Текст книги "Самый далекий берег"

Автор книги: Анатолий Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Ваше здоровье, полковник. За это стоит выпить. Пришла новая дивизия, свежая, нетронутая, прямо с формировки. Девять тысяч штыков. Прямо с Урала.

– Чья? – спросил Рясной.

– Генерала Горелова.

– Не слыхал.

Командующий сделал глоток, почмокал губами, пробуя вкус вина.

– Замечательно. Девять тысяч штыков. Это значит, что я пройду лишние двадцать километров.

– Вспомним о батальонах, Игорь Владимирович. Надо послать им подкрепление.

– Нет, – ответил командующий и поставил стакан. – Они уже закопались. Если они выдержали первый натиск, значит выдержат еще. Они будут держать шоссе еще двое суток, а после этого я дам приказ на отход. Передайте капитану Шмелеву, что он награжден орденом Александра Невского.

– Какой смысл удерживать эту дорогу, если у противника есть другая.

– Вы забегаете вперед, полковник. Железную дорогу я беру на себя. Я поручу ее капитану Мартынову – знаете такого?

– Слышал.

– Отдаю вам лучшего сапера, хотя он был бы весьма кстати для завтрашней работы. Мартынов сделает все, что требуется. Сделает ровно на двое суток, пока я буду обрабатывать этого Фриснера. – Командующий показал глазами на портфель. – Продержаться двое суток – вот все, что мне надо от них. Совсем немного. Они неплохо начали. Пусть продолжают в том же духе.

Гул над озером стоял ровный, далекий. Он не слабел, не усиливался, а растекался однообразно и глухо, будто ему не было ни конца, ни начала.

В тридцати километрах на запад от маяка и избушки, стоявшей у его подножия, в центре этого грохота солдаты сидели в блиндаже с неподвижными бескровными лицами, подняв глаза к потолку; казалось, они молятся: солдаты слушали, как падают и рвутся снаряды. Так сидели они много часов – время остановилось, вся вселенная сгустилась до предела в низком тесном блиндаже, не оставив солдатам ничего, кроме грохота, бушевавшего кругом.

Снаряд завыл протяжно, хрипло. Земля качнулась, ушла из-под ног. Воздух жарко ударил в уши. Потом земля снова вернулась, грохот отодвинулся от блиндажа. Никто не сказал ни слова. Телефонист, сидевший в углу, заговорил:

– Резеда, Резеда, где же ты? – Он твердил это как заклинание, и голос слабел с каждым разом. Потом он замолчал, посмотрел на товарища; тот молча, с каменным лицом надел каску, взял катушку с проводом и вышел из блиндажа. Пыльный свет, грохот прорвались в дверь, ударили в барабанные перепонки. Солдаты глазами проводили телефониста, кто-то судорожно вздохнул, выругался.

А грохот то надвигался, то отходил, то волнами прокатывался поверху. К разрывам, к вою прибавился рев моторов. Тяжкие удары сотрясли землю, повторились в ее глубине.

Прошло много времени. Дверь снова распахнулась, связист с катушкой вошел в блиндаж. Лицо у него было серое, пыльное, цвета дыма. Глаза ничего не видели. Солдаты удивленно посмотрели на связиста, будто он пришел с того света, а потом снова подняли глаза к потолку.

– Резеда, слышу тебя хорошо, – сказал телефонист в углу. – Порядочек.

Еще дальше на запад, в тридцати километрах от Устрикова находился штаб командира немецкого корпуса. В просторном кабинете, на двери которого сохранилась табличка: «9-й класс «В», сидел за столом генерал-лейтенант Буль. Грохот далекой канонады Буль слушал с досадой и раздражением. Перед ним лежала на столе карта. Буль прочертил на ней резкую красную стрелу, и это несколько успокоило его. Еще одна стрела – и лицо Буля совсем разгладилось.

В кабинет вошли три генерала: командующий артиллерией, начальник авиации и командир пехотной дивизии. Буль резко сдвинул карту и встал перед генералами. Он был костлявым и плоским, с раздавленным широким тазом и грудью, на которой висел складками мундир с орденами.

– Господа, я хотел бы доложить обстановку, – заговорил Буль скрипучим голосом. – Уже семь часов дорога находится у русских. Я имею только один вопрос: почему вы до сих пор не взяли ее обратно? Почему вы не сумели забрать этот паршивый кусок берега, который насквозь простреливается пулеметами? Вы просто не захотели взять его. Где дорога? Как я буду снабжать армию? По воздуху? Или кругом? Чему вы улыбаетесь, Крамер? Или это не ваши солдаты удирали из Устрикова в одном нижнем белье? Доложите, когда вы возьмете дорогу?

– Господин генерал, русские прикрываются мертвыми. Они заставляют нас стрелять в мертвых, а потом как ни в чем не бывало выходят из укрытий.

– Что за чепуха? – возмутился Буль. – Вы слышите этот концерт? – Он указал рукой в окно, где слышался гул канонады. – Там не осталось ни одного живого. Вам нужно только дойти до деревни и взять обратно забытые штаны. Даю вам еще три часа. Идите, господа, вас ждет начальник штаб... Генерал Крамер задержится на одну минуту.

Генералы отдали честь и вышли. Крамер продолжал стоять неподвижно.

– Где капитан Хуммель? – спросил Буль.

– Капитан Хуммель ждет в приемной.

– Вы уверены в нем?

– Мой генерал, – ответил Крамер, – я готов поручиться за капитана Хуммеля собственной головой. Это мой лучший офицер. Прекрасный офицер.

– Тогда пусть войдет. – Буль опустился на стул и принялся разглядывать карту. Железные кресты на мундире тихонько позванивали.

Капитан Хуммель отдал приветствие и застыл перед столом.

– Слушайте, капитан, – сказал Буль. – Ваш генерал сообщил мне, что вы прекрасный офицер. Я вызвал вас, чтобы лично поставить задание, от которого будет зависеть не только одна ваша жизнь. Смотрите сюда, капитан. – Буль приподнял лист бумаги, который прикрывал карту Елань-озера. Жирная красная стрела пересекала голубую поверхность озера и вонзалась в берег прямо против Устрикова.

– Мне все ясно, – сказал капитан Хуммель, твердо глядя на генерала. – Мой батальон уже сосредоточен в устье Шелони и готов к маршу.

– Запомните, капитан, – проговорил Буль. – От вас будет зависеть судьба армии. Я хочу, чтобы вы хорошо поняли это. Если они не хотят оставить берег, закопайте их там. Сделайте им райскую жизнь, капитан.

глава VI

– Хорошо живешь. – Капитан Мартынов, оторвался от карты и оглядел блиндаж. – Все понятно, отсиживаешься.

– Пришел бы засветло, послушал бы, как мы тут хорошо живем...

– А тишина-то какая, – продолжал Мартынов. – Как на даче. Конечно, ты теперь отсиживаться будешь, а я должен твои грехи замаливать.

Шмелев почувствовал себя неловко под пристальным взглядом Мартынова и виноватым за то, что он отсиживается в блиндаже, а Мартынов скоро уйдет отсюда.

– Понимаешь, – Шмелев развел руками, – передышка.

– Какая по счету?

Передышка была недолгой, и она была последней. Впрочем, на войне каждая передышка может оказаться последней, и каждая пуля – последней пулей, и каждый вздох – последним вздохом. Но думать так на войне нельзя, иначе воевать было бы просто невозможно.

– Понимаешь, капитан, – говорил Шмелев, – оборона у них оказалась крепкая. Мы на льду, а они в земле. У них блиндажи, да еще с рельсами. Даже самолеты не могли их достать в этих блиндажах, а мы бились как рыба об лед. Одиннадцать раз поднимались...

– Зато теперь у тебя благодать. Теперь у тебя никаких забот.

Снаружи не доносилось ни одного звука. Впрочем, пока это обстоятельство не вызывало особых тревог у Шмелева, хотя он то и дело ловил себя на том, что слушает эту напряженную тишину.

– Воевали культурненько. – Мартынов снова оглядел блиндаж. – Это они умеют, сволочи.

Они сидели в блиндаже майора Шнабеля. Над столом горела яркая лампочка, питавшаяся от аккумулятора. Ящики письменного стола были раскрыты и выпотрошены. На полу валялись мятая бумага, гильзы, немецкие ордена. За ширмой виднелись две кровати, покрытые коричневыми одеялами. У ширмы лежал на боку ночной горшок, выметенный из-под кровати. На стене тикали ходики; гиря опустилась и свисала чуть ли не до пола. Картинки на стенах были дорисованы в разных местах красным карандашом. Портрет Гитлера Джабаров сорвал, чтобы растопить печку.

– Умеют, сволочи. С теплой уборной. – Мартынов усмехнулся и посмотрел на ночной горшок.

– Тоже с рельсами, – сказал Шмелев, задвигая ногой горшок под кровать. Он стоял босиком, в стеганых штанах, в гимнастерке без пояса. Валенки сушились у печки. Мартынов был в свежем маскировочном халате, на поясе – гранаты и пистолет. Только шапку он снял и откинул капюшон халата за спину. Автомат лежал на кровати.

– Четыре наката бревен и рельсы, – сказал Джабаров.

– Тогда все ясно. Из такого блиндажа тебя теперь век не выкурить. – Мартынов резко повернулся к столу; – Повторим? Для верности.

Они склонились над картой, расстеленной на столе. Мартынов вел карандашом по карте и приговаривал: «Здесь, здесь, потом сюда, выходим к речке – и сюда». Карандаш дошел до того места, где извилистая голубая линия Псижи пересекалась с прямой черной линией железной дороги – там, у моста, был разъезд. Мартынов перечеркнул мост крестом, карандаш сломался. Грифель отскочил в сторону и скатился на пол.

– У, черт, – выругался Мартынов.

– Смотри, – сказал Шмелев, – на левом берегу насыпь, а на правом насыпи нет. Значит, правый берег с обрывом.

– Если насыпь, значит быки высокие. – Мартынов принялся чинить карандаш финским ножом.

– Зачем тебе быки? – спросил Шмелев.

– Если подорвем быки, то это трое суток, не меньше. Даже если они ремонтный поезд вызовут. А мне задано двое.

– Двое суток? Почему двое? Говори.

Мартынов посмотрел на Шмелева и пропустил его слова мимо ушей.

Шмелев сложил карту, передал ее Мартынову. Джабаров подошел к столу, поставил дымящуюся сковороду, потом принес два стакана.

– Задабриваешь? – Мартынов налил в стаканы. – За твоего Александра Невского. Чтоб не последний.

– Спасибо за добрую весть.

– Ты в блиндаже сидишь, – сказал Мартынов, – и орден у тебя уже в кармане. А мне твою работу делать. Справедливо?

– Нет, – Шмелев вдруг не выдержал. – Несправедливо. Ты пришел сюда на готовенькое, а потом сделаешь свое дело и опять уйдешь на тот берег. А нам дорогу держать, пока здесь хоть один человек останется.

– Кто тебе сказал? – Мартынов быстро посмотрел на Джабарова. – Разве я тебе что-нибудь говорил?

– Нет. Я сам все знаю.

– С самого начала знал?

– Нет. На льду, ночью, перед последней атакой узнал. И тогда понял, что нам отсюда не уйти – надо брать.

– Ох и силен, – сказал Мартынов, ставя стакан. – Где раздобыл?

– Французский коньяк «Камю», – сказал Джабаров, – наш капитан немецкого не любит.

– Не знаю только – когда и где? – сказал Шмелев.

Мартынов снова посмотрел на Джабарова.

– При нем можно. Говори, – сказал Шмелев.

– А я и сам не знаю. – Мартынов опрокинул стакан в рот и принялся хватать куски мяса со сковороды. – Знал, да забыл. Я к немцу в зубы иду. И память потерял: когда, где, сколько дивизий – ничего не помню. Хоть убей – не помню. Всю память отшибло.

– Тогда я скажу. Завтра утром. На севере. Там будет главный удар. А наша задача – отвлекать силы...

Мартынов усмехнулся:

– Недаром тебе «Александра Невского» дали. Полководцем сразу заделался. А мне теперь твои грехи замаливать. – Мартынов посмотрел на часы. – Десять. Мои ребята ждут.

Мартынов встал, поправляя ремень на поясе, взял с кровати автомат. Он был свежий, чисто вы бритый, подтянутый – полный сил и весь готовый к тому делу, на которое шел. Он уже не шутил, глаза стали узкими, злыми.

– Желаю оставаться, – сказал он, пристально глядя на Шмелева.

– Желаю и тебе.

Мартынов шагнул к двери и толкнул ее ногой.

Мелькнула черная, непроглядная темь. Дверь глухо захлопнулась. Лампочка над столом качнулась, тени забегали по стенам. Вот так, один за другим, нескончаемой чередой уходят живые. И надо только заглянуть в последний раз в их отрешенные глаза, чтобы увидеть там то, куда они ушли. Они уходят и уносят с собой свои мечты и печали, ожидание и верность, гордость и страх – все, что было с ними, пока они не ушли. А потом дверь захлопывается. Ушла лодка, упал снаряд, просвистела пуля – и дверь захлопнулась. Те, что вышли в эту дверь, не возвращаются назад – дверь захлопнулась плотно и навсегда. Человек ушел.

Шмелев подошел к двери. Кто-то сильно рванул дверь из рук. На пороге стоял Обушенко за ним Стайкин.

– Фу ты! Напугал, – лениво сказал Шмелев почесывая поясницу.

Джабаров достал из мешка новую бутылку, они выпили, стоя у стола. Шмелев подошел к кровати и сел.

– Как немец?

– Тихо. Ракеты бросает. А снаряды экономит

– Тишина на войне – это непорядок, – сказал Шмелев. – Надо усилить берег. Перебрось ту да еще один взвод. К Бойцовскому. На правый фланг.

– Ложись, не волнуйся. Мне все равно наградные писать. А ты спи.

– Дай магазин.

Джабаров подал магазин, и Шмелев стал набивать его патронами. Он вставил магазин в автомат перевел затвор на предохранитель и повесил его в изголовье. Потом вытащил из-под кровати ящик с гранатами, положил несколько гранат на табурет встал. Подошел к печке, взял портянки, валенки, сел на кровать, намотал портянки, надел валенки снова встал, потопал ногами, проверяя, хорошо ли легли портянки, застегнул телогрейку, затянул по туже пояс, поправил пистолет на поясе, положил рядом с гранатами шапку, каску, лег на кровать.

– Хорошо, – сказал он и закрыл глаза.

Джабаров и Стайкин смотрели, как Шмелев укладывается спать. Обушенко сел за стол, разложил бумаги.

Джабаров и Стайкин зарядили автоматы, приготовили гранаты, повесили автоматы па грудь и тоже легли на полу у дверей, ногами к печке.

Старший лейтенант Обушенко сидел за столом. Он писал наградные листы, глаза слипались, и строчки расползались в стороны.

Измученные контратаками, оглушенные бомбежками, солдаты спали в блиндажах. А тишина нал берегом стояла глухая, настороженная, такая тишина, какая бывает перед взрывом. Если бы Шмелев или Обушенко услышали эту тишину, они тотчас почуяли бы недоброе, но бодрствовали только часовые на постах и связисты у телефонов, и они радовались, что кругом тихо и спокойно.

Капитан Мартынов и его подрывники прошли через боевые порядки, попрощались с Яшкиным и направились по замерзшему руслу Псижи к железнодорожному мосту, который они должны были взорвать.

Капитан Шмелев крепко спал. Рука лежала на пистолете.

глава VII

Лейтенант Войновский давно проснулся и лежал на нарах, не двигаясь, слушая, что происходит в блиндаже. Голова трещала, во рту пересохло, но он боялся пошевелиться и тем более попросить воды. «Как стыдно, – думал он, – боже мой, как стыдно! На столе лампа, и кругом тихо. Наверное, сейчас ночь, а ведь тогда было утро, мы только что пришли на берег. Я напился в разгар боевых действий, как это стыдно». Он вспомнил склад, капитана Шмелева и как он говорил: «от чистого сердца». Вдруг он вспомнил, что получил пять суток ареста. «Наверно, я под арестом, – подумал он, – и часовые охраняют меня, как это ужасно».

Громко хлопнула дверь, волна холодного воздуха дошла до угла, где лежал Войновский. Вошедшие громко затопали ногами.

– Смена пришла! – крикнул Маслюк.

– Насилу выстояли, – сказал Шестаков.

Войновский обрадовался, услышав знакомые голоса, но в ту же минуту вспомнил, что с ним, и глухо застонал от стыда и боли.

– Никак проснулся? – спросил Шестаков.

– Спит, как малое дитя, – ответил связист.

– Крепко его укачало, – сказал Шестаков. – Непривычный еще для такого дела.

Войновский затаенно молчал. Несколько солдат оделись и вышли из блиндажа. Дверь хлопнула, холод снова окатил Войновского.

Никто не ответил Шестакову. Стало тихо. Маслюк возился у пулемета, набивая ленту, и было слышно, как постукивают патроны.

– У каждого солдата свое место, – сказал Шестаков, садясь на нары, – одеяльце с номерком. Вишь, номерок пришит, чтобы не перепутать – Ганс ты или Фриц. И нары березовые. Специально из березы сделали, чтобы вши не заводились. Культурная нация. С горшками воюют. Приближают войну к нормальной жизни, только это неправильно.

– Ложись лучше, – сказал Маслюк.

– Все равно уж, – печально сказал Шестаков. – Нам ту дорогу, говорят, брать надо. А мы не возьмем.

– Почему же?

– Не дойдем. Все здесь поляжем.

– Туда подрывники пошли, – сказал связист. – Специальный отряд из штаба армии. Будут мост подрывать на той дороге, у разъезда.

– Никто не дойдет. – Шестаков тяжко вздохнул.

Войновский неожиданно сел на нарах и сделал грозное лицо:

– Шестаков, почему вы ведете пораженческие разговоры? Приказываю немедленно замолчать.

Шестаков быстро встал и пошел к Войновскому, оглядываясь по сторонам. В руках у него была фляга.

– Проснулись, товарищ лейтенант? Желаете опохмелиться?

– Подай воды.

Шестаков зачерпнул котелком из ведра. Войновский долго пил не отрываясь, потом зачерпнул сам и выпил еще полкотелка.

– Легче? – спросил Шестаков.

– Чтобы я больше не слышал подобных разговоров. Ясно? – Войновский отяжелел и часто дышал.

Шестаков посмотрел на Войновского долгим печальным взглядом. Глаза у него запали, лицо было усталым, в резких морщинах.

Ночь была темная, тихая. Далеко в стороне, за домами, за купами садов взлетали ракеты, потом опять опускалась темь.

Капитан Шмелев крепко спал в блиндаже. Он лежал на спине, раскинув руки, и часто дышал. Ему снились рельсы, бегущие под колесами электропоезда, широкий, залитый солнцем луг, на лугу паслись коровы и бегали, взметая гривы, лошади.

Обушенко испуганно вскинул голову над столом и схватился за автомат: ему показалось, будто на улице стреляют. Обушенко обзвонил все посты, и отовсюду ему доложили, что кругом тихо. Обушенко успокоился и снова взялся за наградные.

Маслюк набил патронами запасную ленту и лег спать. Ему снилось пепелище родного дома – на всей земле у Маслюка не осталось места более родного и близкого, чем это пепелище.

Шестаков выпросил у дежурного телефониста карандаш, сел за тумбу перед пулеметом и при свете плошки, припасенной с утра, стал писать письмо на родину. Каким-то неведомым чутьем он почувствовал свою близкую гибель; ему чудилось – смерть тихо и осторожно крадется за ним, и он не знал, куда деться от нее. Это необычное состояние охватило его вечером, как только наступила тишина. Шестаков сначала не понимал, в чем дело, а потом понял и смирился и потому спешил закончить свои земные дела.

На верхней площадке колокольни сидел наблюдатель и время от времени пускал ракеты. Ветер продувал колокольню, наблюдатель прятался за колокол, где ветер был слабее, потом подходил к карнизу, пускал ракету, осматривал прибрежную линию и снова прятался за колокол.

Немецкие цепи двигались по льду, и до берега им оставалось не более двух километров. Капитан Хуммель выслал вперед дозор. Черные тени вышли, крадучись, из цепи и скрылись в темноте.

Войновский шагал по окопу. Ночная предрассветная тишина казалась ему удивительной и непонятной. Нога его ткнулась во что-то твердое. На дне окопа лежал замерзший немецкий солдат. Войновский поднял его, перевалил через бруствер. Тело с шумом покатилось под обрыв. Войновский выпустил ракету, чтобы посмотреть, куда упал немец, и зашагал дальше, высматривая, где лучше спуститься, потом спрыгнул с невысокого уступа в мягкий снег и пошел вдоль берега низом. Он без труда нашел снежную нору, где они сидели с Шестаковым. Нора осыпалась, блиндаж над обрывом был разбит прямым попаданием. Толстые бревна косо торчали над краем уступа. Войновский подошел к валуну и улыбнулся, ощутив рукой шершавую поверхность камня, выщербленную пулями. Он услышал негромкий приглушенный звук губной гармошки, и мысли его прервались. Играли будто за стеной. Мелодия была точно такой же, как в прошлую ночь, протяжной и скорбной.

– Кто там? – громко крикнул Войновский; гармошка тотчас смолкла, сколько он ни прислушивался.

Он поправил ракетницу за поясом, пошел от обрыва. Снег под ногами был мягкий, глубокий, потом стал тверже и перестал скрипеть – он вышел на лед.

Бездонная черная глубина озера звала и втягивала его. Там на льду остались лежать его товарищи, он не видел их, но знал, что они лежат там и ждут его. Темнота плотно опутывала его, а немецкая цепь была уже в четырехстах метрах от берега. Немцы ползли по льду на корточках, выставив автоматы, держа начеку гранаты, но Войновский ничего не мог знать о немцах, он шагал легко и свободно. Можно было идти по льду, не опасаясь пулеметов. Можно было повернуть обратно, подойти к берегу, подняться по обрыву – никто не будет стрелять: кругом тишина, и берег в наших руках.

Лед звонко хрустнул. Войновский замер, отступил назад. Воронка была затянута тонким свежим льдом. Он лег ничком, жадно пил ледяную воду, пока не заныли зубы. Войновский оторвался от воды и услышал близкий хрустящий шорох. Приник ко льду ухом, щекой, как тогда, когда лежал под пулеметами, и услышал чужой шорох, чужие шаги, чужие стуки. Лед, на котором он лежал, который он согревал теплом своего тела, сказал ему об этом. Кругом темнота, и ничего не видно в ней, но что-то чужое, страшное надвигалось оттуда. Войновский испугался темноты, выхватил ракетницу и выстрелил.

Немцы шли цепью, во весь рост. Черные тени запрыгали позади них по льду. Не понимая, что он делает, Войновский перевалился на бок и выпустил весь магазин в черные прыгающие тени. Ракета упала, раздался чужой крик, сотни огненных вспышек зажглись в темноте. Не помня себя, Войновский вскочил и побежал к берегу, успев на бегу выпустить еще две ракеты. Немцы с криком бежали за ним.

Он уже карабкался по откосу, когда на берегу заработали сразу два пулемета. Справа и слева взлетели ракеты.

Маслюк стоял за тумбой, пригнувшись в коленях, обхватив пулемет руками. Плечи и руки его судорожно тряслись, словно от рыданий. Черная, освещаемая ракетами цепь бежала на пулемет, и Маслюк видел в прорезь прицела, как они нелепо взмахивают руками, подпрыгивают, крутятся, падают, проваливаются в черные ямы.

Маслюк бил в них и выкрикивал что-то бессвязное и грозное. Шестаков стоял боком. Глаза у него были зажмурены, губы беззвучно творили молитву, а руки сами собой подавали ленту и пулемет.

Войновский остолбенело смотрел на трясущиеся плечи Маслюка.

Пулемет умолк. Стало слышно мелкую частую трескотню на улице. Войновский удивился, почему Маслюк перестал стрелять.

Из дверей дыхнуло холодом. Войновский обернулся. В блиндаж ввалилось множество людей. Впереди шагал старший лейтенант Обушенко, за ним Сергей Шмелев, потом старшина Кашаров, связные. От них пахло свежим порохом и морозным воздухом. Маслюк мельком глянул на вошедших и снова прильнул к амбразуре. Войновский повернулся и стал смирно.

– Здесь будет КП, – разгоряченно говорил Обушенко. – Начинайте пристрелку. Давайте связь. Вызвать к телефону политруков. Всем лишним покинуть помещение. – Обушенко увидел Войновского. – Ты почему здесь? Где твои солдаты?

– Я только что...

– В блиндаже отсиживаться? – кричал Обушенко. – Еще пять суток захотел?

Шестаков отошел от пулемета и встал перед Войновским, закрывая его своим телом.

– Разрешите сообщить, – решительно сказал Шестаков. – Наш лейтенант на льду находились. Он немцев увидел, сигнал дал. И мы огонь открыли. Так я говорю, Маслюк?

– Это так? – спросил Шмелев.

– Да, товарищ капитан, – торопливо говорил Войновский. – Получилось совершенно случайно. Я спустился на лед, чтобы... Я хотел посмотреть, как там наши... И вдруг увидел немцев... Сразу две цепи... Со мной ракетница... Я успел...

– Хорошо, – перебил Шмелев. Он понял, о чем хотел сказать Войновский. – Идите к своим солдатам. Снимаю с вас взыскание.

В дверях показалась лохматая голова Стайкина:

– Братья славяне, подбросьте ракет. Опять захватчики лезут.

Шмелев махнул рукой и побежал. Войновский оглянулся еще раз на Маслюка и выбежал вместе со всеми.

– Идите, милые, идите, – ласково и нетерпеливо приговаривал Маслюк, приникнув к амбразуре. – Ближе, мои милые, ближе, мои хорошие, идите ко мне, идите ближе... – Лента дернулась и задвигалась, всасываясь в пулемет, плечи Маслюка судорожно затряслись. Он бил в освещенные круги на льду, черные тени опрокидывались и падали, а когда ракеты угасали, он бил по вспышкам автоматов, нечеловечьим чутьем угадывая, что бить надо именно туда. Он бил и кричал, и только грохот пулемета мог заглушить этот крик.

глава VIII

На рассвете выпал снег. Он ровно покрыл ледяную поверхность озера, берег, крыши домов, кладбище. Снег запорошил мертвых, лежавших на льду, и не успел замести немцев, которые были убиты недавно, в двух последних атаках.

С колокольни отчетливо было видно, как русские и немцы лежали вдоль всего берега вперемежку друг с другом; немцев легко можно было отличить по серым шинелям.

Позади цепи мертвых лежали немцы. Они не хотели уходить и готовились к новой атаке. Пулеметы на берегу били резкими быстрыми очередями. Пугливо оглядываясь» немцы постепенно пятились и отползали назад. «Все как позавчера, – подумал Сергей Шмелев, опуская бинокль, – и все наоборот, потому что мы в земле, а на льду лежат враги. Впрочем, на войне все наоборот».

Несильный ветер дул от берега, холодил спину. Шмелев поежился и посмотрел вдаль. Он ждал: ветер переменится – тогда он услышит, что происходит там, на северной оконечности озера. Ветер не менялся.

Внизу раздавались резкие одиночные выстрелы. Шмелев постучал прикладом автомата по камням. Выстрелы прекратились.

– Дай послушать! – крикнул Шмелев.

Держа в руках трофейную снайперскую винтовку, Джабаров вылез на площадку, присел у колокола. Севастьянов сидел в углу с телефонной трубкой в руках. Джабаров на корточках пробрался к Севастьянову.

– А почему немцы двумя цепями в атаку идут? Знаешь?

– Первая цепь прикрывает вторую. Когда-то легионеры прикрывали себя рабами. Потом люди поняли, что еще лучше можно прикрыть свое тело щитом. А теперь нет ни рабов, ни щитов. Армии сделались столь многочисленными, что щитов для всех не хватает. Так родилась тактика двух цепей.

– Сила! – сказал Джабаров.

«Живые прикрывают живых, – думал Сергей Шмелев. – Мертвые делают это лучше. Живые могут сделать это один раз, а мертвые до тех пор, пока надо живым. Они сделали свое дело и остались на льду, они лежат вместе со своими врагами, и им все равно. Надо стать мертвым, чтобы враг перестал быть врагом».

Неожиданная мысль пришла ему в голову: «А что, если немцы сделают точно так же и пойдут в атаку вместе с мертвыми? Постой, постой, это надо обдумать. Если так могли сделать мы, могут, следовательно, и они. И тогда наши пулеметы не остановят их? Нет, они не сделают этого, не сделают хотя бы потому, что у них просто не хватит мертвых, а тех, которые лежат у берега, мы не отдадим, это наши мертвые, и они не станут служить врагу».

Шмелев вызвал Обушенко и на всякий случай сказал:

– Предупреди всех офицеров: если немцы начнут новую атаку и дойдут до берега, пойдем в штыковую. Обзвони всех – быть готовым к штыковой.

– Кишка у них тонка, – сказал Обушенко.

– Понимаешь, вдруг они пойдут в атаку, как и мы шли, с ними... ведь это психологический фактор...

– Я на психологию ноль внимания, – ответил Обушенко.

– Все равно предупреди. – Шмелев передал трубку Севастьянову и посмотрел вниз.

Снег запорошил шоссе, и сверху было видно, как оно ровной белой лентой уходило в обе стороны от Устрикова, еще более светлое и чистое, чем снег на полях.

Внизу, в деревне снег был взбит и исчеркан полосами следов, полозьями саней. Три солдата катили по шоссе пушку. У склада на площади стояли лошади в упряже. На краю деревни горел крестьянский дом, и было видно, как солдаты собрались там у огня, распахнув полушубки и грея животы. Дом только начинал разгораться, и солдаты тянулись к нему со всех сторон. Они истосковались по теплу, им приятно стоять у огня и греться.

Шмелев приподнялся, зацепил каской за колокол. Раздалось низкое протяжное гуденье. Он увидел на нижнем срезе колокола старославянскую вязь, влитую в медь. Строчки шли в два ряда. Шмелев медленно обошел вокруг и прочел: «Благовестуй, землъ радость велiю. Во всю землю изыде вещание ихъ – лета 7075 апреля в 25 день во имя творца вытек из огнь, а подписалъ сей кодоколъ Митя Ивановъ».

Шмелев дернул язык о толстым кругляшом, и колокол запел над землей. Солдаты у горящего дома подняли головы и смотрели на церковь.

Шмелев подошел к другому краю площадки.

Узкая белая лента шоссе выходила за деревней к берегу, делала плавный поворот и шла через поле в Куликово, а за Куликовом – вдоль берега, еще дальше вокруг озера. Белая запорошенная снегом лента обрывалась перед Куликовом – дальше шоссе опять становилось черным. Вся деревня была забита машинами, у каждой избы стояли грузовики.

Шмелев поднял бинокль, чтобы получше рассмотреть, чем гружены машины, и сначала не понял, что происходит. Машины, словно по команде, пришли в движение, выползали на шоссе, выстраивались в колонну и, быстро набирая скорость, одна за другой мчались из Куликова на север.

– Уходят! – порывисто закричал Севастьянов. – Немцы уходят. Смотрите.

Немцы на льду тоже начинали отход. Они перебегали вдоль цепи, собирая раненых, потом над цепью взлетела бледная зеленая ракета, немцы разом поднялись и пошли прочь от берега. Пулеметы часто забили вслед. Немцы припустились бегом.

Ветер переменился и подул со стороны озера. И вместе с ветром Шмелев услышал далекий, едва различимый гул – словно гром прогремел далеко в горах. Гул быстро нарастал – из облаков вынырнул самолет и пошел низко над озером к маяку. Мотор самолета затих. Далекий гром прокатился снова, еще явственней. Теперь можно было даже определить, что он гремит именно на том берегу озера, в самом дальнем его, северном конце.

В третий раз прогремел далекий гром – слушать его было радостно и жутко. Шмелев снова вспомнил железную дорогу, которую они должны были взять и не взяли. Опять дорога оказалась на его пути. Грохочут встречные поезда, рельсы покорно ложатся под колеса, мост звенит, качаются вагоны, и там, на лавке у окна, сидит его судьба. Видно, вся его жизнь навечно переплелась с дорогой. Далекое воспоминание навалилось на него, захолодало сердце. Он удивился: ему казалось, он навсегда забыл об этом.

Отец всю жизнь провел на колесах. Он и жил в старом товарном вагончике, стоявшем в тупике за водокачкой. Из этого вагона я ушел с мешком за спиной, он даже не вышел проводить меня, а мать стояла у вросшего в землю колеса и вытирала глаза платком. Он сильно бил ее, она умерла весной от воспаления легких. Я даже не знал об этом. Соседка написала мне, и я приехал, когда все было кончено. Я долго бродил по баракам, искал отца: он уже перевелся в Березники, монтажником на стройку. У отца были золотые руки, его везде охотно принимали, только сам он нигде не мог прижиться, все гонялся за длинным рублем и никак не мог догнать его. Он сидел в неубранной комнате с бутылкой и смотрел в стену. «Уезжаю», – сказал он. «Сколько можно?» – сказал я. «Поживи с мое – узнаешь». Утром я посидел на могиле: «Мама, мама!» Потом пошел прямо на станцию. Спустя две недели отец делал пересадку в Москве, я провожал его на Ярославском. Мы стояли на открытом перроне, отец был угрюмый, небритый. Он все-таки любил мать, и я видел, как ему худо. Ему было худо, и он сердился на меня. «Никудышную ты работу выбрал, – говорил он. – Шел бы в торговлю, всегда при хлебе». – «Не хочу в торговлю». Тут он начал юродствовать: «Тогда иди в акушеры. Аборты запретили. А в столице разврата много. Вот и будешь делать тайные аборты, деньгу заколачивать». – «Что же ты сам в акушеры не пошел?» – спросил я, и он пошел заноситься: «У меня руки есть, им работа нужна. А ты белоручкой растешь, все полегче норовишь прожить. Не в меня пошел, не в нашу фамилию. Вот я – смотри! Еду в Кузбасс на домну по личному вызову наркома. Я нужен! А ты белоручкой захотел стать. Стихи учишь. Попробуй проживи жизнь как я прожил – тогда дерзи». – «От себя все равно никуда не уедешь», – сказал я. «Эх, Полина, Полина», – он принялся размазывать дождь по щекам. Я не мог его утешать и упрекать не стал – было бесполезно с ним разговаривать. Он уехал, и я ушел не оглянувшись. Я знал, что это конец, и оглядываться было ни к чему. Он ни разу не написал мне: видно, когда отцы строят домны, им не до сыновей.