Текст книги "Самый далекий берег"

Автор книги: Анатолий Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Ты к Гитлеру обратись, пусть выделит для тебя противника.

Войновский покрутил ручку телефонного аппарата. Трубка сухо трещала. Маяк не отвечал.

– Плохая видимость, – негромко сказал Шмелев. Он сцепил пальцы рук и положил на них подбородок.

– Маяк, почему не отвечаешь? Доложи, что видишь на озере. Лодки не видишь?.. Как кто спрашивает? Капитан спрашивает... Он и так знает, что плохая видимость. Надо смотреть лучше – тогда увидишь. Ясно?

Солдаты в соседней комнате замолчали и слушали, как Войновский говорит с маяком.

– Подожди минуту. – Войновский отставил трубку от уха и посмотрел на Шмелева. – Будете говорить с маяком, товарищ капитан?

Шмелев ничего не ответил. Подбородок его соскользнул с руки, голова скатилась набок. Он спал.

– Значит, так, – тихо сказал Войновский в трубку. – Приказано усилить наблюдение. Ясно? – Он положил трубку, вышел в первую комнату и прикрыл за собой дверь.

– Заснул, – сказал он.

– Теперь уж не дождаться, товарищ лейтенант, – сказал Маслюк, доставая из кармана кисет. – Из этого Устрикова еще никто не возвращался.

– Сначала Куц, теперь капитан, – сказал Войновский. – Если что – я буду на берегу.

Метрах в ста от берега сквозь падающий снег была видна вода, она двигалась и колебалась, а между ней и берегом широкой полосой снег лежал прямо на воде. Войновский спустился вниз и осторожно ступил на снег. Лед легко выдержал его. Войновский остановился, пораженный, потом сделал несколько шагов, разбежался и покатился по льду, оставляя за собой темную гладкую полосу – лед под снегом был гладкий и почти прозрачный. Войновский катился по льду, забавляясь и не подозревая о том, что он первым покидает этот опостылевший берег. Лед сухо затрещал под ногами, Войновский остановился, постоял, потом снова разбежался и покатился к берегу.

Солдаты в избе курили.

– Вот поставят нас на лыжи и скажут: иди, – говорил Молочков. – Еще в запасном полку сказывали: наступление скоро откроют.

– А мы специально тебя дожидались, – сказал Стайкин и показал Молочкову гримасу. – Эх ты, мастер лыжного спорта!

Солдаты засмеялись.

– Тише вы, – сказал Джабаров. – Капитан спит.

– Гиблое место это Устриково, – оказал Маслюк. – Не хотел бы я туда идти.

– Старший сержант, расскажи что-нибудь веселенькое.

– Предварительные заказы принимаются только по телефону.

– Расскажи про Шестакова. Как он наряд от старшины получил.

– Про топор?

– Давай про топор.

Солдаты усаживались поудобнее, готовясь слушать. Стайкин потянулся, громко зевнул и лег на нары.

– Давай. Что же ты? – попросил Молочков.

– Не хочется, – сказал Стайкин. – Скучно что-то.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НО ЭТОТ ШАР НАД ЛЬДОМ ЖЕСТОК И КРАСЕН,

КАК ГНЕВ, КАК МЕСТЬ, КАК КРОВЬ.

А. БЛОК

глава I

Батальоны выходили на лед Елань-озера ровно в полночь, как было намечено по графику. Где-то за облаками висела невидимая луна, остатки рассеиваемого ею света просачивались сквозь слой облаков на землю, и снег отражал их. Черная ночь становилась темно-серой: фигуры людей в маскировочных халатах казались темно-серыми, и черные стволы автоматов тоже были темно-серыми – плотная темно-серая масса стлалась вокруг. Впрочем, и луна учитывалась графиком, и было точно известно, что через пять с половиной часов, когда батальоны будут подходить к вражескому берегу, луна уйдет за линию горизонта, и тогда в нужный момент придет абсолютная темнота.

Батальоны выходили к Елань-Озеру по замерзшему извилистому руслу Словать-реки, будто живая река мерно лилась меж берегов к озеру, а под ногами людей, подо льдом туда же бежала холодная вода и тоже вливалась в холодное озеро.

Шмелев увидел впереди глубокое пространство и оглянулся. Позади был виден изгиб колонны, темно-серые фигуры людей и темно-серый берег, уходящий в темноту. Шмелев поднял руку и сказал вполголоса: «Стой!» Команда повторилась, пошла, затихая, вдоль колонны, и было слышно, как не сразу останавливается вытянувшаяся колонна и затихают звуки движения.

Из мглы возникла высокая тень – перед Шмелевым вырос человек в кубанке и в полушубке.

– Старший колонны? К генералу. – Человек в кубанке повернулся и побежал к берегу.

У подножия маяка плотно стояла группа людей в коротких бараньих полушубках. Они были без маскировочных халатов, и это отличало их от всех остальных, кто находился на берегу в эту глухую ночь. Один из них, в высокой, заломленной назад папахе, стоял в центре группы. Шмелев остановился и доложил, что первый батальон вышел на исходный рубеж.

– Вот и дождались, Шмелев, – сказал командующий, папаха закачалась в серой мгле.

– Дождались, товарищ генерал. Назад дороги нет.

– Только вперед, – живо сказал Игорь Владимирович. – Надеюсь, я дождусь к утру хорошие известий. Что вы перерезали дорогу и сидите на ней. – Папаха снова задвигалась в темноте. – Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ генерал. Солдат должен знать, на что он идет.

– Прекрасно сказано, капитан. – Игорь Владимирович сделал шаг вперед и оказался совсем близко со Шмелевым. – А генерал, со своей стороны, знает, на что он посылает вас, можете не сомневаться в этом. Вы понимаете – сейчас я не могу сказать всего. Вы узнаете свою задачу, когда выполните ее.

– Игорь Владимирович, – сказал человек, стоявший рядом с командующим, – вы не забыли?

– Да, Шмелев, – сказал командующий. – Полковник Славин пойдет с вами.

– Товарищ генерал, – быстро сказал Шмелев, – разрешите доложить. Первый батальон полностью укомплектован командирами. – Шмелев сам удивился тому, какой у него холодный и ровный голос, хотя внутри у него все задрожало.

В группе вокруг командующего произошло движение. Игорь Владимирович сделал шаг назад.

– Командир бригады болен и не может пойти с вами. Полковник Славин будет моим представителем. Ему не нужны вакантные должности.

– Товарищ генерал-лейтенант, – сказал Шмелев, – разрешите в таком случае сдать батальон полковнику Славину и остаться на берегу.

– Вы понимаете, капитан, о чем просите?

– Понимаю, товарищ генерал. И прошу вас понять меня.

– Хорошо, – медленно сказал Игорь Владимирович. – Я надеюсь, вы до конца понимаете это. Идите, капитан.

Шмелев отдал честь и быстро побежал по тропинке. Он услышал, что кто-то бежит за ним, и прибавил шагу.

– Капитан, постойте. Товарищ капитан!..

Шмелев остановился. Человек набежал на него и встал, тяжело дыша. Он был почти на голову выше Шмелева.

– Командир дивизиона аэросаней капитан Дерябин Семен Петрович, – быстро говорил высокий. – Прибыл в ваше распоряжение для совместных действий по форсированию озера.

Высокий шагал за Шмелевым по узкой тропинке. Он был во всем кожаном и в сапогах; снег громко скрипел под его ногами. Шмелев покосился на высокого:

– Как же вы влезете в свою машину?

– Показать? – он перегнулся пополам. Ноги его взлетели вверх и закачались над головой Шмелева, потом мелькнули в воздухе, и он снова стал высоким. – Нравится? – спросил Дерябин.

– Цирк на льду, – сказал Шмелев и пошел по тропинке.

В голове колонны капитан Рязанцев неторопливо расхаживал перед небольшим строем, объясняя политрукам и комсоргам рот значение предстоящей боевой операции. Шмелев обогнул строй. Дерябин скрипел позади сапогами.

– Прошу. – Шмелев лег на снег у ящика с гранатами.

Дерябин лег лицом к нему. Джабаров воткнул между ними колышек и набросил сверху брезентовую плащ-палатку.

Шмелев зажег фонарик, осветив крышку ящика и лицо Дерябина – длинное, с острым лисьим носом и узкими скулами. На голове у него кожаный шлем, лицо от этого казалось еще более длинным и лисьим.

Они разложили карты, и Шмелев стал объяснять задачу. Высокий кивал головой, тыкал в карту острым носом и делал пометки карандашом.

– Где вы, мародеры? – Край палатки задрался, и под брезентом показалось румяное лицо Клюева.

Щурясь от света, Клюев лег рядом со Шмелевым и задышал ему в лицо.

– Зачем полез в драку? Чем тебе Славин помешал?

– Красив уж очень. Не люблю красавчиков.

– Пошел бы с нами. С нас меньше спроса.

– То-то и оно-то. – Шмелев показал карандашом на карту. – Продолжим?

– А смело вы, товарищ капитан. Я бы не решился. – Дерябин с уважением посмотрел на Шмелева.

– Сколько у тебя саней? – спросил Клюев.

– У меня саней нет, – ответил высокий. – У меня машины-аэросани.

– Сколько? – спросил Шмелев. – Быстро!

– Двенадцать машин сосредоточены в устье Словати, в хвосте колонны.

– Пойдут с нами? – спросил Клюев.

– Что вы, товарищ майор? Я же вас сразу разоблачу. Меня же за четыре километра слышно. Я вступлю с началом боя.

– По шесть штук на брата, – сказал Клюев. – Жить можно.

– Сколько раненых берете за один рейс?

– Четыре человека в кузове. И трое стоя на лыжах – если легкораненые. – Высокий подул на пальцы, согревая их.

– Не густо, – заметил Клюев.

– Скорость? – спросил Шмелев.

– До восьмидесяти.

– Боеприпасы будете разгружать в квадрате сорок семь – двадцать три, – сказал Шмелев.

– Сорок семь – двадцать три. Понятно. – Высокий клюнул носом карту. – Я вам за сорок восемь часов переброшу пятьсот тонн грузов. У меня график.

– Почему за сорок восемь часов? – спросил Клюев. – А потом?

– Как? – удивился высокий. – Разве вы не знаете?

– Что мы не знаем? Быстро! – Шмелев наставил фонарь в лицо высокому, и тот снова заморгал глазами.

– Не могу знать, товарищ капитан. У меня график всего на сорок восемь часов, а потом сказано – ждать дальнейших распоряжений. А что будет с вами, не знаю. Не верите?

– Ладно, иди, – сказал Шмелев и опустил фонарик.

Высокий задом выполз из-под брезента, и было слышно, как сапоги его часто заскрипели по снегу.

Джабаров сдернул с колышка плащ-палатку и зашуршал ею в стороне. Шмелев подождал, пока глаза привыкнут к серой мгле, и поднялся.

Торопливым деловым шагом подошел Рязанцев.

– Провел инструктаж, – сказал он. – Время.

– На большом привале сойдемся, – сказал Клюев.

– Хорошо, – раздельно сказал Шмелев. – Все очень хорошо. Выхожу на лед.

А та дорога в лес вела. Старый, заброшенный помещичий дом стоял на берегу озера. Озеро крошечное, с густой черной водой, а кругом – нехоженый бор. Дом подлатали, подкрасили и присылали туда на две недели офицеров, отличившихся в боях, чтобы они были там как дома и как следует отдыхали от войны. Проклятый дом, недаром я не хотел ехать туда, но полковник сказал «шагом марш», я повернулся кругом и поехал. Неприятности пошли в первый же день. Там была палатка с пивом, совсем такая, как где-нибудь на Садовой, три пятнадцать кружка, и я так накачался, что свет стал не мил. А мой сосед капитан-мингрелец до двух часов где-то шлялся, потом явился и стал причитать, как баба: «Проклятый дом! Зачем я только приехал в этот распроклятый дом. И как я теперь к себе уеду? Погоди, ты тоже скоро узнаешь, что это за дом». Завалился на койку и давай ныть: «Я два года в окопах сидел, пять раз в атаку ходил, а в таком проклятом доме ни разу не был». Утром, слава богу, он уехал, его койку занял лейтенант из разведки; мы валялись на чистых простынях, ели три раза в день горячее, а вечером пили пиво и смотрели кино. В доме отдыха была затейница Маруся, она заставляла нас играть в разные игры и делала с нами все, что хотела, потому что мы не знали, куда деваться от безделья, и все тайком были влюблены в Марусю. Она выбрала молоденького лейтенанта – и ноль внимания на остальных, а мы смотрели кино и пили пиво – не жизнь, а масленица. Потом вдруг перевалило за половину, и тут-то я вспомнил мингрельца и стал считать дни. Марусины игры осточертели, а конец все ближе. Хоть вешайся, как подумаешь, что придется возвращаться обратно. Недаром я не хотел ехать сюда, в этот проклятый дом. А там был директор, толстый такой, в очках, тоже сволочь порядочная. Мы уже собрали мешки и пошли, он вышел за нами на крыльцо и кричал вслед: «До свиданья, товарищи. Крепче бейте фашистских гадов, гоните их с нашей родной земли и скорее возвращайтесь с победой». И ручкой помахал на прощанье. Мы пошли на дорогу ловить машины – и никто не набил морду этой сволочи, хоть плачь. Долго не мог забыть этого дома, целый год мерещился в окопах.

глава II

Берега Словати незаметно разошлись в стороны, и справа и слева почувствовалось такое же безбрежное смутное пространство, какое было впереди. В правую щеку дохнуло ровным несильным ветром, дорога стала крепче и жестче. Батальон вышел на лед и начал вытягиваться в походную колонну.

Шмелев оглянулся. Высокий силуэт маяка растаял во мгле – русская земля закрылась темнотою, под ногами уже не земля, а лед, и кругом мгла, смутная и тяжелая, а еще дальше, за этой незнаемой мглой лежит чужой далекий берег, который нужно завоевать, отдать за него много человеческих жизней, чтобы он перестал быть чужим.

Рота за ротой вытягивались в линию. Головной отряд уже прошел около километра, а замыкающие только выходили на лед, и за первым батальоном начинал выходить второй.

Солдаты сходили на лед с тревогой и удивлением. Им было непонятно и странно, как можно было идти в таком множестве по тонкой пленке замерзшей воды. Десять метров воды было под ногами солдат, и одно это делало необычным все остальное. Но то, что солдаты не решились бы сделать в одиночку, они делали сообща, объединенные приказом. Они прошли километр, второй, третий – и ничего не случилось. Лед был толстый, пупырчатый, крепкий. Он прочно держал идущих. С каждым километром солдаты шли уверенней и спокойней, забыв все прежние страхи и не думая, не ведая о том, что через несколько часов лед заходит под ногами, разверзнется, а вода забурлит, вспыхнет огнем, и тогда солдаты узнают, как тяжело бывает, когда под ногами нет земли, но, как водится на войне, солдаты обо всем узнают последними.

Уже оба батальона вытянулись в походную колонну – прямую как стрела на штабной карте. И там, где было острие этой стрелы, шагал капитан Шмелев. Он двигался навстречу серой мгле, раздвигая ее движением своего тела, и по глухому шороху льда, по осторожному лязгу железа чувствовал за собой движение сотен людей, которые шли по льду, зная, что он впереди.

Солдаты второй роты шли в середине батальонной колонны, а взвод Войновского двигался в середине роты. Войновский шагал сбоку. Солдатские мешки торчали под маскировочными халатами, и широкие горбатые спины мерно качались в такт шагам.

Войновский узнал Шестакова, ускорил шаг и вошел в колонну. Шестаков поправлял вещевой мешок, осторожно двигая спиной и вывернутыми назад руками.

– Звякает, – сказал он. – Переложу на привале.

Кругом была тугая мгла, и, если долго всматриваться в нее, начинало казаться, что там, в серой глубине, что-то шевелится и ворочается. И вдруг Войновский увидел темный продолговатый шар, быстро катившийся по льду. Шар подкатился к Шестакову и стал прыгать, издавая скулящие звуки.

Шестаков поймал прыгающий шар и, оглядываясь по сторонам, быстро спрятал его за пазуху.

– Как же он нашел нас? – удивился Войновский.

Ганс скулил и шевелился под халатом.

– Что такое? Откуда? – Комягин набежал сзади на Шестакова, протянул руку и тотчас отдернул ее, услышав рычание, которое исходило из груди Шестакова.

– Не бойтесь, товарищ лейтенант. Гансик это. Нагнал нас.

– Пять минут сроку, – свистящим шепотом сказал Комягин. – Лейтенант Войновский, вы слышите? Убрать!

– Конечно, Борис, конечно, мы сделаем. Не беспокойся, я понимаю, мы сделаем... Надо что-то предпринять, – Войновский обернулся.

Солдаты молча шагали, опустив головы, и не смотрели на Войновского. Ганс перестал скулить и неслышно сидел за пазухой.

– Товарищ лейтенант, – быстро сказал Шестаков, – отпустите меня.

– Куда?

– С Гансом. На маяк. Мы ведь еще недалеко ушли, товарищ лейтенант. Я быстро обернусь. Привяжу там – и обратно.

– А мешок ко мне на волокушу положишь, – сказал Маслюк; он шагал впереди Шестакова, за волокушей.

– Хорошо, – сказал Войновский. – Только, пожалуйста, нигде не задерживайтесь.

– Я мигом обернусь. Привяжу на ремешок – и обратно. Я на большом привале вас догоню, – торопливо говорил Шестаков, вытягивая свободной рукой мешок из-под халата. Маслюк взял мешок, и Шестаков выбежал из колонны.

– Собака могла нас демаскировать, – сказал Войновский.

Ему никто не ответил.

Сергей Шмелев молча шагал в темноту. Он шел не спеша и ровно, зная и чувствуя, что не сможет уже остановиться, потому что за ним шли другие, тысячи и миллионы – все поколения людей, прошедшие и будущие, которые уже покинули землю, которые еще придут на землю, – шли рядом с ним в серую мглу, и ничто не могло остановить их. Еще один шаг в темноту, еще один шаг... Сколько шагов осталось на долю каждого? И где та черта? У каждого своя или одна на всех?

глава III

– Так и пойдем теперь до самого Берлина, – сказал Стайкин, усаживаясь поудобнее на льду.

– Главное – направление иметь, – сказал Маслюк, – куда идешь, вперед или назад. Вот когда в сорок первом от Берлина шли, тогда страшно было. А теперь чего же бояться – на Берлин.

– А что, братцы, – удивленно сказал Ивахин, солдат из недавнего пополнения, – если Гитлер вдруг сюда, на наш фронт, приехал и мы его накроем?

– Он в Берлине под землей сидит.

– Ничего, мы его в Берлине достанем.

– А он в Америку сбежит.

– И в Америке достанем. От нас не убежит.

– Сила большая, братцы, двинулась. Третьего дня со старшиной в тылы ездили. Войска в лесу стоит видимо-невидимо. За нами, верно, пойдут.

– А может, и сбоку нас.

– Без нас разберутся. Солдату знать не положено.

– Братцы, старшина идет.

– Пламенный привет с неизвестного направления. – В темноте было видно, как Стайкин поднял руку, приветствуя старшину. – Можно считать нашу обширную винно-гастрономическую программу раскупоренной.

Солдаты сдержанно засмеялись, осматриваясь по сторонам и вглядываясь в темноту.

Был большой привал, последний перед боем, и старшина Кашаров раздавал водку и гуляш. Солдаты сидели и полулежали на льду в разных позах, почти невидимые в темноте: луна ушла за горизонт, серая мгла сгустилась и стала черной.

Волокуша, с которой пришел старшина, заскрипела и остановилась. Было слышно, как старшина откинул крышку термоса, тягучий запах вареного мяса разлился в воздухе. Солдаты задвигались, доставая котелки и ложки. Старшина раскрыл второй термос, стал черпать кружкой и по очереди протягивал кружку солдатам, выкликая их по фамилиям. Солдаты, крякая, пили из кружки и протягивали котелки за гуляшом. Помощник старшины раздавал гуляш.

– Севастьянов! – выкрикнул старшина.

– Благодарю вас, товарищ старшина, – ответил голос из темноты. – Передайте, пожалуйста мою порцию сержанту Маслюку.

– За твое здоровье, учитель, – сказал Маслюк.

– Шестаков! Где Шестаков? – кричал старшина. – Опять что-нибудь выкинул?

– Он у нас собаководом стал, – засмеялся кто-то.

– Я здесь, товарищ старшина. Не забудь меня. – Шестаков быстро подполз на коленях к термосу и сел на лед, вытянув ноги. В темноте было слышно его частое дыхание.

– Где бродишь?

– Я тут, товарищ старшина. Все время тут присутствовал. По нужде только отходил.

– Не путайся под ногами. Получил и – отходи.

– Спасибо, товарищ старшина. Будьте все здоровеньки, товарищи бойцы. – Шестаков неторопливо выпил и крякнул.

– Привязали? – тихо спросил Севастьянов.

– В сарае привязал. У нар. Я в избу-то не пошел, там генерал сидит, по радио разговаривает А в сарае связисты остановились. Я у них и привязал. Хлеба кусочек ему оставил.

– Что же ты к генералу не зашел? – спросил Стайкин. – Посоветовался бы с ним...

– Спешил, – сказал Шестаков.

Старшина кончил раздавать водку. Было слышно, как волокуша заскрипела на льду, двигаясь вдоль колонны. Солдаты прятали котелки по мешкам, перекладывали оружие, негромко переговаривались меж собой.

– Шестаков, – сказал вдруг Стайкин, – вот ты везучий, две войны прожил. А ответь мне – смертники пошел бы?

Перед боем не принято говорить о смерти. Солдаты замолчали, удивленные вопросом и чувству я, что Стайкин задал его неспроста. Волокуша с термосами перестала скрипеть в отдалении. Стало тихо.

– Какие смертники? – спросил Шестаков.

– Самые обыкновенные. Как у самураев, слыхал? Он, значит, записывается в смертники и клятву дает – идти в подводной лодке на американцев. А ему за это дают миллион и баб сколько хочешь. Но времени – в обрез: всего три месяца. Ешь, пей, гуляй – миллион в кармане. Три месяца живешь, а потом пожалте бриться – прямым курсом в Америку.

Солдаты задвигались, подползая ближе к Стайкину. Кто-то звякнул котелком, и на него сердито зашикали.

– А надежда есть? – спросил Шестаков.

– Вернуться? Никакой. Три месяца прожил, как франт, миллион в трубу – и прощай, мама. Взрываешься вместе с Америкой.

– Ты это сам придумал или читал где? – спросил Шестаков, поправляя под собой мешок.

– Такие смертники в японской армии называются камикадзе, – сказал из темноты Севастьянов. – Подвиги камикадзе воспеваются в легендах, душа его после смерти зачисляется в рай, а жена и дети, оставшиеся на грешной земле, получают поместье, дворянское звание и пожизненную пенсию.

– Вот видишь, – заметил Стайкин. – Умный человек подтверждает.

– Так, понятно, – сказал Шестаков, подумав. – Нет, не пошел бы. Очень интересно, не пошел бы.

– Ну и дурак, – сказал Стайкин. – Не хочешь за миллион, задаром убьют.

– Убьют не убьют, а надежда есть. Может, и выживу.

– За смерть-то и нашим вдовам заплатят, – сказал Ивахин.

Из темноты подул ветер, и солдаты стали поворачиваться, подставляя ветру спины и загораживая друг друга своими телами. Шестаков пообещал к утру мороз, и ветер показался солдатам еще более холодным, несмотря на выпитую водку.

– Скоро ли пойдем, братцы? На ходу не так зябко.

– Привал сорок минут.

– А я пошел бы, – сказал Стайкин.

– Куда? – спросил Шестаков.

– В смертники.

– И как бы ты с миллионом распорядился? – быстро спросил Шестаков. – На что тебе столько денег? Лишние деньги – лишняя забота.

– У меня все разработано. – Стайкин хлопнул ладонью по колену. – Вот зовет меня к себе комиссар и говорит: «Ну как, товарищ старший сержант Стайкин, пойдете в смертники?» – «Пишите, товарищ комиссар, я согласен». – «Спасибо, товарищ Стайкин, я знал, что вы бесстрашный воин. Вот я ефрейтору Шестакову предлагал. И сержанту Маслюку. Отказались, представьте. Темные люди, цену жизни не понимают. А вы, товарищ Стайкин, человек с понятием. Пишу вас под номером первым». И тотчас меня на самолет – в Москву на обучение. И миллион в зубы. Скинул я свой маскхалат бэу^[2], нарядился как фраер – галстук нацепил, брюки-клеш, сорок сантиметров. И миллиончик в кармане. Брожу по «Гранд-отелям» и «Метрополям» – до войны бывал, порядки знаю. У меня в пяти ресторанах столики заказаны, лучшие места, у эстрады. Приду не приду, а стол мой должен стоять в ожидании. Накрыто все как полагается – с коньяком и ананасами. И табличка: «Стол занят». Всюду меня ждут, чаевые подбирают. Шампанское – рекой; я пью, гуляю. Нанял лично этого самого, рыжего, который о любви и дружбе поет. Он передо мной изображает под гитару: «Когда простым и теплым взором...» А кругом девочки, пальчики оближешь. Я только мигну, и она со мной удаляется. А какая у меня постель – мечта с балдахином. И на этой постели они меня любят в лучшем виде. Ох и любят – им ведь тоже интересно с будущим мертвецом переспать, хотя я держусь в секрете и только намекаю. За неделю сто тысяч прожил – часы, чулочки, рубашечки шелковые. Ну, в Большой театр, разумеется, хожу – для общего развития. Опера Бизе «Кармен». А потом эта Кармен поет мне персональную арию. Принимаем с ней ванну из шампанского в апартаментах. Вот это жизнь! И вот наступает торжественный момент, натягиваю снова свой маскхалатик бэу, сажают меня в самолет, и получаю я курс на самую что ни на есть наиважнейшую цель и взрываюсь вместе с нею. Хоть будет о чем вспомнить за минуту до смерти. Тут третий год ишачишь без выходных в три смены, и все время над тобой смерть висит. А там все рассчитано по графику: погулял, округлил миллиончик – и расплачивайся. Один раз за все. Прощай, мама, прощай, любимая Маруся. Не забывайте вашего Эдуарда.

Солдаты слушали Стайкина, пересмеиваясь, вставляя соленые словечки и шуточки, но, когда Стайкин закончил, никто не смеялся. Все сидели молча и задумчиво.

Впереди послышалась далекая команда; повторяясь, она приближалась и с каждым разом становилась явственней и громче:

– Приготовиться к движению!

Солдаты неторопливо поднимались, забрасывали на плечи вещевые мешки, подтягивали ремни.

Вражеский берег был теперь на расстоянии одного солдатского перехода, и в той стороне, где находилась голова колонны, низко над горизонтом время от времени поднимались разноцветные ленты ракет.

Борис Комягин и Юрий Войновский двигались навстречу колонне, возвращаясь с совещания, которое проводил капитан Шмелев на привале.

– Письмо сегодня получил, – сказал Войновский.

– Из Горького? От нее?

– Разумеется.

– Понятно, – сказал Комягин. – Письмо перед боем – хорошая примета.

Комягин остановился, пропуская колонну. В густой темноте ночи двигались по льду плоские черные тени. Они были расплывчатыми и неясными, цеплялись одна за другую, сливались в сплошную черную полосу, и казалось, внутри этой бесконечной черной полосы что-то колеблется, переливается, издавая протяжные скрипучие звуки.

– Что это? – Комягин сделал шаг в сторону колонны, и Войновский увидел, как из черной движущейся и колеблющейся полосы выделилась плоская тень, быстро прокатилась по льду, сломалась пополам и снова распрямилась.

– Шестаков, ко мне, – тихо позвал Комягин.

Шестаков подошел, прижимая руки к груди.

Комягин протянул в темноте руку и быстро отдернул ее, услышав рычание.

– Лейтенант Войновский, – злым свистящим шепотом говорил Комягин, – почему не выполнили мой личный приказ?

– Я бегал, товарищ лейтенант, бегал, – быстро говорил Шестаков, – а он опять, товарищ лейтенант...

– Это правда, Борис. Я отпускал Шестакова, и он отнес Ганса на маяк. Не понимаю, как он здесь оказался.

– Ремешок он перегрыз, товарищ лейтенант. Вот он, кончик. Перегрыз и прибежал. Не может он без нас.

– Лейтенант Войновский, приказываю немедленно убрать собаку. И без шума.

– Куда же ее теперь, Борис?

– Я вам не Борис, запомните это. Убрать – и точка. Хоть на луну, меня это не касается. Об исполнении доложите лично. – Комягин резко повернулся.

Шестаков стоял, поглаживая себя по груди, и растерянно вертел головой.

– Что же делать? – сказал Войновский.

Стайкин выбежал из колонны, наскочил на Шестакова и стал приплясывать вокруг него:

– Бравый ефрейтор, выполнил ответственное задание на «отлично». Поздравляю, товарищ ефрейтор!

– Что же делать? – повторил Войновский.

– Ничего не поделаешь, – сказал Стайкин. – Хана...

– Он же смирный, товарищ лейтенант, – говорил Шестаков, отступая от Стайкина. – Его же совсем не слышно.

– Да, – сказал Войновский, – теперь ничего не поделаешь.

Стайкин пошарил руками у пояса и подошел к Шестакову.

– Держи.

– Бога побойся, ирод, – Шестаков испуганно отдернул руку от финки. – Я не буду.

– Ничего не поделаешь, – снова сказал Войновский. – Придется вам, Стайкин.

– Зануда ты деревенская. – Стайкин выругался, просунул руку под халат Шестакова. Ганс тихо, доверчиво прильнул к Стайкину. Шестаков бессильно опустил руки. Стайкин судорожно глотнул воздух, прыжками помчался в темноту.

Они стояли, напряженно всматриваясь туда, куда убежал Стайкин, но там было тихо. Только за спиной слышались протяжный скрип волокуш и шарканье ног.

Стайкин появился из темноты, в руках у него ничего не было. Он подошел к Войновскому. Все трое быстро и молча зашагали вдоль колонны, догоняя своих.

– Пойду доложу Борису, – сказал Войновский и прибавил шагу.

глава IV

Батальоны продвигались в черной темноте, продолжая путь стрелы на карте, и уже недалеко оставалось до той точки, где стрела, круто повернув к югу, вонзалась в чужой берег. Однако на карте это расстояние было в тысячи раз короче.

Вражеский берег светился ракетами. Когда батальоны сделали поворот налево, развернулись в боевой порядок и пошли цепью, ракеты оказались и впереди, и справа, и слева – по всему берегу. Они быстро взлетали, повисали на мгновенье под низкими тучами и тяжело сползали вниз, просыпая искры, будто капли дождя сползали по запотевшему стеклу. Ракеты были пяти цветов: зеленые, красные, желтые, голубые и фиолетовые. Они загорались и падали, образуя на льду широкие разноцветные круги, которые быстро сжимались и пропадали, когда ракета достигала льда.

Шмелев вытащил ракетницу, вложил в нее красную ракету. Взвел курок и засунул ракетницу за пояс так, чтобы она не мешала при ходьбе и чтобы ее можно было сразу же взять в руку.

Он шел за цепью и считал вражеские ракеты. Каждую минуту поднималось в среднем четыре ракеты, и каждая ракета горела десять секунд. Двадцать секунд темноты оставалось на их долю. У немецких наблюдателей были две марки ракет. Одни – пяти цветов, обычные, а другие – более сильные и только желтые. Они поднимались выше и светили гораздо ярче. На десять обычных ракет приходилась одна желтая. Немцы бросали их из двух наблюдательных пунктов. А всего наблюдательных пунктов было десять. Это могло означать, что у противника насчитывалось всего десять взводов, три роты. Но у немцев, кроме того, был берег и сильные желтые ракеты, а солдаты шли по льду тонкой цепью. И под ногами солдат был лед.

Большая желтая ракета косо взлетела вверх и начала падать, обливая лед пустым ядовитым светом, и впереди на фоне этого света Шмелев увидел неясные темные силуэты, двигающиеся по льду. Ракета упала, силуэты исчезли, и темнота стала такой густой, что ее нельзя было передать никакой черной краской. «Хорошая темнота, – подумал Шмелев, – замечательная темнота».

Ракеты продолжали косо падать на лед, и, когда они падали, солдаты замирали на мгновение, а потом двигались дальше. Две ракеты упали на лед и погасли. Потом поднялись сразу четыре ракеты и следом еще одна, желтая. Свет от нее сильно разлился по льду, и Шмелев увидел, как солдаты впереди пригибаются и садятся на корточки. Спина сделалась мокрой и холодной. Он выхватил ракетницу и поднял ее над головой, думая о том, что до берега еще слишком далеко. Желтая немецкая ракета упала и погасла. Берег молчал. Палец, лежавший на курке ракеты, онемел от холода. Он сунул ракетницу за пояс и натянул рукавицу.

Окружив начальника штаба, связные шли за цепью. Шмелев догнал Плотникова и пошел рядом.

Редкий сухой хлопок заставил его остановиться. Он выхватил ракетницу и увидел, как яркая желтая ракета поднимается над берегом, освещая макушки деревьев. Впереди, за темными фигурами появились на льду неясные тени, сначала слабые, расплывчатые, а потом темней и резче. Солдаты в цепи пригибались, и тени их становились изломанными. И лед под ногами солдат пожелтел.