Текст книги "Лето возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 25

Пуласки стоял со стаканчиком кофе на лужайке перед павильоном.

На территории психиатрической клиники было полным-полно полицейских, которые, не покладая рук, держали на расстоянии любопытных пациентов.

Насколько Пуласки понял из разговоров по рации, были даже перекрыты улицы. Но, видимо, беглец смог ускользнуть. И это не изменится. Просто уже прошло слишком много времени.

Должно быть, Хорст Фукс устроил шумиху в криминальной полиции Гёттингена, потому что Пуласки еще никогда не видел столько полицейских на месте преступления. Минимум два следователя допрашивали персонал и еще троих пациентов. Но никто не знал седовласого человека в стеганом пальто, не говоря уже о том, что видел, как он попал на территорию клиники. В то время как одна команда следователей прочесывала лес и обследовала дорогу к часовне и восточный вход, вторая команда занялась комнатой, в которой спала Леся. Седовласый мужчина, видимо, проник в ее комнату через главный вход и лестничную клетку. Предположительно, он услышал, как Пуласки и доктор Пинсгер поднимались по лестнице и поспешно покинул комнату через окно.

Пока докуривший сигарету Пуласки искал урну, чтобы выбросить пустой стаканчик из-под кофе, к нему подошли двое парней в костюмах. По их лицам было видно, что им будет доставлять удовольствие взять его в оборот и прокрутить через мясорубку, как кролика. Им обоим было за сорок, черты лица у них были грубые и угловатые. Тот, у кого были маленькие, красные поросячьи глазки, веснушки и рыжие волосы, выглядел немного потасканно. У другого, с лысиной на полголовы, словно бы отсутствовала парочка лицевых мускулов. В последний раз он смеялся, наверное, в 1986 году. Но, с другой стороны, Пуласки же не собирался жениться на одном из них.

– Вы стреляли? – спросил рыжеволосый.

Пуласки безмолвно выдал им служебное оружие. Рыжий вытащил магазин из пистолета и пересчитал оставшиеся патроны. Затем достал рацию.

– Должно быть пять гильз. – Очевидно, он разговаривал с командой экспертов у восточных ворот.

– Вы оповестили врачей и больницы в округе? – спросил Пуласки.

Лысый криво улыбнулся.

– Мы делаем нашу работу уже на протяжении двадцати лет. – Он засунул в рот жвачку. – Мы слышали, что это дело как-то пересекается с расследованием, ведущимся в Ляйпциге. Кто работает над этим делом?

Пуласки подумал о Стэне и Лауреле.

– Клаус Винтерэггер и Ларс Готайник из управления уголовной полиции Дрездена,– ответил он. "Законченый алкоголик и сопляк, только что закончивший университет",– мысленно добавил он.

Лысый приподнял бровь.

– А Вы кто такой?

Пуласки назвал им свое имя и служебный номер.

– Я нахожусь на постоянной службе в криминальной полиции Лейпцига.

– На постоянной службе в криминальной полиции? – повторил мужчина. Это прозвучало так, словно он говорил о герпесе или сифилисе. – Довольно далеко от родины. Вам больше не нравится Саксония? – Его тон, и без того не дружелюбный, резко изменился.

– Наши коллеги знают, чем Вы тут занимаетесь? – вмешался в разговор рыжий.

– А Вы как думаете? Разве я иначе был бы здесь? Люди из управления криминальной полиции не могут оторвать свои задницы от стула, пока киллер продолжает убивать.

Оба переглянулись.

– Полегче,"Грязный Гарри". – Лысый положил Пуласки руку на плечо – жест, который он терпеть не мог. – Думаю, наши коллеги в Дрездене лучше контролируют ситуацию чем Вы, старик.

Пуласки молчал. Эти парни ничего не знают. Если так и дальше пойдет, они еще целый час будут тут хамить, в то время как седовласый убийца скроется окончательно.

Через два часа Пуласки закончил давать показания. Ему нужно было лишь дождаться, пока лысый и рыжий, которые так до сих пор и не представились по имени, не выдадут ему его оружие.

Тем временем, Пуласки сидел в пустой столовой павильона и разговаривал по телефону со своим участком в Лейпциге. Фукс был явно в плохом настроении.

– Именно по этой причине прокурор забрал у тебя это дело и передал его управлению криминальной полиции! – кричал Фукс. – Потому что ты не можешь играть по правилам!

– Правила! Что за ерунда,– прошипел Пуласки в телефон. – Речь не идет о том, чтобы делать что-либо в угоду бюрократии, чтобы мельницы мололи еще медленее. Самое главное – это поймать убийцу, и предотвратить убийства других подростков.

– О, боже,– простонал Фукс. – С тобой бесполезно спорить. А я-то думал, что ты перевелся к нам на постоянную службу в Лейпциг, чтобы сильно не напрягаться и больше времени проводить с дочерью.

Ясмин!

Пуласки посмотрел на часы. Начало пятого. Она уже давно пришла домой из школы. Нужно срочно ей позвонить.

– Да, это так,– пробормотал он. – Но разве тебе не становится дурно от того, как эти дилетанты заводят дело в тупик?

– Эти дилетанты, как ты называешь своих бывших коллег из управления криминальной полиции, сегодня много чего выяснили.

– В самом деле?

– Бутылка из-под "Cadenheads Old Raj Gin", которым напоили Наташу, была взята из бюро главного врача.

Пуласки хорошо помнил этого сварливого старика, доктора Хайнриха Вольфа. Он вполне мог себе представить, что доктор выпивал.

– Какое грандиозное открытие! Что-нибудь еще?

– Есть новости судебной медицины.

– Этого и следовало ожидать. Майке – лучшая.

– Готов результат предварительного вскрытия парня. Мартин Хорнер действительно умер от остановки сердца, однако причиной этому послужила передозировка лекарства.

– Детали? – спросил Пуласки.

Было слышно как Фукс перебирал бумаги.

– Таблетки «Дигиталиса» должны были укрепить его сердцебиение, однако, передозировка привела к мерцанию предсердий, тяжелому нарушению ритма сердца, и, в конце концов, к его остановке... – процитировал Фукс доклад и сделал паузу. – Неприятная смерть.

– Ну, теперь-то парни из УКП, наконец, поняли, что мы имеем дело с двойным убийством?

– По крайней мере, теперь они не могут этого исключать. В крови как Наташи так и Мартина были найдены следы ботокса. Наши сотрудники проверили персонал клиники в Маркклееберге, но это ни к чему не привело.

– Я бы мог сразу тебе это сказать. Врачи и медперсонал думали, что Мартин покончил с собой, и хотели скрыть самоубийство, чтобы не навредить репутации клиники.

– Видимо, так и есть. Главный врач сейчас находится в не простом положении.

Дверь в столовую открылась. Рыжий и лысый вошли и огляделись. Видимо они везде и всюду ходили вместе.

– Я должен заканчивать,– прервал Пуласки своего шефа. – На меня наседают особо одаренные из Нижней Саксонии.

– Они уже звонили мне сегодня.

– Это меня не удивляет.

Фукс кашлянул:

– Не раздражай их там...

Больше Пуласки ничего не услышал, так как уже положил трубку.

– У Вас есть с собой запасной магазин? – спросил рыжий.

– Нет, – солгал Пуласки, поняв, к чему все шло.

– Вот, Ваше оружие. – Рыжий протянул ему Вальтер.

Пуласки взял пистолет и по весу заметил, что что-то не так. Он выкатил магазин и заглянул внутрь. – Патроны?

– Остаются у нас.

– Какого черта? – не могли же они просто взять и забрать его служебные патроны.

– Мы разговаривали по телефону с Вашим начальником. – Рыжий некоторое время подождал пока его слова произведут эффект, прежде чем продолжил говорить. – Для сотрудника постоянной службы Лейпцига, который взял отпуск на день, а сам размахивает здесь служебным оружием, вы слишком уж выпендриваетесь. Вы должны были поставить в известность Ваше начальство и направиться по распределению в другую федеральную землю.

Какой умник! Пуласки ждал, что будет дальше.

В любом случае он знал, что они не имели права забирать у него пистолет и патроны в качестве доказательств. Неважно в отпуске Пуласки или нет – главное, он предотвратил попытку убийства и стрелял в подозреваемого. И, все таки, эта история будет иметь огромные последствия, но это должны были улаживать служебные инстанции между собой. Пуласки уже было все равно. Единственное, что его интересовало – это Леся. Пока его так называемые коллеги, включая высшие инстанции, перекладывали бюрократическое дерьмо из одного угла в другой, он надеялся, что девочка выжила.

– Ваш начальник сказал, что мы должны забрать у Вас патроны и отправить Вас домой.

– Пока Вы не снова не загрузите магазин, Вы не представляете никакой опасности,– добавил лысый.

Пуласки понимал, что они просто издеваются. Он защелкнул пустой магазин и убрал оружие в кобуру.

– Вы нашли все пять пуль?

– Разве иначе я бы отдал Вам оружие? – это все, что сказал рыжий на этот счет.

Никакой информации для старика! Какими все-таки дилетантами были эти двое! По крайней мере теперь Пуласки знал, что нанес седовласому касательное огнестрельное ранение. Ему даже не понадобится врач, он просто будет хромать.

– Вот. – Лысый с застывшим лицом сунул ему под нос протокол на трех листах, который он, наверное, напечатал в течение последнего часа двумя пальцами на переносной печатной машинке. Видимо у полицейских Нижней Саксонии не было ноутбуков.

– Прочитайте и распишитесь. Главный врач хотел видеть Вас в своем бюро. А после этого сделайте нам и себе большое одолжение, и исчезните из этого города.

Без проблем. Как уже было упомянуто выше, Пуласки и так не собирался жениться на одном из них. Он рассмотрел протокол. Имя, служебный номер, место, дата, время, серийный номер пистолета, его показания и действия – обычная ерунда. Он расписался, застегнул пиджак и встал.

Пуласки прошел мимо полицейских не попрощавшись, и отправился на поиски бюро Пинсгера.

С севера тянулся грозовой фронт. Главный врач стоял у окна и выглядел очень жалко. Пуласки редко видел, чтобы люди страдали так, как он. Его мучили угрызения совести? Или в его голове бесконечно крутились мысли о том, что он смог бы предотвратить несчастье, если бы вовремя оказался на месте?

Пинсгер посмотрел на Пуласки грустными глазами.

– Если бы я послушал Вас раньше, мы бы вовремя оказались в комнате.

Пуласки достаточно знал таких аргументов.

– А если бы у моей бабушки была борода, она была бы моим дедушкой.

Пуласки сначала не понял, но затем улыбнулся.

– Вы правы.

– Мы поймаем этого парня,– заверил его Пуласки. – Это вопрос времени. Мы уже многое о нем знаем. – Он подумал о фотографии с камеры видеонаблюдения из Маркклееберга и следы, которые оставил убийца у восточных ворот. – Как дела у Леси?

Пинсгер устало поднял плечи.

– Она в критическом состоянии. Переливание крови вызвало у нее аллергическую реакцию, ее легкие отказали. Врачам пришлось ввести ее в искусственную кому.

Доктор долго смотрел на него, затем вдруг улыбнулся.

– Поначалу вы показались мне грубым, неприятным человеком, но я ошибся. А вот следователи, которые все здесь перевернули с ног на голову, действительно ужасны. У них чувство такта как у стада мамонтов.

– Вот видите, всегда есть еще что-то более ужасное. – Пуласки улыбнулся. – Коллеги сказали, Вы хотели поговорить со мной.

– Ах да. – Пинсгер подошел к столу, открыл ящик и вытащил серую, алюминиевую коробочку. – Ваш медикамент.

Пуласки с благодарностью взял ампулу. Несмотря на сумятицу в клинике, Пинсгер не забыл о нем. Пуласки заметил, что на столе лежало досье. Ему был знаком формуляр такого рода. Основные данные медицинской карты. Он подошел поближе и, как ему показалось, увидел на обложке имя – Леся Прокопович.

– Что Вы собираетесь делать? – спросил врач.

– Завтра рано утром начнется мой рабочий день. У меня есть пара часов времени, чтобы поразмыслить над этим делом.

– Я могу вам чем-то помочь?

Пуласки бросил взгляд на досье.

– Как звали врача, который лечил Лесю и Себастиана в 1998 году в Бремерхафене, прежде чем детей перевели сюда

Пинсгер вздохнул.

– Это все?

– Да.

Доктор рассматривал лист, затем убрал досье в ящик стола.

– Простите, но я не могу Вам этого сказать. Это нарушает врачебную клятву, к тому же Вы работаете над этим делом неофициально.

Это Пуласки частенько слышал со вчерашнего дня.

– Я знаю.

Врач маленького роста, с толстыми очками и взглядом испуганной курицы, подошел к нему и пожал на прощание руку.

– Я надеюсь, Вы понимаете. Потому что если бы я сказал, что врача звали Вобельски, я бы нарушил закон.

Пуласки улыбнулся.

– А Вы тоже не такой уж неприятный тип.

Сев в машину, Пуласки начал поспешно рыться в бардачке. Наконец, он нашел копию больничного листа Наташи и листа с личными данными Мартина, которые Соня Вилльхальм ночью оставила на ветровом стекле.

Мартин Хорнер первым получил лечение после совершенного над ним 17.08.1998 году насилия, Наташа Зоммер два дня спустя, причем она попала в реанимацию клиники Бремерхафена. В обоих этих случаях врач был один и тот же: Доктор Конрад Вобельски.

Вспомнит ли этот человек после стольких лет, что случилось с детьми? Работал ли он еще в Бремерхафене? Поездка туда займет три часа. Пуласки завел машину и взял телефон.

Глава 26

Грозы поздним летом создавали особую атмосферу, которую нельзя было ощутить иначе. Когда шторм хлестал дождем по стеклам, молнии вырывали из темноты окружающую местность, а гром как лавина раскатывался над горами, Эвелин, как ребенок, всегда заворачивалась в одеяло и садилась у окна с чашкой какао.

Она считала секунды между громом и молнией и всегда волновалась, когда приближалась гроза. В такие минуты отец, обычно, затаскивал в сарай ее велосипед и игрушки сестры, а мама доставала с чердака одеяла и свечи, на тот случай, если снова отключится свет. Когда это происходило, вся семья, как никогда сближалась друг с другом. Эвелин прямо-таки чуяла аромат горячего какао в своей детской кружке, запах бабушкиного яблочного штруделя и мокрой одежды отца, когда он шел из гостиной в ванную, чтобы высушиться. Некоторые детские воспоминания надолго врезались в память. Может быть, именно по этой причине она так любила грозы.

Однако на этот раз шторм, в котором она ехала, не имел ничего общего с летними грозами ее детства. Видимость была не более десяти метров, а монотонный звук щеток стеклоочистителя начал постепенно раздражать. С ума сойти. Сейчас она могла бы уже сидеть в самолете, летящем в Вену, где бы стюардесса подала ей горячую алюминиевую чашку с макаронами, а еще соус, столовые приборы, соль и перец – все упаковано в крошечную пластиковую фольгу. Что бы она сейчас только не отдала, чтобы откинуть назад спинку сиденья, завернуться в одеяло и закрыть глаза! Но ей обязательно нужно было найти этого Смолле...

Эвелин попыталась взбодриться и начала строить планы. Когда поездка в Германию завершится и прояснится дело с воздушной подушкой и крышкой люка, она возьмет настоящий отпуск. Заказать круиз по Карибскому морю или, по крайней мере, провести неделю в вельнес-отеле, чтобы забыть обо всем.

Эвелин посмотрела на часы. Было еще не поздно позвонить Конни. Она набрала номер дочери соседей, которая в ее отсутствие присматривала за кошками.

– Привет Конни.

– Ах, это Вы.– Девушка помедлила. – Я Вас не узнала.

– Точно...– Эвелин вспомнила, что звонила со скрытого номера и забыла отключить эту функцию.

– Где Вы?

– Все еще в Германии. Боюсь, моя поездка затянется.

– Без проблем. У Бонни и Клайда все хорошо. Каждый раз, когда я захожу в Вашу квартиру, они оба валяются на диване и даже ухом не ведут. Наверное, они даже не заметили, что Вас нет.

– Да, наверняка. – Эвелин улыбнулась. На самом деле эти двое точно знали, что их кормилицы нет дома. Как только Эвелин вернется, кошки будут всесторонне игнорировать ее, а Бонни, в знак протеста, наверное даже помочится в ее туфли. Но, тем не менее, они были для Эвелин всем.

– Ах, да,– сказала Конни. – Вам пришла посылка с «Амазона». Я затолкала ее под кровать. Можно мне ее открыть?

Эвелин засмеялась. Девочка была такой же любопытной как ее мать. Раз в неделю Эвелин совершала пробежку по городскому парку вместе с Таней, а иногда, пока Конни в субботу делала домашние задания, ходила с Таней в кофейню, чтобы поговорить с соседкой о ее работе медсестрой или послушать разные семейные истории.

– Можно? – повторила Конни.

– Если хочешь. Надеюсь, ты не расстроишься, когда найдешь там детективы Марты Граймс, Стига Ларссона и Мэри Хиггинс Кларк.

– Не знаю таких.

– А что ты читаешь?

– Томаса Брезину,– выпалила Конни.

Они поболтали еще какое-то время, пока Эвелин не услышала на заднем плане голос Тани, которая звала Конни в ванную чистить зубы.

Они попрощались.

– Приятных снов,– сказала Эвелин и положила трубку.

Когда где-то между Хайде и Хузумом стрелка показателя бензина упала чуть ли не до нуля, Эвелин остановилась на заправке и купила там же сэндвич с тунцом, банку колы и чашку эспрессо. О сне не могло быть и речи.

Радио было отключено, пока она ела и считала секунды между громом и молнией. Промежутки становились все короче. Ей не хотелось слушать музыку или болтовню диктора новостей. В свете молнии она увидела, как стада овец толпились под козырьками кормушек, велосипедисты проезжали по улицам, держа над головами газеты, а ветер гонял по местности вязанки соломы.

Нибюлль был последним большим населенным пунктом, в который приехала Эвелин. Она медленно ехала по главной улице, пока не увидела вокзал. Следующий автомобильный поезд на Зильт отправлялся через двадцать минут. Она купила билет и направила машину по наклонному въезду на поезд. Странное ощущение, сидеть в машине на верхнем этаже с включенной первой скоростью, без всяких креплений.

Поезд немного качало, когда он отправился в путь, но Эвелин быстро привыкла к этому. В принципе, это даже было захватывающе, ночью сидеть на возвышении и мчаться в непогоду по местности. Немного жутковато стало лишь тогда, когда поезд покинул материк и поехал по узкой дамбе Гинденбурга, шириной примерно как два участка железнодорожных путей. Отсюда Эвелин могла с обеих сторон смотреть на море и даже разглядеть сквозь пелену дождя вспышки некоторых маяков на побережье. За время поездки температура в машине начала быстро падать. Как никак, Эвелин находилась на границе с Данией. Она спрятала руки в рукавах пуловера, поудобнее уселась на сиденье и уставилась в темноту.

Поездка на поезде длилась немногим более получаса, прежде чем он остановился на станции отправления в Вестерланде. Оттуда навигатор отправил Эвелин дальше на север. Свет фар вырывал из темноты куски местности. Справа была видна лишь вересковая пустошь, слева расстилались бесконечно длинные дюны и море. Бесчисленные деревянные настилы вели прямо в Северное море. Ветер с шумом разбивал волны о молы [12]12
  оградительные сооружения для защиты акватории от волн и течений, одним концом примыкающие к берегу


[Закрыть].

Патрик, как всегда, оказался прав. Около десяти часов вечера она прибыла в Веннингштедт. Эвелин медленно катилась по крошечному городку, проехала мимо часовни, нескольких ферм, сдающихся на каникулы домов и апартаментов и, наконец, добралась до площадки для кемпинга. На другом конце территории, всего в нескольких метрах от пляжа, из-за дюн выглядывала покосившаяся хижина. Должно быть, это она.

Эвелин остановилась на обочине, оставила включенными габариты, взяла сотовый и кошелек, и по дождю побежала по песчаному пляжу. Соленый ветер бил ей в лицо. Пахло рыбой.

Эвелин обошла бунгало кругом. Жилой вагончик было просто не узнать. Колес не было, а оси стояли на вкопанном в песок деревянном настиле. Смолле соорудил вокруг пришедшего в негодность трейлера конструкцию из досок с гонтовой кровлей, нечто вроде пристройки. Из крыши торчала печная труба, откуда вырывался светлый дым, который ветер тут же развеивал в разные стороны.

В окнах жилого вагончика колыхалось пламя свечи. Большего за занавесками разглядеть не удалось. Очевидно, Пауль Смолле жил без электричества и проводил осень и приближавшуюся зиму с газовой плиткой и печкой с дровами.

Совершенно промокшая, Эвелин подошла к входной двери. Ветер отрывал дощатую перегородку и с грохотом захлопывал ее. Эвелин проскользнула в переднюю и вытерла мокрое лицо. Она стояла на мокрой пластиковой фолии. С потолка, сквозь деревянные доски капала вода. В углу стояли емкости с пропаном, рядом множество ящиков с пустыми бутылками из под вина и водки, дрова, большое количество гороховых и мясных консерв. Рядом с мобильным туалетом громоздились завернутые в нейлоновый мешок рулоны туалетной бумаги.

Эвелин даже представить не могла, что путешествие приведет ее в такое отдаленное, богом забытое место, вдали от цивилизации. Хуже уже быть не могло. Ее современный, прокатный автомобиль, припаркованный на обочине, казался неуместным в этой округе, словно она попала в другую реальность.

Эвелин постучала по жестяной двери с вмятинами. Открытый висячий замок дребезжал, ударяясь о засов. В остальном, было абсолютно тихо.

– Господин Смолле? – она еще раз постучала в дверь.

Ее прервал раскат грома.

Слова, которые Эвелин собиралась сказать: "Я адвокат, приехала из Вены",– показались ей такими неподходящими, что она не решилась их произнести.

– Господин Смолле?

Она осторожно открыла дверь и сделала шаг на лестницу. Заглянула за угол в трейлер. Лицо обдало горячим потоком воздуха. Пахло маслом и хвоей. В печи потрескивали двора.

Посреди комнаты, на табуретке, на коленях стоял человек неотесанного вида с серой бородой. На нем были рабочие штаны и футболка в пятнах. На лбу виднелись капли пота. Казалось, он даже не удивился, увидев Эвелин. Его взгляд был безучастным, грустным и серым, таким же серым как и веревка на его шее, закрепленная на потолочном крюке, рядом с печной трубой.

***

Эвелин моментально вернулась в другое время, отброшенная в дыру, которая казалась такой далекой, но никогда не прекращала существовать. Она услышала свой собственный голос – плач десятилетней – почувствовала туго затянутую на шее веревку и вонючий джутовый мешок, который, как ночь опустился на ее лицо. При каждом вздохе...

... его волоски проникали все глубже в ее рот, вызывая угрозу удушья. Эвелин ощутила мясистые пальцы, ощупывавшие ее тело. Сначала шею, потом спину, они двигались к ногам и, в конце концов, остановились между ног. Она пыталась представить, что по ней ползает насекомое с множеством лапок, всего лишь насекомое, надоедливое животное, которая она при желании могла раздавить, но у нее ничего не получилось. У этого насекомого были грубые пальцы и оно пахло алкоголем и сигаретами. Эвелин слышала тяжелое дыхание мужчины, чуяла гнилой запах из его рта. Он вдруг отпустил ее, наверное, хотел заняться ей позже. Но ей хотелось, чтобы он остался с ней, она не хотела отпускать его. Пусть он лучше щупает ее тело, сколько хочет... делает с ней все, что хочет. Она бы позволила это, даже не пикнув. Все лучше, чем слышать беспомощные крики младшей сестры.

– Убирайтесь!

Эвелин вздрогнула.

Мужчина вытер локтем бороду. Из его рта капала слюна.

– Уйдите, пожалуйста.

Его голос прерывался.

Ей даже показалось, что у него на глаза навернулись слезы. Но вместо того, чтобы уйти, Эвелин вошла в вагончик и закрыла за собой дверь.

– Что Вам здесь надо?

Эвелин потерла руки.

– Мне ужасно холодно. У Вас не найдется чашка чаю?

– Кто Вы такая, черт побери?

– Я хорошо Вас понимаю, – сказала Эвелин. – Впервые я хотела покончить жизнь самоубийством в десять лет.

Четверть часа спустя, они сидели на кухне на диване и пили чай с ромом. Смолле закрыл штору, отделявшую кухню от гостиной, чтобы Эвелин не видела веревку, болтавшуюся рядом с трубой отопления. Но штора не могла изменить того, что угроза все еще оставалась. Такие планы не исчезали из головы человека за несколько секунд.

Хотя Смолле, со своей лохматой бородой, выцветшими татуировками на руках и глубоким, низким голосом и походил на грубого морского волка, в душе он был хорошим человеком. Эвелин не понадобилось даже минуты, чтобы понять это. Достаточно было посмотреть в его глаза. Одно то, как он приготовил ей чай, дал одеяло и полотенце, чтобы она высушила мокрые волосы, доказывало, что он не мог быть плохим человеком. Когда она спросила, почему он больше не работал капитаном, он тут же, не ходя вокруг да около, ответил на вопрос.

– Последняя поездка была уже, наверное, лет десять лет назад. Я уволился. Хотел поступить на службу где-нибудь в другом месте, капитаном или морским офицером. Я бы мог работать рулевым или машинистом, мне все равно, но последние корабли были зарезервированы.

Эвелин заметила уродливый шрам на внутренней стороне его левой руки, который выглядел так, словно он выжег татуировку над конфоркой. Наверное, этот мотив вызывал у него неприятные воспоминания.

– До следующего сезона оставалось еще полгода. Зима сводила меня с ума. Я слишком много думал над тем, что произошло и начал пить. – Он пожaл плечами. – Весной работы я не нашел. Сам того не осознавая, я за несколько месяцев превратился в настоящего пьяницу.

Руки Смолле дрожали, когда он поднес чашку к губам. Глядя в маленькое окошко, Эвелин увидела, как множество молний друг за другом освещали пляж. Высокие волны разбивались о берег, а ветер гнал дождь по дюнам. Когда над морем послышался раскат грома, пламя чайных свечек в мини-кухне задрожало.

– Я привык выпивать бутылку вина, когда вечерами гулял с собакой, – продолжил свой рассказ Смолле. – Потом бутылка стала появляться у меня к обеду, и, в конце концов, с утра, когда я шел с Тёле на пляж. Я пил, когда просто сидел в вагончике. Пёс однажды убежал, а вино осталось. И водка тоже.

Иногда Смолле мямлил или проглатывал слова, но Эвелин могла додумать смысл сказанного.

– Сначала забрали водительские права. Потом машину. А теперь и денег не стало. Даже не могу устроиться на временную работу рабочим в портовый склад. Десять лет – долгий срок. Больше не хочу. Понимаете?

Эвелин кивнула.

– Мне кажется, нет. – Смолле налил ром в пустую чашку и залпом выпил ее.

– Что случилось во время Вашего последнего рейса? – спросила она.

Он горько усмехнулся.

– Так Вы поэтому здесь? Ну конечно, поэтому. – Смолле посмотрел в потолок. – Если бы Он не хотел, чтобы Вы узнали, Вы бы пришли минутой позже. Тайну я бы взял с собой в могилу.

– Что произошло на "Фридберге"?

Услышав название, он вздрогнул и непроизвольно посмотрел на обгоревшую руку, словно оттуда вернулись плохие воспоминания, которые он тщетно пытался забыть.

– Это название. Всего алкоголя не хватит, чтобы все забыть. Я напивался в стельку, но эти мысли все равно оставались, как неприятное послевкусие.

– Мысли о чем?

Смолле молчал.

– Вам о чем нибудь говорят следующие имена: Кислингер, Пранге, Холобек, Манцон, Хансон, Рушко, Риттер, Эберхардт, Паллок или Хокинсон?

– Хокинсон...,– прошептал он, бросив на Эвелин короткий взгляд. – Вы, правда, хотите знать?

Она кивнула.

– Правда, хотите знать всё?

Эвелин снова кивнула.

– У меня была судимость, я много пил, но Хокинсон дал мне шанс. И вот я начал работать на него. Наверное, ему не удалось найти другого капитана на этот корабль. – Он пожал плечами. – Тем летом все изменилось.

Смолле залпом опустошил бутылку рома и уставился в отверстие.

 Я много чего ужасного пережил в своей жизни,– начал он свой рассказ,– но в августе 1998 года произошли еще более страшные события. "Фридберг"...

.. был кораблем мертвых душ. На палубе, где он стоял и управлял яхтой, он чувствовал себя паромщиком, перевозящим мертвых по реке в царство Гадеса, подземное царство мертвых. Снаружи "Фридберг" выглядела роскошно. Ослепительно белая, с обтекаемыми формами. Внутри было также роскошно, золотые ручки, мраморные зеркала и шикарные кровати с шелковыми простынями. Но за этим фасадом корабль был черным как черт, черным, как горячая, капающая смола, которая жарилась на солнце, пуская вонючие пузыри. Если он когда либо управлял бездушным кораблем, то это был "Фридберг".

В августе они в последний раз отправились в рейс, длящийся девять дней. На борту было тринадцать кабин класса люкс для тринадцати пассажиров. Путешествие на "Фридберге" стоило клиентам гораздо больше, чем он мог себе представить. Но, судя по тому, как вели себя гости, деньги было последнее, что их волновало.

На борту было достаточно алкоголя. Самого высшего качества! Самые дорогие сорта брэнди и виски. Шампанское и элитные сигары. В таком путешествии как это не обходилось и без наркотиков. У них было все. Легкие наркотики, такие как экстази или каннабис, синтетические наркотики ну, и, конечно, тяжелые... полный набор. Для каждого находилось что-то свое. Хокинсон позаботился о том, чтобы его гости ни в чем не нуждались. В конце концов, он был известен в определенных кругах своими эксклюзивными круизами.

 А еще были и другие пассажиры – так называемый "товар". Они держали их вместе на самой нижней палубе в помещениях без окон. Едва выходили в море, начинались игры. Стюард выводил "товар" из темноты наверх. У каждого на голове был надет мешок. Они всегда видели только кабину, больше ничего. Некоторые, наверное, даже не знали, что жили на корабле. Это были дети. Среди них даже были брат с сестрой. Мальчику было восемь, девочке от силы десять. Смолле так никогда и не узнал, откуда они были. Да он и не хотел много о них знать. Некоторые, даже не разговаривали на немецком. Возможно, это были сироты или дети с улицы, которых никто не искал. Он никогда не спрашивал Хокинсона об этом, потому что все равно бы не получил ответа.

Официально он не знал, что происходило на борту, но о таких вещах, конечно, знали все, кто был на корабле. Достаточно было заглянуть в кабины. Комнаты были обустроены лучше, чем любой элитный бордель, который он когда-либо видел, а был он во многих. Там были камеры, кожаные ремни и металлические инструменты. К тому же, помещения были звуконепроницаемыми.

Иногда гости перегибали палку. На такой случай на борту находился пожилой врач, которого лишили лицензии, который лечил малышей и ставил их на ноги. Им нельзя было долго болеть. В конце их снова уводили вниз.

В душевых на самой нижней палубе вода была чуть теплой. В конце концов, это были всего лишь дополнительно пристроенные помещения в грузовом отсеке, прямо рядом с шумно работающими моторами. Несколько двухъярусных кроватей, шкаф и туалет для всех. Слабые обогреватели почти не давали тепла в комнатах. Иногда бывало так холодно, что виден был пар изо рта.

Смолле приносил детям пуловеры, одеяла, горячую еду, чай, витамины, а некоторым даже антибиотики. Иногда он смотрел им в глаза. И не мог забыть этот взгляд. Они не знали, кто их привел сюда, где они находились или что с ними будет дальше. Они даже не знали, как долго продлится все это. Каждый рейс длился более девяти дней, а сезон начался еще в мае. В конце концов, это случилось во время последней поездки.

В большом салоне шла вечеринка. Хокинсон утратил над ними контроль. Все пошло не так. Дети кричали так, что Смолле слышал их испуганные крики через две палубы в рулевой рубке. Потом умер мальчик. Были ли это наркотики, насилие или изнасилования, не прекращавшиеся той ночью? Никто не мог сказать точно.