Текст книги "Самый далекий берег"

Автор книги: Анатолий Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Левее ноль-десять. Немцы прокладывают оборону. Видишь?

– Ой, сколько их! – воскликнул Войновский. – Строем идут.

– Следует говорить – около полуроты.

Войновский поежился под взглядом Шмелева и снова принялся смотреть.

– А бурые полоски вдоль берега – что это?

– Окопы.

– Ой, сколько... – Войновский осекся и перевел дух. – Противник прокладывает на берегу двойную линию траншей.

– Правильно. Значит, в этом месте он и ждет нас. Эти окопы и придется нам брать.

– Почему же надо идти именно туда? Ведь если южнее взять, будет ближе.

– Южнее – болота. А через Устриково проходит дорога. Автострада. Чертовски важная. Помнишь, по карте показывал? На ней держится весь южный участок.

– Но как же мы попадем туда? – спросил Войновский; он уже освоился и начинал кое-что соображать.

– Как Днепр форсировали. Читал в газетах?

– Так то же Днепр, река, – сказал Войновский с тоской. Он рвался на фронт, мечтал о жарких сражениях, ночных вылазках, а вместо этого должен смотреть на врага в трубу за тридцать километров. Да и это ему разрешили лишь на третий день.

– Не зевай, Войновский, доложи, что видишь. – Шмелев понимал, что в таких случаях лучше всего просто не давать опомниться, чтобы не было времени подумать, в какой тяжелый переплет ты попал.

– Из Устрикова вышел катер противника, – доложил Войновский. – Движется на северо-запад, в немецкий тыл.

– Точно, – одобрил Шмелев. – А на катере, наверное, солдаты сидят, покуривают. Целую роту, наверное, можно на такой катер посадить. Соображаешь?

– Соображаю, товарищ капитан.

«Куда тебе, – невесело подумал Шмелев. – Я и сам не знаю, что можно сделать, раз мы попали в такой переплет. У нас не то что катера, лодки захудалой нет. Видно, пока стоит вода, нам отсюда не выбраться». Он поймал себя на том, что думает о будущем, и усмехнулся.

– Джабаров, запиши в журнал насчет самоходок и катера, – сказал Шмелев и посмотрел вниз, вдоль берега.

Маяк Железный находился на юго-восточном берегу Елань-озера, там, где в озеро впадала Словать-река. У подножья маяка стоял длинный бревенчатый сарай, в котором размещался узел связи и жили солдаты. Напротив, в пятистенной рубленой избе жили офицеры. Вдоль сарая протянулась коновязь с кормушками, с другой стороны дымилась походная кухня.

В основание маяка был уложен массивный бетонный куб. Из куба вырастали четыре параллельные балки, соединенные перекладинами. С внешней стороны балок шла крутая лестница, на ней были устроены две площадки. Наверху находилась широкая круглая площадка, крытая железным грибом и огороженная дощатыми стенками.

Маяк был автоматический. Приспособление с часовым механизмом каждые тридцать секунд открывало сильную ацетиленовую горелку. Вспыхивал белый проблесковый огонь, и свет его был виден ночью за сорок километров.

Маяк не работал третий год. Он был потушен в первые месяцы войны, когда немцы подошли с Елань-озеру. Маяк стал наблюдательным пунктом, и Сергей Шмелев часто думал о том, что на войне даже неодушевленные предметы могут превращаться в свою противоположность.

Прямая телефонная связь соединяла маяк со штабом бригады, а из штаба бригады шла в штаб армии – с маяка можно было заметить любое важное передвижение войск противника и за пять минут доложить о них хоть в Ставку. Впрочем, до сих пор сведения не шли дальше штаба армии: настолько будничными и неинтересными были они.

– Вижу лодку на Словати, – доложил Джабаров. – Разведчики едут.

Шмелев оставил стереотрубу и перешел на другую сторону площадки. Лодка плыла по Словати, и в ней сидели шесть человек.

– Наблюдай, Войновский, и не думай о всякой ерунде. – Шмелев кивнул Джабарову, поднял крышку и первым полез в люк.

...Они сошлись на переправе. Шмелев спрыгнул с лошади, а лодка мягко и неслышно врезалась в камыши. Стройный, с осиной талией капитан ловко, по-кошачьи прыгнул на берег и, почти не касаясь земли, пошел к Шмелеву. Пятеро остались в лодке. Все они были в брезентовых маскировочных халатах. Только капитан был в шинели с полевыми погонами. На корме сидел сержант с испуганным лицом, на коленях у сержанта стоял ящик с голубями.

Капитан в шинели подошел ближе. Шмелев приложил руку к фуражке и сказал:

– Капитан Шмелев.

– Чагода, – ответил капитан и принялся быстро, неслышно ходить вокруг Шмелева и дерзко разглядывать его. – Так это ты и есть? Да?

– Да, это я, – ответил Шмелев.

– А это твой ординарец? – спросил Чагода и посмотрел на Джабарова, который стоял у лошадей.

– Совершенно верно, это мой ординарец.

– Татарин?

– Так точно, татарин, – ответил Джабаров.

– Как фамилия?

– Джабаров.

– Признавайся, Джабар, хочешь ко мне в разведку? Есть вакансия...

– Не могу знать, – ответил Джабаров и посмотрел на Шмелева.

– Не выйдет, – сказал Шмелев.

– Так, так. – Чагода вое ходил вокруг да около и хитро улыбался. – Так ты и есть Шмелев? Сергей Шмелев? И ты меня не узнаешь?

– Чагода, Чагода... – Шмелев поднял голову и посмотрел на него. – Ах, Чагода... Нет, не помню.

– А майора Казанина помнишь?

– Казанина? Майора? Нет, никогда не знал.

– Брось прикидываться. Мы же с тобой в штрафбате служили. Помнишь фанерный завод?

– Ах, фанерный?.. Ни разу не был. И в штрафном не служил.

– Боишься признаться? Дело прошлое. Я тебя хорошо запомнил. Помнишь, как он нас по стойке смирно держал? Крепкий был мужик, сила.

– Чего привязался? Говорят тебе, не служил.

– Выходит, это не ты? – разочарованно спросил Чагода.

– Выходит, не я...

– Ладно, еще послужишь, – Чагода подошел к Шмелеву и сильно хлопнул его по плечу. Рука у него была тяжелая.

Шмелев засмеялся и тоже хлопнул Чагоду.

– Если с тобой – согласен.

– Ладно. Тогда на лодке тебя прокачу. Поехали на маяк.

– Просматривается с того берега. Сейчас выходить опасно.

– Опасно? – Чагода схватился за живот и раскатисто захохотал. – Ох, уморил! До немца тридцать километров, а он – опасно... До передовой триста метров, а до немца тридцать километров – вот потеха.

С мрачным видом Шмелев слушал издевательства Чагоды: к этому он тоже привык с тех пор, как попал сюда.

Чагода перестал смеяться.

– Слушай, капитан, ты всегда такой сердитый?

– Какой есть, – ответил Шмелев.

– А ухой моих орлов угостишь?

– Уха будет, – Шмелев улыбнулся.

– Куц, – крикнул Чагода, – оставь в лодке человека. Остальные – к маяку.

– Есть, – ответил Саша Куц, и разведчики в лодке зашевелились, поднимая мешки и автоматы.

Шмелев и Чагода пошли к маяку. Джабаров пропустил их и повел лошадей следом.

– Хороший парень, – сказал Чагода, оглядываясь на Джабарова. – Отдай. Ты ведь в первом се бою его угробишь. А у меня в штабе он целей будет. Отдай мне.

– Никогда!

– Ладно: уговорил. Если бы не ты, взял бы его к себе. А у тебя не возьму.

– Хочешь, подъедем? – спросил Шмелев, добрея.

– Люблю по земле ходить. – Чагода снова оглянулся и посмотрел на лошадей. – Хороший у тебя вороной. Всем вороным вороной.

– Нравится? Бери. И сена дам.

– Богато живешь. Князь удельный.

– Что ж еще на этом проклятом берегу делать? Косим сено, лошадей холим, рыбу ловим, наградные листы друг на друга пишем.

– Молодец. А еще что?

– Жалеешь? – Шмелев усмехнулся.

– Послушай, капитан. Ты вспоминай. Что было в мирной жизни, то и вспоминай. Помогает.

– Не могу. Забыл.

– А ты попробуй. Раз в такое место попал, придется попробовать.

– Отвяжись.

– А я гражданку всегда вспоминаю. Эх, красиво жили...

– Отвяжись, тебе говорят, – Шмелев посмотрел назад, на дорогу, где шли разведчики. – Куда они пойдут?

– Туда, на шоссе. Чуть поближе Устрикова.

– Там есть один скрытый подступ. Поднимемся на маяк. Я тебе покажу.

Лодка уходила в сумерках. Волны мерно выбрасывались на берег и несильно качали лодку. Куц стоял на корме. В руках у него ракетница. Двое – на веслах.

– Смотри, Сашка! – кричал Войновский Куцу. – Не пей сырой воды. Кутай шею шарфом, а то простудишься!

– Передай привет папе и маме, – ответил Куц. – И еще Комягину.

– Эх, жаль, Борька не пришел.

– Не беда, утром увидимся. Встречайте нас утром. – Куц хотел толкнуть лодку от берега.

– Стой! – крикнул Чагода. – Плюнь через левое плечо.

– Зачем, товарищ капитан?

– Лейтенант Куц, отставить разговоры. Приказываю плюнуть через левое плечо.

Куц пожал плечами и плюнул в озеро.

– Я тебе дам – встречайте. Только вернись у меня. Сразу получишь пять суток. – Чагода подошел к самой воде и резко толкнул лодку ногой.

Лодка закачалась на волнах, потом гребцы развернули ее носом вперед, и она пошла, плавно поднимая и опуская корму. Куц обернулся и помахал ракетницей.

– Если что, топите лодку на день в камышах, – крикнул Чагода. Куц часто закивал головой.

Лодка быстро удалялась. Сначала не стало видно весел, потом головы разведчиков и лодка слились в одно серое пятно, потом серое пятно слилось с темной водой и стало постепенно растворяться в ней.

– Теперь ты видишь, – сказал Шмелев, обращаясь к Войновскому и продолжая разговор, начатый утром, – как можно попасть на тот берег?

– Да, – приглушенно ответил Войновский. Он стоял, подавшись вперед, и смотрел в озеро – глаза его стали еще больше.

Шмелев отвернулся, будто заглянул по ошибке в чужую дверь. Провожать всегда тяжелее, чем уходить, но всегда кто-то уходит, а кто-то остается. Есть только те, кто уходит первым, – последних нет. Мелькнул последний вагон, тускло засветились открывшиеся рельсы, и красный огонь вспыхнул на стрелке. Ненадолго. Придет другой состав, светофор выпустит зеленый луч – и все начнется сначала. Ведь и для тех, кто остается на берегу, уготована та же дорога.

– Да, невеселое у тебя место. – Чагода хлопнул Шмелева по плечу. – О чем задумался? Пойдем рыбу есть.

На берегу выставили специальный пост, чтобы встретить разведчиков, но лодка не пришла ни на третий, ни на пятый день.

Даже голуби не вернулись.

глава V

Это было образцовое наступление, проведенное по всем правилам военного устава. Солдаты рассыпались в цепь и устремились к лесу, делая короткие быстрые перебежки, ложились в грязь, снова бежали. Войновский командовал звонким счастливым голосом, тоже падал с разбегу на грязную землю, вскакивал и бежал. Он был счастлив, что солдаты так легко и весело слушаются его, быстро исполняют команды, и голос его разносился над полем.

Перед лесом была неширокая болотистая лощина, которую можно было обойти, но Войновский скомандовал «прямо», и солдаты побежали по лощине, проваливаясь в болото, а потом выбрались на сухое, и фигуры их замелькали среди сосен.

Офицеры шли по дороге и смотрели, как проходит атака.

Сергей Шмелев шагал за цепью, глядя под ноги. Он не хотел видеть шумливых сосен, тягучей серой воды, унылого берега, к которому они будто примерзли. Они пришли сюда и застряли тут – проклятое место, забытое не только богом, но и Верховной ставкой. Если бы не ежедневное довольствие, можно было бы подумать, что их забыли все и вся, но интенданты все-таки помнили о них, упрямо снабжали крупой, махоркой, американскими консервами и даже снарядами, которые до сих пор никому не были нужны и лежали штабелями на батареях.

«Почему мы торчим здесь, на этом распроклятом берегу? Война третий год, а мы все еще торчим в глубине России. Неужто немцы так сильны, что мы вынуждены торчать тут? Или есть другие причины...»

– Пора, капитан, – окликнул его полковник Рясной, но Шмелев, казалось, не слышал и продолжал шагать по лужам. – Капитан, время! – повторил полковник громче.

Шмелев раскрыл планшет с картой. Он снова очутился в лесу. Сосны шумели над головой, солдаты старательно делали перебежки, полковник Рясной шагал рядом, наблюдая за цепью, – все было по-прежнему, и атака шла полным ходом. Шмелев посмотрел сбоку на Рясного. Чуть сгорбившись, заложив руки за спину, тот осторожно переставлял ноги, стараясь выбрать место посуше. Замполит Рязанцев и старший адъютант батальона Плотников шли несколько позади в окружении связных. В лесу то и дело попадались заболоченные низины, и тогда под ногами смачно чавкало.

Шмелев посмотрел на часы и поднял ракетницу.

– Действуй, – сказал Рясной.

Красный след поднялся над соснами, бледно прочертил облака. Лес огласился криками «ура», треском автоматов. Солдаты вскочили и побежали в атаку. Всюду среди сосен мелькали серые фигуры.

Деревья расступились, и за ними открылась безбрежная водная гладь. Полковник Рясной остановился на опушке, наблюдая за тем, как бегут солдаты. Между берегом и лесом было неширокое чистое пространство. Но вот солдаты добежали до берега, прокалывая воображаемыми штыками воображаемых врагов. Скоро вся цепь вышла к берегу – дальше бежать было некуда.

– В центре хороший взвод, – сказал Рясной. – Кто командир?

– Лейтенант Войновский, – ответил Шмелев.

– Дельный офицер. Что он получил сегодня?

– Он из последнего пополнения. Еще не участвовал.

– А-а, – протянул Рясной. – Вспоминаю. Ты еще рыбу мне тогда за них прислал. Хорошие были судаки.

– Я людей на рыбу не меняю, товарищ полковник.

– Ладно, ладно. Объяви ему благодарность.

– Слушаюсь, – ответил Шмелев.

Вдоль берега были густо раскиданы валуны. Они вырастали прямо из земли, выставив покатые шершавые бока. Между двумя валунами был вырыт окоп полного профиля.

Войновский присел у валуна, очищая грязь, налипшую на сапоги. Он был возбужден и счастлив: взвод первым достиг берега, сбросил «врага» в озеро, Войновский знал, что это очень важно.

– Сапоги-то слабоваты у вас, товарищ лейтенант. Тряпочку вот возьмите. – Перед Войновским тряпкой в руке стоял Шестаков.

– Спасибо, Шестаков. – Войновский виновато улыбнулся. – Перед отъездом из училища не успели новые получить. Все выдали, ремни вот... а сапоги не успели.

– На войну спешили. Не куда-нибудь.

По ту сторону окопа неярко задымил костер, и солдаты со всех сторон тянулись на огонек.

Войновский прыгнул через окоп и сел ногами с огню.

– Вот скажите, товарищ лейтенант, – обратился пожилой солдат с длинным худым лицом, – зачем мы окопы тут копаем? Для какой необходимости?

– Как вам сказать? – Войновский замялся, видя, что солдаты замолчали и смотрят на него. – По-моему, это ясно. Немцы копают окопы на том берегу – в стереотрубу хорошо видно. Мы строим свою оборону на этом берегу.

– Для симметрии. Понял? – Стайкин сделал выразительный жест руками.

Солдаты вяло засмеялись.

Маслюк протиснулся вперед и встал у валуна, протянув к огню руки.

– Я вот знать хочу, товарищ лейтенант, как мы до тех окопов добираться будем? Сейчас-то вот спихнули их в озеро. А как до них живых добраться?..

Войновский посмотрел на озеро. Солнце прошло сквозь тучу, багровый диск тускло задымился в плотном мареве низко над водой. Широкая багряная полоса растянулась по небу, кроваво опрокинулась в озеро. Далекого чужого берега не было видно – озеро преграждало путь. И оно же указывало дорогу.

– Как пойдем? – выскочил Стайкин. – А как Христос по морю, яко посуху, пройдем. Шестаков впереди, остальные за ним.

Из леса выехала зеленая пятнистая машина. От группы офицеров, сгрудившихся на опушке, отделилась высокая тощая фигура и зашагала на длинных ногах к машине. Офицеры взяли под козырек и стояли не двигаясь, пока полковник садился в кабину и машина разворачивалась и выходила на дорогу. Машина скрылась в лесу, и офицеры опустили руки.

– Скоро и мы до дому двинемся, – сказал Маслюк.

– Только дом не тот.

– Нет хуже – в обороне стоять, – заметил пожилой солдат с длинным лицом. Войновский не помнил его фамилии.

– В бою тебе хорошо.

– В бою лучше: думать некогда. А в обороне мысли всякие лезут.

– Эпоха, – сказал Шестаков, вороша сучья в костре.

– Ты тоже недоволен? – спросил Стайкин.

– Вот я и говорю, – невозмутимо начал Шестаков. – Подвела меня эпоха. В первую войну, думаю, не дорос. Нет, забрили в пятнадцатом. Во вторую, думаю, слава богу, перерос. И опять не угадал, опять взяли. Эпоха такая, к нормальной жизни не приспособленная.

– Нет, вы послушайте, уважаемые зрители! – вскричал Стайкин, выворачивая губы. – Генерал-ефрейтор недоволен и жалуется на эпоху. Чем ты недоволен, кавалер?

Солдаты настороженно затихли, ожидая очередного представления, на которые Стайкин был мастак.

– Я всем доволен, – сказал Шестаков, расстегивая шинель и запуская руку в карман. – Время вот только жалко. Много времени потерял. Почитай, десять годов потерял на войне. Сначала за царя воевал три года, потом еще три – за Советскую власть сражался. Теперь, значит, тоже третий год пошел, сколько еще будет – ясности нет.

– Черная неблагодарность! – вскричал Стайкин. – Война его человеком сделала. Был бы мужиком, и никто о нем не знал, если бы не война. А теперь человек. Кавалер.

– Я не человек, я солдат, – спокойно ответил Шестаков. – Был я человек крестьянского класса. На гражданке мастером был, избы ставил, печи клал. На обе руки мог работать. Меня за двести километров просить приходили.

Кто-то скомандовал «смирно». Все вскочили.

К берегу подходили офицеры. Впереди шагал капитан Шмелев, за ним – Рязанцев, Плотников.

Войновский выступил вперед и отдал рапорт.

Сергей Шмелев оглядел солдат, остановил взгляд на Шестакове. Тот поспешно застегнул шинель, поправил ремень.

– От имени командира бригады, – говорил Шмелев, – объявляю личному составу взвода благодарность за умелую контратаку и уничтожение «вражеского» десанта.

– Служим Советскому Союзу, – громко сказал Войновский, солдаты хором повторили.

– Сегодня вечером в штабе будет кинокартина, – сказал Рязанцев. – Ваш взвод приглашается на первый сеанс.

– Хорошо бы про войну, – мечтательно проговорил Стайкин.

Солдаты заулыбались.

– Не горюй, Стайкин, – сказал Шмелев. – Долго здесь не задержимся.

– А мы не горюем, товарищ капитан, – сказал Шестаков. – Это такая война, что ее на всех хватит.

– Хорошо поползали, товарищи, – сказал Рязанцев. – Спасибо вам.

Сергей Шмелев объявил конец привала. Джабаров подал лошадей. Офицеры уехали. Солдаты строились в колонны и шагали к лесу.

Солнце опустилось ниже, лизнуло краем озеро. Тяжелая свинцовая вода окрасилась в багровый цвет, кровавая полоса стала шире и пробежала по всему озеру от солнца к берегу. Одинокая чайка металась над водой – грудь и крылья ее тоже были кровавыми в лучах солнца. Вдалеке играла рыба, кровавые круги широко расходились по воде.

глава VI

Клюев плотно закрыл дверь, заглянул даже в замочную скважину и, убедившись, что никто не подслушивает, на цыпочках подошел к Сергею Шмелеву.

– Опять за старое? – с усмешкой спросил Шмелев.

– Щепетильное дело. – Клюев подошел к столу, вытащил из планшета карту, разгладил ее ладонями и сказал: – В случае чего...

– Не отвлекайся, выкладывай, – сказал Шмелев. Он ходил по избе, заложив руки за спину.

Клюев посмотрел на карту, провел по ней указательным пальцем и тяжело вздохнул.

– Вызывал? – спросил Шмелев.

– Сегодня третий раз, – сказал Клюев.

– Надо решать.

– А как, Сергей? Скажи – как?

– Что он говорил сегодня?

– Ругал. Ох ругал! Ты, говорит, пособник врагу. Я, говорит, рассматриваю беременность на фронте как дезертирство, и ты способствовал этому дезертирству. Дал двадцать четыре часа на размышление.

– Ты все говори. Не скрывай от меня. Поздравил Катю?

– Она аттестат требует, нужны ей мои поздравления. И он – за нее. Пиши, говорит, заявление в финансовую часть, аттестат на пятьсот рублей. За одну ночь – пятьсот рубчиков отдай. А чей он – неизвестно.

– Не скромничай. Ты с ней полгода жил.

– Нерегулярно, клянусь тебе, нерегулярно. Какая тут жизнь, когда нас фрицы колошматили. Блиндажа даже отдельного не было. Помнишь, к тебе ходил? Вот сейчас бы пожить...

– Уже завел? – Шмелев остановился перед столом, с любопытством разглядывая Клюева.

– Нет, клянусь, нет. Он же у меня всех забрал. Сам знаешь.

– Третьего дня в медсанбат ездил. Зачем? Быстро!

– Уже доложили, да? Кашаров, сукин сын, доложил. Эх, Серега, скучный ты человек. Въедливый, в душу влезешь, однако скучный. Скучная у тебя жизнь, одинокая. А я люблю широту и разность натур. Они же сами ко мне льнут. Я мужчина видный. Где тут моя вина?

– Вот что, Павел. Ты моего одиночества не трогай. Или уходи. Приехал советоваться – тогда слушай: будешь платить.

– Интересно – за что?

– Объяснить популярно? – Шмелев невесело усмехнулся. – У тебя же сын родился, продолжение твое на земле.

– Триста, – быстро сказал Клюев.

– Чего триста?

– Рублей. Хватит ей и триста.

– Ты же отец. Эх ты, отец! Как его назвали? Павловичем будет.

– Чего привязался? Ты ко мне лучше не привязывайся, не береди меня... Триста пятьдесят, больше не дам.

– А сколько он весит? Крепкий, наверное, малыш? Похож?

– Сергей, умоляю тебя. Четыреста. Больше не могу. Никак. – Клюев провел ладонью поперек горла. – Жене – восемьсот, матери и ей – по четыреста. Больше никак не могу. Клянусь!..

В избу вошел старший лейтенант Плотников. Клюев быстро положил руки на стол, склонился над картой и забубнил скороговоркой:

– В условиях нашей лесисто-болотистой местности маневренная война сильно затруднена. Поэтому мы вынуждены действовать мелкими группами или идти в лоб, что приводит к излишним жертвам. Поэтому я предлагаю форсировать Елань-озеро и нанести внезапный фланговый удар по противнику в районе... – Клюев поводил по карте пальцем и сказал наобум: – в районе Устриково.

– Воюете на карандашах? – сказал Плотников. – Товарищ майор, разрешите доложить. Обушенко вернулся из госпиталя.

Клюев вскочил:

– Где он?

– На маяке.

– Едем! Я ему сейчас дам по первое число. Только просьба, ребята, – чтобы дальше не расходилось. Прошу от сердца.

– О таких вещах не просят, – сказал Шмелев.

– Ладно, сократи свои нотации, – говорил Клюев. – Я ему сейчас покажу, как прибывать без доклада. Я ему покажу...

глава VII

Старший лейтенант Григорий Обушенко устроил на маяке гулянье по случаю возвращения из госпиталя. На столе стояли мятые алюминиевые кружки, два закопченных котелка с водой, лежали два круга колбасы, толстый кусок белого сала, буханка хлеба, Войновский резал сало финкой.

Разговор шел о генералах.

– Пейте, ребята, у меня этого добра сколько угодно. – Обушенко отстегнул от пояса флягу и протянул ее над столом Комягину.

– Мне на дежурство скоро, – сказал Комягин, по флягу взял и налил в кружку сначала из фляги, а потом воды из котелка.

– Вот и я говорю. Ты слушай, лейтенант, я тебе говорю. Ты новенький и должен знать. Наш полковник не простой – из генералов. В сорок первом попал в окружение. Он тогда дивизией командовал и генерал-майора имел. Дивизию, известное дело, разбили, одни ошметки остались. Полтора месяца по лесам шатались, потом вышли. И надо же, прямо на штаб фронта вышли. И у блиндажа маршал стоит. Рясной как был, докладывает: «Товарищ маршал, генерал-майор Рясной вышел из окружения». А сам в лаптях, в гимнастерке без звезд – сам понимаешь, с того света пришли. Маршал выслушал доклад и говорит: «Идите, майор Рясной». Вот такая история.

Офицеры рассмеялись.

– Чего смеетесь? – сердился Обушенко. – Не будь этой истории, он бы сейчас армией командовал, не смейтесь. К нему сам командующий за советами ездит, верно говорю.

– Вот у нас был случай. Мы в запасе стояли... – начал Комягин и в ту же секунду выскочил из-за стола и закричал: – Смирно!

В избу вошли Клюев и Шмелев, за ними – Плотников.

– Вольно. Чего орешь? – сказал Клюев, раскидывая руки.

– Ха, папа приехал. Здравствуй, папа. – Обушенко тоже раскинул руки и пошел навстречу Клюеву. Они сошлись на середине избы и трижды расцеловались. – С утра тебя ищу. Садись, папа. Не сердись, что без тебя начали.

Клюев хлопал Обушенко по спине и широко улыбался.

– Растолстел, бродяга. Какую ряху отрастил, смотреть страшно. На тебя наградной послали. На первую степень.

– Спрыснем в таком случае. – Обушенко покопался в мешке, и в руках у него оказалась пузатая фляга, обтянутая коричневым сукном. – Медицинский. Выменял на парабеллум.

Офицеры расселись за столом.

– Рассказывайте. Как вы тут? – спросил Обушенко. – Воюете?

– Сам видишь, – сказал Клюев. – Потихонечку.

– Вижу. – Обушенко скривил рот и длинно выругался. – Вижу, как вы воюете.

Недоволен? – спросил Шмелев.

– А чего мне радоваться? Я на марше от вас ушел. Меня семьдесят два дня не было. А вы все целы. Раненых в роте нет, убитых нет. А раз потерь нет, значит плохо воевали.

– Тебя что – недолечили? – спросил Клюев.

– На войне люди должны уменьшаться в количестве. На то она и война. А вы? – Обушенко схватил кружку и выпил ее не отрываясь.

– Он хотел, чтобы у нас никого не осталось, – сказал Плотников. – Вот тогда бы он радовался.

– Врешь! – Обушенко стукнул кружкой по столу. – Тогда бы я плакал кровавыми слезами по своим верным солдатам.

– А ты поплачь, что мы живы и здоровы, – сказал Клюев, и все засмеялись, кроме Шмелева. Он сидел против Обушенко и задумчиво покачивал пустой кружкой, надетой на палец.

– Я знаю, что говорю, – горячился Обушенко. – Сейчас я буду по немцу плакать. Ясно? Он жив и здоров, и я по живому фрицу плачу, потому что вы тут войну развели. Ты цел, он цел. – Обушенко показал пальцем на Плотникова и Войновского. – Значит, и немец цел. А я так жить не могу. Я живу, когда их убиваю. Когда я их убиваю, я живу. Иначе мне жизни нет.

– Не горячись, старшой, – сказал Шмелев, – еще будем жить. Мы с тобой скоро по-настоящему заживем.

– Золотые слова. – Обушенко встал с кружкой в руках и посмотрел на Клюева. – Товарищи офицеры, предлагаю тост за новорожденного и его папу героя.

– За какого новорожденного? – громко спросил Комягин, поднимая кружку.

– Ты разве не слышал? – сказал Обушенко. – В батальоне сын родился. Батальонный сын.

– Кого же поздравлять? – спросил Войновский. Он был навеселе и плохо соображал, а в голове у него кружились легкие звонкие шарики.

– Молчать! – Клюев хлопнул ладонью по столу, и кружки запрыгали среди кусков хлеба и колбасы. – Старший лейтенант Обушенко, почему не доложили о своем прибытии в батальон?

Обушенко пожал плечами:

– Кому же мне докладывать? Не хотел мешать вам, товарищ майор, пока вы с полковником стратегические вопросы обсуждали.

– Почему не доложился, спрашиваю? Под арест захотел? Вот посажу тебя на пять суток. – Клюев был весь багровый, даже затылок стал красным.

– Старший лейтенант Плотников, – вдруг позвал Шмелев.

– Я, – Плотников встал.

– Старший лейтенант Плотников, доложите, где лейтенант Габрусик Юрий?

– Убит в атаке.

– Где подполковник Безбородов?

– Убит снарядом.

– Где сержант Мякинин?

– Ушел в разведку и убит.

– Где Игорь Абросимов?

– Пропал без вести.

– Где Володька Карьки?

– Умер в госпитале от ран. Семь пулевых ранений. Жил сорок часов.

– Ах, Володька, – сказал Клюев. – Какой был парень. Какая голова. Какие девки за ним бегали.

– А вы? – Шмелев взглянул на Обушенко и покачал головой. – Сколько людей вокруг нас полегло. Лес поваленный. И это только с Парфино, за этот год... А тут новый человек возник. Маленький такой. Ничего не знает. Ни про смерть, ни про войну. Как хорошо, что есть на земле такие люди, которые совсем не знают, что такое война. Я предлагаю выпить за таких людей. Чтобы их стало больше на нашей земле.

– Это мы сделаем, – с радостной улыбкой воскликнул Обушенко.

– Садись, – сказал Шмелев. – Пей. – Он услышал далекий шум поезда, стены раздвинулись и ушли. Он понимал, что сейчас не время и не место, но уже не мог остановиться: голоса уходили все дальше, а грохот электропоезда нарастал все сильнее.

До самого конца своих дней он не сможет понять, почему сел именно в тот поезд. Билет был совсем по другой ветке, он не спеша шел от кассы, и вдруг его словно ударило – догнать, уехать, иначе будет плохо. Он выскочил на перрон и пустился во всю прыть за последним вагоном. Он и знать не знал, что гонится за судьбой.

Электропоезд быстро набирал ход, догнал порожняк, шедший по второму пути, и красные вагоны один за другим поползли назад. Она оторвалась от книги и смотрела в окно, как покачиваются и уходят назад вагоны. «Ничего в ней особенного, ничего в ней особенного», – твердил я и не верил: в горле у меня пересохло, как только она напротив села, а сердце стучало так, что она услышала и посмотрела на меня, потом нахмурилась и опять уткнулась в книгу. Так я впервые увидел ее глаза, смотревшие прямо в мои, и меня тоска взяла: вот она сойдет сейчас, и с ней уйдет все, от чего пересохло в горле. Поезд уже замедлил ход, и красные вагоны пошли вперед. А парень с золотым зубом напротив пел с надрывом под гитару: «Мы так близки, что слов не нужно, чтоб повторять друг другу вновь, что наша нежность и наша дружба сильней, чем страсть, и больше, чем любовь». Там сидела теплая компания, и все острили почем зря. Тут вошел кондуктор и начал кипятиться: «Граждане, не будем нарушать порядок на транспорте». Золотой зуб затянул еще громче, и кондуктор совсем разошелся: «Сейчас поезд остановлю и высажу». Тогда она засмеялась: «Какой смешной кондуктор», – а потом вдруг посмотрела на меня, как первый раз, и говорит: «Ну и жара сегодня, у меня в горле все пересохло». Я сразу стал дураком и сказал, что Драйзер устарел и читать его нельзя. «А я читаю», – сказала она. «Вот Блок – это да!» – сказал я. «Ну и читайте своего Блока, – сказала она. – Какая жара сегодня». – «А как вас зовут?» – спросил я, и сердце в пятки ушло. Она посмотрела на меня из зеленой глубины, как только она умела смотреть, и сказала: «Наташа». Я сидел и твердил: «Наташа, Наташа», словно боялся, что забуду. Мы вышли на тихой станции и пошли к лесу. Там был ручей, мы валялись на траве, купались, ели бутерброды, а в горле все стоял сухой, горячий комок, и казалось, что это будет без конца: я уже знал, что это так просто не кончится. Я взял ее за руку, и глаза ее опять стали зелеными, будто она смотрела сквозь воду, и она спросила: «Что же это?» А я сказал: «Сам не знаю, никогда такого не было». Она вскочила, побежала в лес, только купальник мелькал среди сосен. Мы бежали долго, и солнце уже садилось. Лес был старый, нетоптаный. У высокой сосны остановилась и повернулась ко мне. «Не подходи!» – закричала она, и я увидел, что она боится. Я остановился и смотрел на нее, мне тоже стало страшно, и в горле сухо. Сосны качались над головой, в лесу было совсем тихо. Она стояла, прижавшись спиной к сосне сложив руки крестом на груди, и смотрела на меня ненавидящими главами. «Не смотри на меня так, я приказываю тебе!» – «А я буду смотреть». – «Нет, ты не сделаешь этого». – «Почему?» – «Потому, что я не такая». – «И я не такой», – и шагнул к ней. «Стой!» – закричала она, а мне оставалось всего полшага. Я встал, словно ноги к земле приросли. Тишина кругом, только сосны шумят над головой. Соснам было наплевать на нас. «Нет!» – закричала она и взмахнула руками, словно птица огромная крыльями бьет – хочет вырваться из темной клетки и не может – не может – уже не может – теперь уже не может – никогда теперь уже не сможет вырваться – никогда теперь уже не вырваться из этой клетки...