Текст книги "Лето возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Мальчика звали Мануэль. Восьмилетний паренек. Смолле сих пор помнил его лицо. Хокинсон и его гости представили все как несчастный случай. Два дня спустя тело ребенка было закопано где-то в дюнах.

Хокинсон с гостями пытались убедить десятилетнюю сестру Мануэля, что это она виновата в смерти брата. Позже всех детей накачали наркотиками и высадили на побережье, предоставив самим себе, в то время как "Фридберг" вернулась в Бремерхафен... с капитаном за штурвалом, перед глазами которого постоянно стояла картинка мертвого мальчика.

Слезы текли по щекам Смолле.

– Девочку звали Лиза. – Он прикрыл лицо руками. – Я вижу ее перед собой. Почти каждую ночь. Она сидела полуголая в углу, держала на руках голову брата и гладила его мокрые от пота, прилипшие ко лбу волосы, в то время как остальные просто стояли вокруг и ничего не делали...

Он замолчал. Было слышно, как дождь хлестал по вагончику.

Невероятный холод распространился у Эвелин внутри. Она не могла поверить в то, что только что услышала. Он говорил об убийстве, растлении малолетних и организованному круизу, длившемуся месяцами. Она вспомнила о заявлениях на Пранге и Кислингера по поводу детской порнографии в интернете – все вдруг обрело смысл. Ее затошнило. Холобек, ее наставник и уверенный в себе коллега, тоже был на борту. Его гомосексуальные наклонности никогда не были для нее проблемой. До сегодняшнего дня.

Это же были дети.

Желудок Эвелин сжался до размера грецкого ореха. От нехватки воздуха она потянула ворот пуловера.

– У Вас не найдется глоточка для меня? – прохрипела она.

Смолле достал из шкафа запечатанную бутылку рома и налил его в чашку Эвелин.

– Могу представить, как Вы себя чувствуете.

– Не можете. – Эвелин поспешно опустошила кружку. Ром согрел ее и она постепенно расслабилась. Смогла снова нормально дышать и думать. Дети. Всегда это были дети. Они были наиболее беззащитными. Наверное, поэтому над ними чаще всего совершалось насилие.

Эвелин заставила себя думать о другом.

– Этой Лизе сейчас, наверное, около двадцати лет, не так ли? – спросила Эвелин. – Вы знаете, где она?

Смолле снова наполнил чашку Эвелин.

– Насколько мне известно, она оказалась в закрытой клинике в Гамбурге... детская психиатрическая клиника Оксенцоль... но там ее уже нет.

Эвелин насторожилась.

– Откуда Вам это известно?

Смолле с грустью взглянул на нее.

– Потому что она была здесь.

Глава 27

Клиника Бремерхафен представляло собой огромное высотное здание, и в семидесятые годы, наверняка, была одной из самых современных больниц страны. Сегодня здание, включающее в себя оздоровительный центр, реабилитационный центр и прилежащие клиники по-прежнему выглядело импозантно.

Пуласки приехал около девяти вечера. Клиника, окруженная огромной территорией с деревьями и прудом, одиноко возвышалась в темноте. При этом, освещенные этажи выглядели как рождественские огни. Контрастируя со всем этим, с севера надвигался грозовой фронт.

Пуласки оставил машину на практически пустой парковке для посетителей. Ветер гонял по дорожкам листву, а в воздухе уже пахло дождем, когда он шел к главному входу. На этот раз служебное оружие, на всякий случай, осталось в машине. Теперь он знал, как чувствительно реагировали медики, как только видели ручку спрятанного под пиджаком пистолета.

Доктор Вобельски, прежде хирург в отделении интенсивной терапии, сменил специальность и стал главным врачом в терапевтическом отделении. Все это Пуласки выяснил в дороге, поговорив по телефону с Мальте. Дама, сидевшая за стеклом регистратуры, уже знала, что Пуласки хотел поговорить с врачом и отправила его на седьмой этаж. Ему повезло, что у Вобельски была ночная смена. Однако из-за срочного дела за пределами клиники, он вернется не раньше двадцати трех часов.

Пока Пуласки поднимался в лифте, его вдруг посетила странная мысль о том, что Вобельски, возможно, и являлся тем самым разыскиваемым седовласым мужчиной в темном пальто и поврежденной ногой. На седьмом этаже он направился прямиком к больничной схеме на доске. Терапевтическое отделение подразделялось на отделения кардиологии, онкологии, диабетологии, гастроэнтерологии и реаниматологии. У каждого врача, санитара и каждой отдельной медсестры была своя фотография. Над ними всеми висел снимок доктора Вобельски. Ему было около шестидесяти – и он был седым. Пуласки разглядывал фотографию, прямо-таки гипнотизируя глаза врача. Во время преследования он видел седовласого только со спины, но он знал контуры его профиля, которые смог воспроизвести Мальте с помощью компьютера с камеры видеонаблюдения из Маркклееберга. Был ли это именно тот человек? Будет ли он хромать при встрече?

Пуласки оторвал взгляд от фотографии. Примерно через два часа он все узнает. А пока он, один за другим, покупал кофе в автомате, хотя от дерьмового капуччино с ароматизаторами у него выворачивало желудок. С другой стороны он сегодня совсем мало ел, вот желудок и урчал как у голодного волка.

Он сел рядом с окошком информации на жесткий диван между двумя искусственными пальмами и позвонил дочери. С тех пор как он уехал из Гёттингена, Ясмин знала, что домой сегодня он уже не вернется. Она ночевала у подруги, с которой завтра поедет в школу. Пуласки хотел просто удостовериться, что с ней все в порядке и она не злилась на него.

– Не волнуйся, пап, – прошептала она в телефон. – Ты поймаешь парня, который убил русскую?

– Конечно.

– Хорошо. Я заметила, что ты открывал мамины коробки.

– Я искал одну книгу.

– Ты читаешь?

– Я пытался.

– Ого. – Она тихо засмеялась. – Я убрала коробки.

– Спасибо.

– Мы поедем на выходных с Рексом в Йоханна-парк? – вот опять, эти угрызения совести, которые испытывал Пуласки каждый раз, когда ему приходилось обнадеживать свою дочь. – Обещаю.

– Честно?

– Честно. – Пуласки задумался о соседской собаке. Рекс просто обожал гоняться за фризби.

Пуласки бросил взгляд на экран сотового. Батарейка понемногу разряжалась.

– Мне пора заканчивать. Спокойной ночи, малышка. – Подождав, пока она пошлет ему поцелуй, он положил трубку.

Он действительно хотел выполнить свое обещание на этих выходных. Но, глядя в окно, Пуласки сомневался, что это возможно. Темные грозовые тучи все ближе подбирались к окнам. Вдалеке уже вспыхивали первые молнии. Еще ничего не было слышно, но гром не заставит себя долго ждать. В следующий момент о стекло уже начали разбиваться первые капли дождя.

За информационным окном, и в коридоре стало странно тихо. Временами раздавался звук открывающейся двери лифта этажом ниже, а по кафельному полу скрипели подошвы.

Пуласки убрал телефон. Он не догадался взять с собой зарядное устройство, которое можно было бы подключить к аккумулятору. Вообще-то, это должна была стать короткая поездка в Гёттинген, однако вместо этого он торчал на Северном море и ждал, когда на местность обрушится потоп.

Пуласки встрепенулся. Он задремал. Настенные часы показывали 23:05. Его разбудил звук кабинки лифта.

К нему шел высокий мужчина с усами, седыми висками и с папкой под мышкой. Видимо, он пришел с улицы, так как его пальто было насквозь мокрым. Следующий взгляд Пуласки предназначался его ногам. Мужчина не хромал. К тому же у него были слишком густые волосы.

Пуласки поднялся.

– Доктор Вобельски?

Врач кивнул и протянул ему руку.

– Мне уже сказали, что Вы хотите поговорить со мной, но я не смог прийти раньше. Коллега хотел, чтобы я ассистировал ему во время сложной и срочной операции. Автомобильная авария. Пойдемте со мной. – Он быстрым шагом пошел вперед. – О чем пойдет речь?

Пуласки проследовал за ним по коридору в бюро. Пока он рассказывал о четырех детях, которых десять лет назад лечил Вобельски, врач снял пальто, надел белый халат, включил кофеварку и вытер мокрые волосы полотенцем.

Когда Пуласки закончил свой рассказ, в маленьком помещении уже пахло свежим кофе.

– Хотите чашечку кофе?

Пуласки отказался.

– Боюсь, я все выпил из автомата в коридоре.

Вобельски заговорщицки подмигнул.

– Не волнуйтесь, реанимация здесь недалеко. – Улыбаясь, он сел на стул, помешал содержимое чашки и уставился из окна. Вдруг его лицо стало серьезным. – Я помню этих детей. Не часто встречаешь такое, что четверо несовершеннолетних попадают в больницу по уши накачанные ЛСД и с ужасными ранами на теле. У нас никогда не было столько полиции, как тогда. Кроме того, это был мой последний месяц в реанимации. Такое прощание трудно забыть. После этого я две недели был в отпуске, после чего перешел в терапевтическое отделение. – Он испытующе посмотрел на Пуласки. – Поэтому Вы приехали из Лейпцига?

– После того, как Вы оказали детям первую помощь, двоих направили в психиатрическую клинику Маркклееберг недалеко от Лейпцига, а остальных в психбольницу Херберхаузен возле Гёттингена.

– Я знаю, после отпуска я должен был написать для некоторых детей медицинское заключение. Одна из девочек была довольно тяжелым случаем, потому что не говорила ни слова и никто не знал, откуда она родом. Это было ужасно...

– Наташа Зоммер,– прервал его Пуласки. – Так ее назвали. Возможно, она приехала с Украины. Мы до сих пор не знаем, кем она была на самом деле.

– Была? – врач взглянул на него. – Как она?

– Она и еще двое из тех подростков мертвы. Четвертая находится на грани жизни и смерти.

– О, господи. – Вобельcки на самом деле выглядел шокированным. – Дело будет возобновлено?

– Я пытаюсь сделать это. Поэтому я здесь. Что Вы помните?

Врач откинулся назад и закрыл глаза.

– Боже мой, прошло столько времени... дети были найдены с интервалом в несколько дней на расстоянии нескольких километров друг от друга в разных прибрежных деревнях Северного моря. Одного из детей даже привез какой-то рыбак на старой, разваливающейся повозке. Они были голыми, голодными, накачанными наркотиками, а на телах были следы ужасных побоев. Кто-то так сильно издевался над ними, что они были на грани смерти.– Вобельски открыл глаза. – До сих пор я только слышал о подобных случаях в прибрежных регионах Франции и Греции. Это было за несколько лет до этого. Но ни одно из этих дел так и не было раскрыто.

Пуласки сник.

– Криминальная полиция ничего не выяснила в свое время?

– Насколько я знаю, никто так и не выяснил, как дети попали на пляж. Полиция месяцами безрезультатно проверяла все прибрежные деревни. – Вобельски сделал глоток кофе. – Я помню только то, что дети почти одновременно стали сиротами, а вскоре и вовсе куда-то пропали на несколько месяцев... а потом вдруг объявились на пляже. Не ориентирующиеся в пространстве, с нарушенной психикой и вообще, скорее мертвые, чем живые. По крайней мере, так было написано в газете.

– Что нибудь еще?

– Боюсь, что нет. – Врач покачал головой. – Газеты еще несколько недель писали об этом, но заголовки все время были одинаковыми: "Четверо сирот и неизвестный беспризорник..."

– Погодите! – Пуласки выпрямился на стуле. – Что Вы только что сказали?

Вобельски также выпрямился.

– Да, точно, я вспомнил. Их было не четверо.

У Пуласки участился пульс.

– Был пятый ребенок?

  Глава 28

– Она была здесь? – повторила Эвелин и непроизвольно вцепилась в подлокотник дивана. У нее вдруг возникло ощущение, что она сидит не в ржавом жилом вагончике, а в камбузе корабля. Все вокруг кружилось перед глазами.

– Примерно два месяца назад, – ответил Смолле.

– Как она выглядела?

На лице бывшего капитана промелькнула грустная улыбка.

– Красивая. Изящное лицо, веселая натура, словно никогда не знавшая бед.

Эвелин быстро открыла сумочку и вытащила фоторобот и снимок с камеры банкомата.

– Это она?

Смолле взял фотографию и держа ее на расстоянии, посмотрел на девушку в платье на бретельках.

 – Вне всяких сомнений.

– На обеих фотографиях?

Взглянув на фоторобот, Смолле кивнул.

 – Это Лиза.

– Лиза! – наконец-то это лицо обрело имя! – Чего она от Вас хотела?

– А Вы не догадываетесь? – нижняя губа Смолле дрожала. – Однажды ночью она постучала в дверь вагончика. Была полуголой и насквозь промокшей. Шел дождь, также, как сегодня. Я дал ей поесть и выпить. Она сидела, завернувшись в одеяло – как Вы – и была бледной как морская пена. Выглядела невероятно худой и хрупкой, но располагала к себе. Правда, от ее взгляда у меня бежали мурашки по спине. Она знала мое имя, и я догадывался, что девушка не случайно постучала в мою дверь.

Разветвленная молния вспыхнула над морем. Эвелин прямо-таки чувствовала электричество в воздухе.

Смолле тоже смотрел в окно.

– Увидев мою обожженную руку, она на мгновение вздрогнула и дернулась назад. И тогда я понял, откуда она меня знала. В тоже мгновение игра в прятки закончилась. Она лишь сказала: – «Фридберг». И задала всего один вопрос: – Кто организовал круиз?

– Хокинсон, – выпалила Эвелин.

Смолле кивнул.

– Эдвард Хокинсон. В то же мгновение она исчезла за дверью. Я побежал за ней, но потерял из виду в дожде... после этого я не видел девушку и ничего не слышал о ней. – Смолле посмотрел на Эвелин. – О чем Вы думаете?

Она покачала головой.

– Не важно.

Эвелин пришло в голову дело о подушке безопасности. Она подумала о Пранге. Он погиб два месяца назад в Альпах в районе города Берхтесгаден. Возможно, в ту ночь Смолле сдвинул дело с мертвой точки. Но почему именно в это время? Десять лет спустя?

– Вам нехорошо? – спросил Смолле, с волнением в голосе.

– Я была готова ко всему, но только не к такому.

Голос Смолле стал тише.

– Вот уже десять лет я ни с кем не разговаривал о событиях той ночи. Я месяцами просматривал все газеты в поисках одной единственной новости на эту тему, но дюны так до сих пор и не раскрыли секрет мальчика. Я бы все рассказал, если бы полиция допросила меня о происшедшем. Но этого так и не произошло. А в газете было написано только о девочке. Что она попала в клинику, а потом ее следы затерялись как песок в дюнах. – Он кашлянул. – Спасибо, что выслушали.

Это прозвучало так, словно он только что исповедался о своей жизни.

Смолле поднялся, отодвинул занавеску, закрывавшую гостиную и подошел к шведской печи. Поленья догорели, пламя почти погасло. Он открыл дверь и подкинул в печь новых дров. После чего снова сел на диван рядом с Эвелин.

– Почему Вы хотели покончить жизнь самоубийством в десять лет?

Эвелин поначалу не расслышала вопрос. Ее мысли были слишком сильно поглощены рассказом Смолле. Но вдруг она вздрогнула и повернулась к нему.

– Что?

Вместо того, чтобы повторить вопрос, он осторожно, почти нежно взял ее руку. Эвелин не стала противиться и даже не вздрогнула, когда он поднял вверх рукав ее пуловера, обнажив шрам на запястье. Он тянулся поперек руки и был едва заметен. Тогда она почти ничего об этом не знала. Нажми Эвелин осколком стекла посильнее на артерию, она бы уже здесь, наверное, не сидела.

– Вы пережили нечто подобное? – предположил Смолле.

Она покачала головой, но как -то слишком уж сильно. Да и имело ли смысл лгать?

– Вижу по Вашему взгляду. – Он отпустил ее руку. – Вы не обязаны говорить, если не хотите.

Возможно, она даже этого хотела.

 – Какой-то мужчина на моих глазах затащил мою восьмилетнюю сестру на заднее сиденье автофургона. – Она до сих пор видела перед собой коренастого парня, словно это случилось вчера. – На школьной парковке никто ничего не заметил. Он держал ее за руку и сказал, что сделает ей больно, если я тоже не сяду к нему в машину. Если бы я тогда убежала, все было бы по-другому, но я слишком боялась за сестру. – Эвелин прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать слезы и почувствовала на плече руку Смолле. – Так что я тоже забралась в фургон. Он закрыл дверь, связал нам ноги и завязал руки за спиной. Потом он заклеил ей рот. Для меня скотча у него не хватило, поэтому он натянул мне на голову вонючий мешок. Я не издала ни звука. Лишь когда он завел мотор, я хотела громко закричать и позвать на помощь, но музыка в машине заглушала все остальные звуки. На парковке стояло столько людей. Я до сих пор не знаю, почему никто ничего не заметил.

Эвелин вытерла слезы, текущие по щекам. От удара грома у нее внутри все похолодело. Ветер непрерывно хлестал дождем по стеклу. Это случилось в то же время года... Только началась школа... и также была гроза. В тот день она впервые ощутила горячее щекотание в желудке – как спазм, от которого сжимались все органы. Она слишком много рассказала о своем прошлом, поэтому Смолле ничего не узнает об охотничьей избушке в лесу и сыром подвале. Только Патрик знал эти подробности.

Мысли Эвелин прервал звонок сотового. Дрожащими руками она взяла телефон. Цифры на дисплее расплывались, и она вытерла слезы. На часах было 23:56. Высветился номер Патрика. Почему он звонит так поздно?

– Алло.

– Привет, я тебя разбудил? – прошептал он. Видимо он тоже был не в лучшем настроении.

– Нет, все в порядке. – Краем глаза Эвелин увидела, как Смолле встал и пошел к печке.

– У тебя какой-то невеселый голос.

– Все нормально. Что случилось? – она кашлянула.

– Ты же послала мне факсом этот список.

Список пассажиров из папки. У нее было такое чувство, что с тех пор как она посетила рабочий кабинет Хокиносна прошла целая вечность.

– И что с ним?

Скрипнул шарнир печной двери. Эвелин слышала, как Смолле перемешал кочергой угли. Поток воздуха раздул огонь, и дерево начало похрустывать.

– Я проверил несколько имен. Люди из списка – это врачи, политики, чиновники и правозащитники. Я собрал довольно пикантный материал...

Вдруг вагончик качнуло. Задрожал потолок, а чайные кружки затанцевали по столу. У Эвелин бешено заколотилось сердце.

– Эвелин... Эвелин?

Она уронила телефон. Он упал на пол, где-то между кухонными шкафами. Голос Патрика звучал теперь вдалеке.

Эвелин огляделась, словно загнанная в угол. И тут она услышала потрескивание веревки.

Она не заметила, что Смолле задернул занавеску. За ней вырисовывался покачивающийся туда-сюда силуэт. А из под занавески выглядывали колени Смолле, волочившиеся по полу.

Глава 29

Пуласки и главный врач обыскивали уже третье подвальное помещение. Просмотрев документы из реанимации, они решили попытать счастья с бумагами из хирургии. В этом архиве их тоже окружали десятки ящиков. С потолка свисала голая лампочка, такая пыльная, что в помещении был приглушенный свет, из-за чего оно напоминало архив ляйпцигского полицейского участка. Не удивительно, что Вобельски решил заняться этой комнатой в последнюю очередь.

Пуласки восхищался терпением доктора, у которого постоянно пищал пейджер. Каждый раз он сразу перезванивал с сотового и просил своих людей подождать, так как в данный момент был занят.

– Там, наверху,– сказал он после очередного звонка, затем встал на цыпочки и вытащил с полки коробку. – Ну, вот и нашли – август 1998 года.

Вобельски поставил коробку на пол.

– Через год все данные были переведены на новую компьютерную систему, непосредственно перед новым тысячелетием. Можете себе представить? Это безумие! Ничего не работало. А потом никто не удосужился оцифровать старые бумаги. Пришло время сфотографировать этот хлам на микрофишу.

Вобельски снял крышку, пролистал документы, и вытащив нужную папку, сдул пыль с обложки.

– Леся Прокопович, – прочитал он вслух.

Пуласки опустил напряженные плечи.

– Нашли.

 После этого они еще нашли документы Мартина Хорнера, Себастиана Земмельшлегера и незнакомой девушки с веснушками, которую терапевты Маркклееберга спустя восемнадцать месяцев после лечения назвали Наташа Зоммер.

– Вот документы пятого ребенка.

Вобельски вытащил еще одну папку.

– Точно, теперь я вспомнил. Нежная, хрупкая девочка с длинными светлыми волосами, похожая на ангела.

Пуласки стер пыль с титульного листа.

На нем было написано Лиза Гурдиев.

Если врач правильно помнил о тех событиях, Лиза была одним из четырех детей-сирот.

Вобельски водил пальцем по строчкам медицинского заключения.

– Она чуть не умерла от передозировки героина. К счастью, в ту ночь дежурил токсиколог, который ввел ей антидот, чтобы вывести яд из организма.

Пуласки рассматривал фотографию десятилетней девочки. У нее были сильные кровоподтеки под глазами, на щеках и шее.

– Могу я оставить себе эту фотографию?

Вобельски сделал несчастное лицо.

– Вы же знаете, без ордера на обыск и освобождения от обязанности хранить врачебную тайну, мне нельзя находиться здесь внизу, вместе с Bами.

– Я ценю это. – Пуласки кашлянул. – Но если девочка еще жива, то, возможно, ее жизнь в опасности. Вы можете, хотя бы выяснить, куда ее отправили после лечения?

– Это возможно.

Врач нашел рекомендательное письмо, к которому был прикреплен протокол передачи.

 – Ее перевели в психиатрическую больницу Оксенцоль. Коллеги в Гамбурге наверняка смогут Вам помочь в дальнейших поисках.

– Насколько велика вероятность, что она все еще там?

Врач пожал плечами.

– Зависит от тяжести ее психологической травмы и того, насколько быстро подействовала терапия.

Пуласки посмотрел на часы. В это время он никого не застанет в больнице, было уже около трех часов утра. Но если он выедет прямо сейчас, то с рассветом будет там.

Если Лиза все еще жила в Гамбурге, нужно было вовремя найти ее, прежде чем до нее доберется седовласый.