда он заметил Пуласки и Виллхальм, то зашевелился и направился к ним.

– Проклятье, – прошептал Пуласки терапевту. – Я его знаю.

– Кто-то, кого вы однажды арестовали? – прошептала она.

– Это было прекрасно, – ответил Пуласки. – Теперь дело уплыло от нас.

В этот момент зазвонил мобильный телефон. Это был Малер.

– Пуласки, где ты шатаешься?

– На кладбище в Марккленберге.

– Копаешь себе могилу? – усмехнулся Малер, но, в следующую минуту, он снова стал серьезным. – Ты должен вернуться как можно скорее. Они забрали расследование себе и изъяли доказательства.

– Я уже это вижу. – Вопрос о том, кого подразумевал Малер, был лишним. Пуласки спрятал мобильник.

В следующий момент мужчина в темном костюме стоял перед ними. Очки в металлической оправе, накрахмаленный воротничок сорочки и шелковый галстук с серебряной застежкой на цепочке.

– Управление уголовной полиции Саксонии, – сказал парень, который по возрасту мог бы быть сыном Пуласки. – Я надеюсь, вы сможете предъявить удостоверение личности.

***

Пуласки знал, что парня звали Клаус Винтереггер. Он был самым младшим комиссаром в управлении уголовной полиции Дрездена. Коллеги Пуласки уже работали с ним несколько раз.

Винтереггер посмотрел на удостоверение Пуласки и качнул головой.

– Комиссар Пуласки.

Он произнес это так, словно говорил о какой-то неприятной болезни. То, что Пуласки был главным комиссаром криминальной полиции, Винтереггер умышленно просмотрел. Такие нахалы как он, считали себя лучше других, потому что учились в университете и сидели в бюро в Дрездене. В их глазах сотрудники полиции на службе были хуже всех, не более чем покорные прислужники, которые охраняли место происшествия, допрашивали свидетелей, снимали отпечатки пальцев и обрабатывали факты таким образом, чтобы людям из управления уголовной полиции не пришлось марать руки.

Но такова была работа Пуласки: вчера кража со взломом в коттеджном поселке Линденау, сегодня случай вандализма на вокзале Мойсдорф, завтра кто-нибудь, умерший от передозировки наркотиков в парке Паунсдорф или труп в воде в речном бассейне Эльстера. В большинстве случаев, он даже не знал, как велись эти дела, потому что уже занимался другим местом преступления.

Так было не всегда. Пять лет назад его перевели на длительную службу в Лейпциге. Он до сих пор знал своих бывших коллег, мастеров своего дела в управлении уголовной полиции, но об этом молодой нахал даже понятия не имел.

– Я уже созвонился с Вашим ведомством, – сказал Винтереггер, все время поглядывая на то, как раскапывали могилу, и поправляя очки на носу, отчего его «Ролекс» постоянно болтался на запястье. Какой нервный парень! Видимо это была его первая эксгумация. У паренька были даже серебряные запонки. Пуласки даже смотреть на такое не мог.

– Вы вообще меня слушаете?

– Конечно.

Пуласки вытряхнул сигарету из пачки и зажег ее. Карин была права: его предрассудки только усиливались с возрастом. Если так и дальше пойдет, ему придется запереться дома и избегать всяческого общения с посторонними.

– Я сказал, что прокурор Колер передал расследование этого дела Управлению уголовной полиции Заксена. Мы займемся координацией этого дела, а лейпцигская комиссия по расследованию убийств поможет нам в работе.

Поможет в работе! Неслыханное дело. Это не понравится Фуксу, Биберу, Мальте и другим.

– Еще слишком рано, в данный момент мы занимаемся обработкой данных.

Имело ли вообще смысл обсуждать с этим щеголем такие вопросы?

Винтереггер улыбнулся.

– Я знаю, как Вы работаете, коллега.

Он бросил стоявшей рядом женщине-терапевту прискорбный взгляд.

– С этого момента никого не нужно принуждать к чему-либо. Дело будет вестись по всем правилам.

Пуласки почувствовал, как его сонная артерия набухла до размера трубопровода. Так вот откуда ветер дует! Дело будет вестись по всем правилам. Колеру не понравилось, что он провел собственное расследование и придал огласке сенсационный материал, когда дело уже было вобщем-то закрыто. Но если он был прав, то раскрыл одно, а возможно и два предумышленных убийства. Разве было не все равно, какими методами он пользовался?

Но зачем ему вообще волноваться? С этого момента расследованием занимались те, кто просиживал штаны в управлении уголовной полиции.

– Кто Ваш коллега по этому делу? – спросил Пуласки.

Винтереггер посмотрел на могилу. Рабочие как раз доставали гроб из ямы.

– Вы его не знаете.

"Парень, ты бы удивился, если бы узнал, с кем я только не знаком", – подумал Пуласки.

– Один опытный коллега, – Винтереггер снова посмотрела на Пуласки. – Ларс Готайник, как я уже сказал, Вы его не знаете.

Готайник! Еще бы ему не знать Готайника. Пуласки посмотрел на часы. Одиннадцать утра. Самое позднее, через три часа Готайник будет пьяным в стельку. Единственная причина, по которой Готайник пьяным не попал в аварию, заключалась в том, что его машина стояла у скупщика металлолома и у него больше не было прав. Притом, что прежде у него была репутация хорошего следователя. Раньше они даже были приятелями и вместе расследовали убийства. Пять лет назад, когда Карин умерла от последствий химиотерапии, жена Готайника погибла в результате несчастного случая. Вероятность того, что за неделю до рождества можно поскользнуться на льду перед собственным домом, удариться головой о бордюр, впасть в кому и в рождественский сочельник умереть от кровоизлияния в мозг, была ничтожно мала. Тем не менее, это случилось.

Готайник и он почти одновременно потеряли своих жен. Но это не сблизило их – напротив. Готайник начал пить и, наверное, Пуласки была уготована та же судьба, если бы не его тогда семилетняя дочь. Внезапно он стал отцом-одиночкой и вынужден был после работы в управлении криминальной полиции покупать продукты в супермаркете, варить, гладить белье, пылесосить, мыть окна и делать уроки с Ясмин. Ему так не хватало Карин! Через полгода его нервы были истощены до предела. Он исчез из Дрездена, хотел избавиться от всех воспоминаний, снял квартиру в Лейпциге, городе, где вырос и перешел на службу с нормированным рабочим днем. Деградировал от управления уголовной полиции до полиции Лейпцига. Он не знал никого, кто бы в его возрасте добровольно пошел на такое. Но дочь была для Пуласки на первом месте. Он обязан был сделать это ради Карин и самого себя.

– ...документы!

Винтереггер постучал ему по плечу.

Пуласки вздрoгнул. Опять он отвлекся... Ему срочно нужно было поспать.

– Какие документы?

– Господи. – Винтереггер закатил глаза. – Я хочу, чтобы видеозаписи, протоколы допроса свидетелей, исходные данные и результаты предварительного вскрытия через час лежали у меня на столе. В течение следующих двадцати четырех часов вы должны быть в моем распоряжении, на случай, если у меня возникнут вопросы.

"Конечно, – подумал Пуласки. – Ты же понятия не имеешь об этом деле".

Он раздавил сигарету.

– Выясните, откуда взялась бутылка джина.

Винтереггер поморщился.

– Еще советы будут?

– Да. Не утруждайте себя допросом персонала. Убийца не работает в больнице, он пришел извне.

– Может у Вас есть его имя, адрес и номер телефона?

Какой же он циник! Пуласки проигнорировал вопрос.

– Предсмертную записку писала сама Наташа, но убийца заставил ее сделать это.

Соня Вилльхальм удивленно посмотрела на Пуласки. Даже для нее это была новость.

– Письмо – это ложный след,– сказал Пуласки.

– И какой же след правильный?

Опять этот циничный тон. Стоило ли вообще продолжать говорить?

– У Наташи и Мартина было общее прошлое, – вновь попытался Пуласки. – Ищите в Бремерхафене, там Вы найдете ответы.

Винтереггер мило улыбнулся.

– Да, конечно. Вы уже давно раскрыли дело с помощью Ваших методов.

Это было бесполезно! Какую "хорошую" команду подобрало Управление криминальной полиции для расследования этого дела: хронический алкоголик, который начинал день с бутылки водки и сопляк, только что закончивший высшее учебное заведение в Ротенбурге, которого выворачивает при виде трупа, выловленного из воды. Пуласки уже сейчас было понятно, что расследование зайдет в тупик, и во время выборов в земельный парламент уже никого не будет интересовать.

– В любом случае, спасибо, что просветили. – Винтереггер повернулся к могильщикам. – Отнесите гроб к заднему выходу. Там стоит машина, которая отвезет тело в институт судебной медицины.

Не говоря больше ни слова, Пуласки ушел с кладбища. У него был час времени, чтобы передать документы по этому делу. С этого момента за расследование будут отвечать Стан и Лорел.

Соня Вилльхальм пошла за ним к машине.

– Наташу заставили написать эти строки?

– Можете исходить из этого, – ответил Пуласки. – А это указывает нам на то, что убийца отлично знал ее прошлое... Прошу меня извинить.

Пуласки взял телефон и набрал номер Мальте, который ответил после второго гудка.

– Послушай! – Прервал Пуласки поток слов коллеги. – Прежде чем отдать Управлению криминальной полиции коробки с документами, сделай копии с досье всех пациентов.

– Ты с ума сошел! Это же семьдесят папок! – простонал Мальте.

– Делай!

– Зачем, черт побери?

– Я не собираюсь отдавать это дело.

Глава 16

Одиннадцать часов утра. У Эвелин Мaйерс, наконец—то, зазвонил телефон. Внутренний звонок. На экране высветился номер секретарши Крагера. Время пришло. Сердце Эвелин бешено колотилось, когда она взяла трубку.

– Шеф освободился. Можете к нему зайти.

Больше ничего. Видимо секретарша была в курсе. Питбуль позвал ее!

Эвелин вышла из бюро и направилась на другой конец юридической конторы. Остановившись перед дверью Крагера, она поправила блузку, жакет и разгладила юбку. Светлые волосы были заплетены в косу, так она делала всегда, когда шла на переговоры. А это будет процесс!

Эвелин постучала и вошла. Крагер сидел, откинувшись на спинку стула, и разговаривал по телефону. На нем, как всегда, был костюм от Армани, в другой одежде она его еще ни разу не видела. Наверное, он даже в воскресенье носил его в своей квартире.

Он напомнил ей Патрика. Особенно угловатый подбородок и пронзительные голубые глаза. Сын был точной копией своего отца. Ну, не считая недвусмысленной манеры флиртовать с женщинами, они обa были совершенно разные. Наверняка Крагер заведет об этом разговор.

Когда она встала перед ним, он положил трубку.

– Садитесь, Эвелин.

Она заняла место, но не скрестила ноги как обычно, а осталась сидеть на краю стула.

Крагер расслабленно откинулся назад.

– Эвелин, как давно мы уже знакомы?

Риторический вопрос. Она ничего не ответила.

– Еще будучи студенткой юридического факультета, Вы выполняли у нас летнюю практику. Уже тогда Вы были красивой и умной девушкой, и я понимал, что Вы далеко пойдете. Несмотря на трагическую гибель родителей, Вы в двадцать три года закончили университет, и были одной из лучших среди сокурсников. Во время Вашего обучения, Вы пять лет работали составителем концептов, делая хорошую карьеру. Холобек всегда гордился Вами – до сегодняшнего дня.

Он бросил короткий взгляд в сторону. На столе лежала бумага, содержащая основную информацию о покойном Петере Холобеке, а рядом предположительно первый, написанный от руки, набросок некролога.

– В двадцать восемь – экзамен на адвоката, – продолжил Крагер. – Занесение в список юристов, и с тех пор Вы работаете на меня адвокатом.

Он достал из шкатулки сигару, покрутил ее меж пальцев и понюхал, не зажигая. Он никогда не позволит себе закурить в ее присутствии. Одно из качеств, которое Эвелин ценила в нем.

– Вы знаете, я уже год назад хотел, чтобы Вы стали младшим партнером этого адвокатского бюро.

Как такое можно было забыть? Крагер и Холобек пригласили ее на обед и предложили партнерство. Она отказалась, и Крагеру пришлось шуткой обыгрывать неловкую ситуацию. Позже, во время разговора с глазу на глаз, она призналась ему, что подумывает оставить гражданское право и стать защитником по уголовным делам.

Крагер выпрямился и поставил локти на стол. Его тон изменился, стал деловым, без тени шарма и добродушия.

– Вчера вечером Вы проникли в мое бюро, перерыли его, получив незаконный доступ к документам, хотя еще несколько часов назад я ясно объяснил Вам, что клиентка попросила расследовать обстоятельства смерти ее мужа в закрытом режиме.

Дело о подушке безопасности!

– Я...

Быстрым движением руки он заставил ее замолчать.

– Но и этого мало. Я выяснил, что мой сын нелегально поставлял Вам документы уголовной полиции, касающиеся смерти моего партнера, включая фотографии тела.

Испытывая невероятный стыд, онa на мгновение закрылa глаза.

– Я...

– Эвелин,– прервал он ее. – Мне безразлично, встречаетесь ли Вы с моим сыном в вне рабочее время или нет. Вам известно, что я о нем думаю, но решать Вам, будете ли вы иметь личный контакт с подозрительным детективом, который не слишком придерживается буквы закона, или нет.

Голос Крагер стал тише.

– Он мог бы стать хорошим адвокатом, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Эвелин. Затем постучал пальцем по столу. – Но с таким поведением ему нечего делать в этой профессии! Эвелин, я так же как и вы хорошо знаю, что наша работа не всегда бывает честной. Правда – это вопрос трактовки. На суде подзащитный получает приговор, но не всегда справедливый. Ради бога, не позволяйте моему сыну втягивать Вас в нелегальные махинации. В конце концов, Вы же разумная молодая девушка.

Разумная! Именно поэтому она и увидела взаимосвязи и обстоятельства, на которые другие закрывали глаза.

– Я..

– Я еще не закончил!

Крагер наклонился вперед и понизил голос.

– Вообще-то я обязан сообщить об этом происшествии в палату адвокатов. В случае дисциплинарного преследования, палата может запретить Вам работать адвокатом. Если это произойдет, Ваша мечта заниматься уголовным правом лопнет как мыльный пузырь. – Он откинулся назад. Его стул заскрипел. – Но я убежден в том, что такое больше не повторится, поэтому я не буду никуда сообщать.

Вот это нагоняй! Эвелин молчала. Как правило, ей было это несвойственно, но на этот она не будет перебивать Крагера. Помолчав некоторое время, он жестом дал Эвелин знак, что она может говорить.

Вместо благодарности за то, что он замял это дело, Эвелин испытывала огромную потребность объяснить ему взаимосвязи. Вот только она не знала как начать, потому что в голове мелькало множество мыслей. Фотография девушки в платье на лямках, описание женщины в кафе в Бад Райхенхалль и оба несчастных случая, которые, возможно, таковыми не являлись. Странный телефонный разговор с Холобеком и, наконец, его загадочная смерть.

Она прикусила губу.

– Не хотите узнать, что я искалa в Вашем бюро?

– Не хотите узнать, почему я ночью заходил в бюро? – парировал он.

– Конечно.

Она ломала голову над этим вопросом.

– По дороге домой я случайно увидел с улицы, что в окне моего бюро горит свет. Сначала я подумал, что это грабители, но сигнал тревоги в моем телефоне не сработал, поэтому я решил сам посмотреть, в чем дело.

Он глубоко вдохнул.

– Если бы у меня был выбор, уж лучше бы это были грабители.

– И все же, Вы хотите узнать, что я искала?

– Нет.

Ответ прозвучал молниеносно.

Тем не менее, она должна была поговорить с ним об этом.

– И на месте, где погиб детский врач Рудольф Кислингер, и вблизи того места, где член городского совета Хайнц Пранге...

– Эвелин, Вы не хотите понять? Меня это не интересует! Оба дела закрыты. Научитесь отстраняться от уже готовых, завершенных вещей! Холобек проиграл процесс против "Austrobag GmbH" и Вы добились того, чтобы вдова детского врача забрала свой иск. Оба этих дела уже история.

– Но Холобек...

– Но что Холобек!

Крагер перешел на крик.

– Он погиб в результате ужасного несчастного случая! Уголовная полиция всю ночь допрашивала свидетелей. Квартира была заперта. Этот идиот чистил клетку на вращающемся стуле и выпал через балконное ограждение. Это и так достаточно трагично!

Он достал из ящика стола папку и положил на стол.

– Вы должны заняться новым делом, чтобы отвлечься от мыслей, не дающих Вам покоя. Я уже вчера говорил Вам, что занимаюсь выигрышным делом, которое хотел бы поручить Вам.

О боже, эти выигрышные дела Крагера. Что на этот раз?

Крагер пододвинул ей папку. Она бросила взгляд на обложку. Ангелика Боймлер против Маттиаса Виндбихлера. Частное обвинение!

Второе имя было ей знакомо. Дипломированный специалист по торговле Виндбихлер был директором банка, интересы которого они представляли.

– Я знаю, экономические преступления не Ваш конек, но на этот раз речь идет о другом. Директор Виндбихлер является одним из наших клиентов. Он попросил меня заняться делом его сына Маттиаса.

Голос Крагера снова стал деловым. За несколько секунд он мог перейти от эмоционального разговора к деловому, даже не задумываясь о только что состоявшейся бурной дискуссии. У Эвелин так не получалось. В ее голове все еще мелькало множество мыслей.

Поэтому она и слушала в пол-уха рассказ Крагера о том, что Маттиас и его подруга Ангелика крупно поссорились в доме его родителей. Девушка утверждала, что дело дошло до рукоприкладства, что друг побил ее. Он же напротив уверял, что она сама упала на стол со стеклянной столешницей, а несколько дней спустя сама нанесла себе дополнительные телесные повреждения. Заявление в полицию подано не было, но через две недели после происшествия девушка предъявила иск о денежной компенсации за причиненное телесное повреждение.

Эвелин неохотно открыла папку и вздрогнула. Поверх бумаг лежала цветная фотография из больницы. Она инстинктивно задержала дыхание. У девушки были ссадины на лице, окровавленные губы и зеленые синяки под опухшим глазом. И эти повреждения она якобы нанесла себе сама?

Крагер крутил сигару меж пальцев.

– Выручите парня, вытащите его из этой истории.

Выручить его из этой истории?

Она уставилась на раны совсем молодой, может быть, семнадцатилетней девушки. Человек, сам себе наносящий телесные повреждения, не может так выглядеть!

Синяки, разбитые губы, ссадины и царапины. Наверное, она руками закрывала глаза, чтобы защититься от ударов... но все равно испытывала боль, когда ей заломили руки за спину. Веревка все туже затягивала ее запястья и так глубоко впивалась в кожу, что онемели пальцы. Она почувствовала удары в затылок и джутовый мешок, натянутый ей на голову...

Эвелин тяжело дышала. Сердце колотилось. Вытерев со лба холодный пот, она только сейчас заметила, какими холодными были ее дрожащие руки.

– Я не могу,– прошептала она.

Крагер принес ей стакан воды, но она не притронулась к нему,

– Я знаю, что Вы чувствуете, Эвелин.

Она закрыл папку.

– Но как Вы собираетесь стать защитником по уголовным делам и защищать в суде предполагаемых преступников, если Вы еще не справились с собственным прошлым?

"Защитники могут выбирать себе дела"– мысленно ответила она. У нее были свои принципы, согласно которым она бы никогда не стала защищать в суде насильника или педофила.

Крагер с сожалением смотрел на нее.

– Мне не хочется повторяться, но порвите, наконец, со своим прошлым, научитесь этому!

Порвать? Но как? Почти каждую ночь ей снился человек, который сотворил с ней такое, когда ей было десять лет. Эта история была далеко не закончена!

***

У Эвелин все сжималось внутри, когда она сидела в бюро, пролистывая документы и читая протокол лечащего врача. Она так противилась заниматься этим делом, что ей действительно стало плохо физически.

Крагер был прав? Она должна справиться со своим прошлым? Но как? Этот человек разрушил не только ее жизнь, но и жизнь ее семьи. Эвелин поймала себя на том, что ее мысли опять крутились вокруг прошлого...

... охотничья избушка в лесу. Бесконечно длинная лестница, ведущая в подвал. Темное помещение с тусклым светом, запах влажных стен, веревка, железное кольцо в полу... и жалобный стон из соседней комнаты.

Телефонный звонок прервал ее мысли. Эвелин взяла трубку.

– Привет, ёжик. В чем разница между адвокатом и акулой?

Она облегченно рассмеялась.

На другом конце провода Патрик пробормотал:

– Но я еще даже не дошел до сути.

– И не надо. – Она снова засмеялась. – Так хорошо слышать твой голос, потому что... – Эвелин замолчала, услышав шаги в коридоре.

– Подожди минутку.

Эвелин встала, чтобы закрыть дверь бюро. Не нужно, чтобы вся контора слышала их разговор.

Опустившись на стул, она сняла туфли и положила ноги на стол. Затем рассказала ему, как его отец читал ей нотации, что его нисколько не заинтересовали параллели в делах о подушке безопасности и крышке люка, и о том, какой новый процесс она должна была перенять.

Жалуясь Патрику целых пятнадцать минут, на протяжении которых он ни разу не перебил ее, Эвелин сделала короткую паузу.

– Кстати, а почему ты звонишь?

– Уже и забыл, столько времени прошло.

Шутник! Эвелин улыбнулась.

Вдруг голос Патрика стал серьезным.

– Я немного порылся в жизни Рудольфа Кислингера и Хайнца Пранге...

– Я думала, что у тебя нет времени,– прервала она его.

– Ёжик,– вздохнул он. – У меня полно времени. С этого момента я круглосуточно в твоем распоряжении.

Он что, сошел с ума?

 – А как же твоя слежка? Женщина из пиццерии с ужастиками?

– Вынужден был отдать коллеге.

Эвелин была в замешательстве.

– Ты же еще никогда не отдавал своих заданий.

– На этот раз отдал... Ну, ладно, ты все равно узнаешь. – Он глубоко вздохнул. – После того как ты ушла вчера ночью, мы с моим стариком крупно поссорились. Он – отец-тиран, я – сын -неудачник. Мы разговаривали о матери, тогда-то все и вылезло наружу. Сложные отношения между мужчиной и женщиной. Он ничего об этом не упоминал?

– Ни слова.

– Типично для него! Вобщем, я вылетел из его бюро с давлением триста, выбежал на улицу, не заметил машину, и она сбила меня бампером.

Эвелин подскочила.

–Ты ранен?

– Ранен? Меня чуть не переехали!

Ну, понятно! Как всегда преувеличивает. Она опустилась на стул.

– И что у тебя?

– Легкое сотрясение мозга, ничего драматического. Но я вывихнул ногу, порвал связки на левом колене. В течение часа колено стало размером с медицинский мяч. В больнице они иголкой удалили мне кровь из гематомы.

– Ты преувеличиваешь, да?

– Нисколько!

У него был очень серьезный голос.

– После рентгена и компьютерной томографии они наложили мне гипс от лодыжки до бедра. В четыре утра я был дома. С тех пор пытаюсь передвигаться на костылях.

– Мне жаль. – В какой-то степени это была и ее вина. Ведь он из-за нее попал в эту ситуацию. – Тебе что-нибудь нужно? Мне навестить тебя?

– Не нужно. Я принимаю болеутоляющие, так что все под контролем. В любом случае слежку можно выбросить из головы, поэтому у меня теперь даже чересчур много времени. Так ты хочешь услышать, что я выяснил?

Эвелин представила как он сидит в своем бюро – нога в гипсе в приподнятом положении, рядом компьютер и телефон, а сам он что-то пишет в блокнот и нервирует секретаршу своими постоянными просьбами принести ему свежий кофе.

– Выкладывай.

– Итак, детский врач и член городского совета вели не такую уж правильную и порядочную жизнь.

– Они были знакомы?

– Нет, но у них было похожее прошлое.

"Их смерть тоже была похожа,– подумала Эвелин. – Детский врач утонул, упав в открытый люк, а члену городского совета прилетело в лицо радио, когда начала открываться подушка безопасности. Не очень приятные способы уйти из жизни".

– Я наткнулся на три интересных детали... – Патрик зашуршал бумагами. – Первая: У Рудольфа Кислингера и Хайнца Пранге было по нескольку заявлений в полицию по поводу детской порнографии в интернете, но до разбирательств в суде так и не дошло. Якобы доказательств было слишком мало, поэтому прокурор закрыл уголовное дело через несколько недель.

Детская порнография! У Эвелин сдавило горло. Дело принимало оборот, который ей совершенно не нравился.

– Второе: Судя по выпискам из счетов обоих, которые я раздобыл – только не спрашивай как – они, начиная с 1998 года, раз в квартал переводили тысячу евро на анонимный счет. И это точно были не добровольные пожертвования детским домам.