Текст книги "Самый далекий берег"

Автор книги: Анатолий Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Шмелев пошел вдоль берега. Окопы расчищены от снега, обшиты на брустверах досками. От окопов шли к берегу стрелковые ячейки и ходы сообщения к блиндажам. В одной из ячеек стоял пулемет с ребристым черным стволом, вся ячейка была засыпана медными гильзами, а на гильзах лежал мертвый немец с красивым, словно высеченным из мрамора, лицом. Шмелев посмотрел на немца, перепрыгнул через ячейку. Короткая очередь раздалась за спиной. Джабаров стоял, опустив автомат, сизый дымок завивался на конце ствола.

– Ты лучше живых убивай, – сказал Шмелев.

– Он тоже в мертвых стрелял, – ответил Джабаров, посмотрев на Шмелева холодными спокойными глазами. – Я знаю.

Шмелев промолчал и пошел.

– Товарищ капитан, – крикнул Джабаров сверху, – идите сюда! Нашел!

Джабаров стоял на краю воронки. Рельсы торчали из провалившейся крыши вперемежку с бревнами. Рельсы погнулись, перекосились, концы некоторых рельсов были разрезаны автогеном.

– Что скажешь, Джабар? – спросил Шмелев, разглядывая рельсы. – Не нравится мне это.

– Вот, товарищ капитан. Для вас. – Джабаров поднял руку; на ладони лежал небольшой золотой портсигар с монограммой.

– Брось, – сказал Шмелев.

– Золото. – Джабаров стоял с протянутой рукой и удивленно смотрел на Шмелева.

– Брось немедленно!

Джабаров опустил руку, и портсигар соскользнул вниз, негромко звякнув о рельс. Шмелев придавил его валенком.

– Еще раз увижу, как ты барахольничаешь и собираешь немецкие шмутки, – берегись. Прогоню в пехоту.

– Меня прогнать нельзя, – сказал Джабаров.

– Верно. Тогда в штаб пошлю. – Шмелев засмеялся, и в голове у него загудело.

Шмелев сел на бревно, положил портфель на колени. В голове все еще гудело, и он сдавил виски руками.

На отмели торчали из-под снега черные днища просмоленных лодок. Ближняя лодка густо изрешечена пулями. На носу можно различить полустершуюся перевернутую надпись. «Чайка», – прочел Шмелев. Он вспомнил капитана Чагоду и ничего не почувствовал при этом воспоминании. Бесконечный строй ушедших стоял перед его глазами, Николай Чагода затерялся где-то в середине строя, и лицо это неразличимо среди множества лиц. И нет ни времени, ни сил вспоминать об этом, потому что если все обстоит так, как он рассчитал, то скоро начнется настоящий бой, какого еще не было на льду, снова начнет прибавляться строй ушедших, и самые последние утраты будут самыми горькими.

Снова дорога, о которой страшно подумать, разворачивается, уходит вдаль.

Зеленый огонь светится под козырьком, и, когда поезд проходит мимо, огонь становится красным, но я уже не вижу этого – передо мной маячит другой зеленый огонь, на другом блоке – два зеленых блика бесконечно скользят по рельсам. Они зовут меня за собой. Рельсы бегут и бегут под колеса, расходятся, сбегаются на стрелках, пропадают за поворотом, снова устремляются к горизонту.

До утра шатались по бульварам, сидели под окнами, целовались до самой зари. Потом я помчался в депо, вышел на линию. Солнце только что поднялось, я ехал, и в душе все пело: поцелуи, зеленые огни, рельсы, бегущие под колеса. Чисто вымытые старушки в белых платочках семенили по платформе – они стояли шеренгой, как солдаты, и я катился мимо них. Они спешили в церковь, к заутрене, чтобы помолиться за всех родных и близких, за всех живых и усопших. Через перегон был рынок, молочницы с бидонами бежали туда занять место побойчее, а напротив магазин – очередь за ситцем. Еще раным-рано, магазин закрыт, а они прилетели сюда, ранние пташки, встали в хвост, судачат, лузгают семечки. А старушки в белых платках идут в церковь, они шагают неторопливо и гордо – они идут разговаривать с богом, и там не надо занимать места получше.

Потом большой перегон по зеленому лугу. Коровы спокойно пасутся на лугу; стадо большое, пестрое, бугай впереди. А если коровы спокойно пасутся на лугу, значит на земле мир и благодать, значит старушки в белых платках недаром клали земные поклоны. Только зеленый огонь горит впереди, только рельсы бегут под колеса. Сразу за лугом поезд выскакивал на мост и раскрывалась такая даль, что дух захватывало. По долине текла река. Русло извилистое, и до самого горизонта видно, как река петляет по лугам. Я еду в третий раз. На берегу уже полным-полно, будто вся Москва кинулась сюда спасаться от жары. Вагоны сразу пустели, все наперегонки бежали с насыпи к реке. А там уже плавали, прыгали, ныряли, барахтались, плескались – вся река кишмя кишела белыми телами. Они висели на подножках, стояли во всех проходах, а поезда все подвозили и подвозили их до самого обеда. Я успевал сделать пять концов – луг, базар, церковь, церковь, базар, луг, – а они все ехали и ехали. И вся река была белой – плывут, ныряют, выбрасывают над водой руки, барахтаются, – и кто же знал тогда, что война разметет эти белые тела по всей земле русской.

Кто ведал...

глава III

Войновский пил прямо из бутылки, а Стайкин прыгал вокруг стола и прихлопывал о ладоши:

– Пей до дна, пей до дна.

Вино было темное, терпкое. Войновский допил бутылку и с размаху швырнул ее в угол, под стеллажи. Стены заходили ходуном в глазах Войновского, потом неохотно встали на место. Подвал был большой, мрачный. Две стены сплошь уставлены бутылками, у третьей стояли бочки. Тусклый свет проникал из узких окон, забранных решетками.

– Выпьем за воскрешение из мертвых. – Борис Комягин налил в кружку и протянул ее Войновскому. Они чокнулись.

– За день рождения. Бей гадов! – суматошно выкрикивал Стайкин.

Три солдата в углу играли с лохматым серым пуделем – показывали ему куски колбасы, и пес делал стойку.

– Выпьем, – сказал Шестаков, открывая бутылку.

Они по очереди отпили из бутылки. Шестаков крякнул.

– Фриц, ко мне, – говорил Стайкин, зажав бутылку под мышкой и подступая к собаке.

Пес забился под стеллажи. Стайкин поставил бутылку, схватил автомат, принялся шарить стволом под полкой, выманивая собаку.

– Собак убивать нельзя, – сказал Шестаков. – Потому как человек без собаки может, а собака без человека нет, не может.

Стайкин бросил автомат, подбежал вприпрыжку к Шестакову.

– Нельзя? – выкрикивал он, выпятив губы и выпучив глаза. – А людей убивать можно? Человека можно убивать, я тебя спрашиваю? Ответь мне по-человечески.

– Садись. Покурим, – Шестаков протянул Стайкину пачку сигарет.

– Осваиваешь? – Стайкин взял сигарету, присел на корточки.

Два солдата укладывали бутылки в мешок. Потом один взвалил мешок на плечи другому, и оба пошли к выходу. Дверь со стуком распахнулась, солдаты остановились. В блиндаж вошел Ельников. Он был без каски и без автомата. Солдаты с мешком молча отдали честь, прошли мимо Ельникова.

– Так, так, – сказал Ельников мрачно. – Пируете? В разгар боевых действий?

– Пей, – сказал Комягин.

Они чокнулись и выпили. Потом Ельников налил из другой бутылки и залпом выпил вторую кружку.

– Собак убивать нельзя, – продолжал Шестаков в углу. – А человека, выходит, можно. Человека можно убивать, топить, жечь, душить, морозить – он все вытерпит.

Офицеры у окна раскрыли новую бутылку. Комягин поднял кружку:

– Выпьем за тех, кто остался на льду.

Глаза Комягина сделались вдруг испуганными.

На пороге стоял капитан Шмелев. С бесстрастным лицом он внимательно разглядывал подвал. Руки лежали на автомате. Позади – Обушенко, Джабаров.

– A-а, товарищ капитан. – Комягин натянуто заулыбался. – Милости прошу.

– Отставить. – Шмелев сделал шаг от порога, потом шаг в сторону, к стеллажам, где плотно стояли бутылки, – резкая автоматная очередь разорвала тишину подвала. Шмелев стрелял прямо с живота, ведя стволом вдоль полок. Он бил до тех пор, пока не кончился магазин. Стало тихо; только звенело, падая, битое стекло, лилось на пол вино да собака скулила под стеллажами.

– Мы от чистого сердца, товарищ капитан, – сказал Войновский, сидя у стола.

Шмелев резко повернулся, рот его был перекошен.

– Лейтенант Войновский – пять суток домашнего ареста... – Шмелев не успел закончить: снаряд разорвался у самого входа в склад. Дверь закачалась, с потолка посыпались комья земли. И тотчас истошный голос снаружи: «Немцы!»

– В ружье! – закричал Обушенко.

Войновский вскочил, повернулся и, неловко споткнувшись, упал у входа. Шмелев перепрыгнул черев него, выбежал в дверь, не оглянувшись.

Немцы шли по полю широкой цепью, за первой цепью на ходу выстраивалась вторая. Немцы двигались не спеша, ведя редкий огонь из автоматов. Издалека били пушки, снаряды падали в деревню.

– Огня не открывать. Передать по цепи. – Шмелев напряженно слушал, пойдет ли команда, и с облегчением услышал, как ее повторил одни голос, второй, команда пошла вдоль плетня, перескочила в соседний сад и ушла, затихая в отдалении.

Обушенко подбежал, шлепнулся рядом. Шмелев посмотрел на него:

– Где минометы? Почему не слышно?

Обушенко исчез. Шмелев посмотрел по сторонам, выбирая место получше. Вдоль плетня бежал Стайкин. Увидел Шмелева, замахал рукой.

– Товарищ капитан, тут недалеко.

Они пробежали по саду, перепрыгнули через плетень, потом сад, еще плетень – и соскочили в окоп.

– Ну и окоп, – восхищенно сказал Шмелев, осматриваясь и притопывая ногами. – Царский окоп!

Окоп был самый настоящий, полного профиля. Земля под ногами чуть присыпана снегом, прочна как твердь. Стенки ровно поднимались вверх, в них сделаны ниши для гранат и патронов, бруствер приподнят, присыпан снегом, а по бокам две стрелковые ячейки для пулеметов, в плетне широкая дыра, чтобы стрелять, – действительно царский окоп, если царям когда-либо приходилось торчать в окопах.

– Гей, славяне! – выкрикнул Стайкин. Два солдаты вылезли из ячейки и легли наверху в снег.

Стайкин схватил горсть снега и принялся с остервенением тереть щеки. Джабаров отстегивал от пояса диски и гранаты, раскладывал свое добро по нишам. Шмелев прошел в ячейку, где стоял ручной пулемет. Окоп был глубокий, и приятно идти по нему, не пригибаясь. От земли исходит запах прелых листьев, старого, лежалого картофеля и еще чего-то такого, что может быть только запахом земли. Шмелев привстал на колено и, приникнув к земле щекой, ощутил ее теплую сырость.

Солдат идет по земле, копает в ней щели, окопы, блиндажи. Идет солдат по земле, зарывается в землю, и земля иногда спасает его, иногда нет. Идет солдат по земле, пашет ее солдатской лопатой, орошает солдатской кровью. Выкопает свой последний окоп и останется в нем навсегда, но земля все равно укроет его и схоронит, потому что это земля, которая дала жизнь и вскормила, только она вправе забрать ее. И тогда другие солдаты будут продолжать идти по земле, вскапывать ее и орошать своей кровью – вся родная русская земля от юга до севера изрыта окопами, потому что по земле прошла война и прошли солдаты.

Шмелев взялся за пулемет, поводил стволом вправо и влево, сколько позволяла дыра в плетне. Немцы шли по полю двойной цепью, всюду в прицеле были их серые фигуры.

Немцы двигались широкой дугой, охватывая Устриково с трех сторон, фланги продвинулись так далеко, что их уже не стало видно сквозь дыру.

Позади, в деревне, послышались звонкие шлепки, и вскоре на поле выросли яркие снежные кусты и донеслись звуки разрывов. Немцы залегли и подвигались вперед короткими перебежками. Огонь в цепи стал плотнее.

Шмелев припал к пулемету.

Первая цепь немцев вышла из зоны минометного огня, мины стали рваться на линии второй цепи, а первая пошла в рост. Было видно, как немцы бросали в снег пустые магазины, потом побежали. Вот и крик донесся – чужие лица с разъяренными пустыми ртами, – Шмелев нажал спуск. Приклад часто застучал о плечо. Ствол идет влево, диск вращается ровными толчками, Джабаров ловко меняет его, диск снова вращается толчками, а над черной плоскостью диска снежное поле, там мышиные фигурки всплескивают руками, падают, бегут назад, сталкиваются со второй цепью. Он уже не принадлежит себе, сама земля вытолкнула его, с криком навалился на плетень, рядом тоже навалились, плетень рухнул, пробежали по нему, под ногами снег, рыхлый, вязкий, ногам сразу тяжело, а чужие лица набегают, – гранаты туда, пули туда, и вас, гадов, туда, и мать вашу туда-растуда и еще дальше. Снег взметнулся, закрыл лица, потом опал, впереди уже не лица, а спины, но все равно – по спинам, по ногам. Догнали спины, пробежали сквозь них, разорвали цепь – вое перемешалось, закружилось на снегу. Оскаленный рот – бей! Хромовый сапог – бей! Толстый зад – бей! Бей и кричи, тогда легче бить.

Черный зрачок пистолета сверкнул в глаза. Кто-то больно ударил Шмелева в плечо, он увидел вспышку, что-то черное мелькнуло мимо, едва не задев. Раздался крик, Шмелев упал, впитывая лицом влажную прохладу снега. Рядом упал Стайкин.

Шмелев поднял голову. Немцы толпой уходили вI Борискино. Офицеры пытались там что-то сделать, размахивая пистолетами, но немцы все равно уходили.

– Разрешите доложить, товарищ капитан. Я не могу воевать в такой обстановке. – Стайкин отцепил флягу от пояса и потряс в воздухе. Фляга была пробита пулей, остатки вина тонкой струйкой пролились в снег.

– А жаль, – сказал Шмелев.

– Вы еще не знаете Эдуарда Стайкина, товарищ капитан. – Стайкин пошарил за пазухой, вытащил бутылку с яркой наклейкой.

Шмелев покосился на бутылку:

– Немецкий?

– Что вы, товарищ капитан. Я человек принципиальный и идейный. Французский коньяк. «Камю». Доставлен по прямому проводу из «Метрополя».

Шмелев повертел бутылку в руках, покачал головой и стал пить. Потом передал бутылку Стайкину.

– Осмелюсь доложить, товарищ капитан. Как говорил мой дружок парикмахер: «В этой войне – главное выжить». Храню его завет.

– Сюда бы его, – хмуро сказал Джабаров, перезаряжая магазин.

– Кого? Парикмахера? – удивился Стайкин. – Увы, Джабар, он не придет сюда, не побреет твою мужественную голову. Стукнуло в сорок втором под Москвой.

– Тогда пошли, – сказал Шмелев.

Они зашагали по полю, держа направление на церковь. На другой стороне поля немцы уходили в Борискино, вяло постреливая, чтобы показать, что они уходят не насовсем.

– Товарищ капитан, – Стайкин забежал вперед, – наблюдательный пункт на колокольне. Прикажите.

– Пожалуй, – сказал Шмелев.

– Там снайпер сидел. Вредил сильно. Мы с Маслюком из противотанкового в него били.

– Теперь уж не повредит, – заметил Джабаров.

глава IV

Немецкий снайпер сидел в церкви и ждал, когда придут русские. Немец ждал также наступления ночи. Тогда он спустится с темной пыльной площадки, проскользнет через ограду, через шоссе и, может быть, проберется к своим. Этот план немец начал обдумывать сразу после того, как увидел, что русские захватили берег и он не успеет спуститься с колокольни. Что он будет делать, если придут русские, немец не знал и боялся думать об этом. В руках у немца была зажата снайперская винтовка, и он жалел, что у него нет гранат.

Внизу захлопали двери. Голоса русских гулко зазвучали под сводами церкви. Потом голоса смолкли. Шаги русских послышались на лестнице. В груди у немца стало холодно и тоскливо: он хорошо изучил эту лестницу и знал, куда она ведет. Немец сидел на второй площадке снизу, здесь было просторно и не так холодно, как на верхних площадках.

Сначала он наставил винтовку в отверстие, куда выходили ступени. Потом, не выдержав, полез наверх, на третью площадку. Немцу казалось, что он поднимается очень осторожно; и на самом деле он полз почти неслышно: это был опытный вояка, прошедший всю Европу. Однако немец был чересчур напуган и на повороте зацепил прикладом за телефонный провод, висевший в проеме лестницы. Провод закачался, но немец не заметил этого.

Русские были уже на первой площадке. Немец услышал голоса.

– Смотри, провод качается, – сказал первый русский.

– Разыгрываешь... – ответил второй.

– Кто ты такой, чтобы я тебя разыгрывал? Александр Македонский? Или Чингисхан?

Немец сидел на корточках в углу площадки, выставив перед собой винтовку и вжимаясь в холодные камни. Подбородок мелко дрожал от холода. В углу напротив, прислоненный к стене, стоял деревянный крест с фигурой распятого Христа. Черный нарисованный глаз распятия уставился прямо на немца. Немец не понимал, о чем говорят русские, и ему становилось еще холоднее. Смотри, следы, – сказал второй голос, напевный и звонкий,

– Эй, приятель, вылезай! – крикнул первый русский. – Целее будешь. А то по частям возьмем.

– Я первый.

– Нет, я.

– Почему?

– Твоя жизнь дороже для человечества. А я человек пропащий.

– Почему это дороже?

– Потому, что ты холуй. Ясно?

– Ах так. Еще что?

– Бифштекс недожаренный.

– А еще что?

– Чингисхан недобитый.

– Я первый, – упрямо повторил второй русский.

– Уйди. Махнем по справедливости. Орел или решка?

– У нас денег нет.

– Махнем на гильзах. В какой руке?

Немец не понимал, почему русские говорят так долго, и ему хотелось, чтобы они говорили еще дольше. Он сидел, задыхаясь от холода, держа перед собой винтовку, черный немигающий глаз Христа в упор смотрел на него.

Русских не стало слышно. Что-то темное, узкое просунулось в отверстие. Немцу показалось, что Христос хитро подмигнул ему черным глазом. Немец вздрогнул, а Христос вдруг подпрыгнул и поскакал на одной ноге к лестнице. Немец нажал курок. Выстрел гулко грянул в каменных стенах. Пуля отбила руку распятия, разгневанный Христос подскочил, полетел в немца, больно впился в плечо. Немец не успел сделать второго выстрела. Винтовка вырвалась из рук, встала торчком и провалилась в темном отверстии.

Не помня себя от страха, цепляясь руками за ступени, немец полез на верхнюю площадку. Это была его рабочая площадка. Сквозь амбразуру проникал луч света. На полу валялись гильзы. На ящике для патронов стоял телефонный аппарат. Немец заскрипел зубами от ярости – ему захотелось убить хотя бы одного русского, прежде чем те убьют его.

Рядом с телефоном стоял термос с горячим кофе, который немец принес на рассвете. Он схватил термос и, обжигаясь, стал пить большими глотками. Он не допил и пожалел об этом, потом швырнул термос в черное отверстие, схватил две коробки с патронами, и они тоже загромыхали по лестнице. Немец упал на колени, неистово сгребал руками гильзы, щепки, мусор и бросал вниз.

– Эй, не сори там. Зачем соришь? – закричал русский, и очередь из автомата косо простучала по камням.

Немец подскочил к лестнице и полез выше. Конец лестницы упирался в край светлого люка.

Широкий простор раскрылся перед ним: поля, покрытые снегом, далекие деревни, леса, крестообразные крылья мельниц на холмах. А в другой стороне простиралась плоская ледяная равнина, откуда пришли русские, и немец боялся смотреть туда – там лежали мертвые, а он хотел жить.

Последняя лестница была приставная, немец мог бы отбросить ее или вытащить через люк наверх, но он не догадался этого сделать: страх вошел в его рассудок и помутил его. Немец пополз на четвереньках к краю площадки, огибая большой колокол, висевший на толстых цепях. Еще два колокола, поменьше, висели в проемах площадки. Немец скрючился за большим колоколом, перевесился через карниз, глядя на Борискино. Там густо двигались конные повозки, люди. «Наши там, наши там, – думал немец. – Совсем близко, наши совсем близко, и можно долететь до них. Совсем близко».

– Хорошо нас расстреливал, гад, со всеми удобствами. – Русский хрипло засмеялся, и немец задрожал, услышав этот голос. – Алло, алло, соедините меня с тем светом. Алло, тот свет? Приготовьте одно место для транзитного пассажира...

Лестница качнулась, заскрипела. Немец высунулся из-за колокола и, не в силах отвести взгляда, смотрел на открытый люк.

Старший лейтенант Обушенко расположился со штабом в помещении бывшей немецкой комендатуры напротив церкви.

Закинув ногу на ногу, Обушенко сидел в глубоком плюшевом кресле за большим столом. Против него, держа в руках трофейный портфель из светло-коричневой кожи, расположился офицер связи от Рясного, младший лейтенант Марков. На столе лекал автомат, сбоку стояли два телефонных аппарата, один на них – немецкий. Рядом с телефоном лежал секундомер.

Кроме офицеров, в избе находились связные, они сидели на лавках вдоль стен. Двое дремали, привалившись головами друг к другу. Слева от двери высилась русская печь, недавно побеленная.

– Гриша, – сказал Марков, – я тебе уже говорил. Мне нужны наградные листы.

– Я тебе тоже говорил. Мне некогда бюрократию разводить. Понял?

– Полковник приказал. А ему звонили из штабарма. Вот, например, капитан уничтожил штабную машину, захватил важные документы. Значит, нужно описание подвига. Без этого нельзя.

– Давай договоримся так. – Обушенко откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы рук на животе. – Пусть одни воюют, а другие пусть пишут наградные листы. Пусть одни совершают подвиги, а другие пусть их расписывают, но чтобы, черт подери, не мешали нам бить гадов. Договорились?

– Гриша, я же тут ни при чем, ты сам знаешь.

– Вот все, что могу тебе дать. – Обушенко славил в тумбочку и поставил на стол три высокие темные бутылки. – Кислятина дикая. Специально для генералов. Передашь по инстанции.

Марков положил бутылки в полевую сумку.

Телефон на столе зазвонил снова. Обушенко осторожно ваял трубку.

– Алло. Опять тот свет? Какое место?.. А, это ты, не валяй дурака. Где Джабаров? Какой немец? Так, так... Ясно... Помощи не требуется? Ну, тогда валяй. Доложишь потом. – Обушенко положил трубку, с грохотом повернулся вместе с креслом к окну. – Смотри-ка, – крикнул он, – и впрямь немца поймали!

Марков положил портфель на стол и подошел к другому окну.

Церковь была наискосок от штаба, по ту сторону площади. В окно было хорошо видно, как на колокольне, на самом краю карниза сидел, скорчившись, солдат в мышиной шинели.

Обушенко перегнулся через спинку кресла, посмотрел на секундомер, закричал:

– Подъем, капитан! Немца поймали!

Шмелев неслышно спрыгнул с печки, подошел к столу, часто моргая глазами и затягивая ремень на телогрейке.

– Как НП? Нитку дали?

Обушенко обернулся:

– Твой НП еще у немца. – Он засмеялся.

Шмелев встал за креслом. Связные подошли к другим окнам и тоже смотрели на колокольню.

Немец сидел, неудобно скорчившись, за колоколом и смотрел в черное отверстие люка. В отверстие медленно просунулся крест. Христос с отбитой рукой уставился неподвижным черным глазом на немца.

– Mein Gott, mein Gott, – забормотал немец и стал пятиться задом за колокол, вдоль карниза.

Христос отлетел в сторону, покатился по площадке, а из люка вдруг выскочил русский с толстыми губами и наставил на немца автомат.

– Поднимайся! – крикнул русский в люк. – Он сам на небо влез.

Второй русский, скуластый и черный, быстро пролез в люк, встал рядом с первым. Немец прижался к стене.

Русские молча сделали по шагу, разошлись и встали по обе стороны колокола. Оба высокие, с большими руками. Глаза у них печальные и безжалостные.

– Иди ко мне, мой миленький, – говорит тот, с вывороченной губой. – Иди ко мне, мой сладенький.

Немец не двигался.

– Тик-так, тик-так, – сказал тот же русский и подтолкнул ногой распятие к немцу. Немец понял и торопливо, путаясь в шинели, отстегнул ремешок с часами, положил часы рядом с головой Христа.

Русский стал медленно поднимать автомат на уровень глаз. Глаза его смотрели на немца о печальной усмешкой.

– Сдавайся, – сказал другой.

И тогда немец, быстро глянув в сторону Борискина, увидел там своих и подумал: «Как близко, боже мой, как близко». Он дико закричал, прыгнул, взмахнув руками, будто собирался лететь. Подошвы сапог мелькнули, скрылись за карнизом.

Тело немца перевернулось несколько раз в воздухе, и Шмелев увидел в окно, как каска на лету отделилась, от немца и стала падать рядом.

Немец упал за оградой, в черные кусты. В ту же секунду у церковной стены выросло высокое дерево с огненными вывороченными корнями – звук разрыва ударил по стеклу.

Агорой снаряд увал на шоссе, оставив в земле глубокий черный выем. А дальше можно было не считать, потому что снаряды посыпались, один за другим по всей деревне, раздирая воздух, раскачивая стены домов.

Три «юнкерса» прошли низко над шоссе. Рваные огненные деревья поднимались, под их крыльями. Шмелев увидел а разбитое окно как «юнкерсы» круто взмыли а конце деревни и пошли на новый круг. А снаряды падали не переставая. Все вокруг зарывалось, билось вдребезги, грохотало.

– Вот этого я и ждал,– с облегчением сказал Шмелев.

Обушенко посмотрел на него, как на идиота, но Шмелев выдержал взгляд и не стал ни оправдываться, ни объяснять. Все было хорошо и правильно, если все было так, как он предполагал, вернее чувствовал, а еще вернее – предчувствовал: именно для этого нужен был адский грохот вражеских батарей.

глава V

Ровный, приходивший издалека гул плотно заполнял избу. Стены, пол, окна, кровать часто а мелко вздрагивали, Полковник Рясной лежал все это время на кровати, сжимая в руке под одеялом старинные карманные часы. Ладонь стала влажной, Рясному давно хотелось переменить положение руки, но он боялся смотреть на часы и лежал неподвижно. Последний раз он смотрел на часы, когда Марков вошел с портфелем, тогда было тридцать три минуты с того момента, как началась бомбежка на том берегу.

Командующий армией сидел за столом у окна, разбирая трофейный портфель с документами и время от времени заглядывая в немецко-русский словарь. Один раз он налил вино в стакан и тут же забыл о нем.

И вдруг дребезжание кончилось. Рясной вытащил часы из-под одеяла и посмотрел на командующего. Тот отодвинул бумаги, поднял голову и тоже прислушался: снаружи не доносилось ни звука.

– Сколько? – спросил командующий.

– Сорок пять минут, – ответил Рясной.

– Не так уж много. Я дал бы вдвое больше.

– Игорь Владимирович, когда вы начинаете? – неожиданно спросил Рясной.

– Что вы имеете в виду?

– Игорь Владимирович, не надо играть в прятки. Я все знаю. Не знаю только, когда и где.

– А сколько – знаете?

– Вдвое больше. Следовательно, полтора часа.

– Виктор Алексеевич, идите ко мне в штаб. Не понимаю, почему вы упрямитесь. Если операция пройдет удачно, представим вас на генерала.

– Мне уже поздно.

– Никогда не поздно стать генералом.

– Мне стало бы легче, – продолжал Рясной, – если бы я был там, особенно сейчас, когда немцы пошли в контратаку. Если я не смог доказать вам, что батальоны нуждаются в подкреплении, значит я сам должен был пойти туда.

– Будьте благодарны мне хотя бы за то, что я не приказал отправить вас в медсанбат, а вместо этого сижу и уговариваю. – Командующий взял было бумагу, но потом снова повернулся, посмотрел на Рясного: – Скажите, Виктор Алексеевич, вы подписали бы приказ на операцию «Лед», если бы были моим начальником штаба?

– Наверное, да. И мне остается только пожалеть, что я не ваш начальник штаба. – Рясной посмотрел на часы.

– Сколько молчат? – спросил командующий.

– Четыре минуты.

– Будем надеяться, что они успели закопаться.

– Больше надеяться не на что.

Командующий ничего не ответил, подвинул папку с документами и зашелестел бумагой.

Сорок пять минут на том берегу все рвалось и грохотало – на десятки километров окрест расходился смертоносный грохот. Потом он оборвался. Немецкие цепи пошли в атаку, бой стал глуше, ближе к смерти. На четыре минуты ближе к смерти. А на этом берегу все спокойно: так же шелестит бумага, сизый дымок вьется от папиросы. Лишь сердце старого полковника болит за своих солдат – там стало вдруг тихо, а ведь на войне быть не должно тишины.

Командующий извлек из папки пакет, сломал сургучные печати.

– Важная птица был этот немец, – сказал он. – Личный посланник фельдмаршала.

– Вы полагаете, все это из-за него?

– Судите сами. В девять утра он должен был прибыть в штаб корпуса, к генералу Булю. И почти в это же время перерезали шоссе. Посланник не прибыл в штаб. Не надо быть даже немцем, чтобы сопоставить два этих факта. И Буль привел в движение все силы. Меньше чем за два часа немцы сумели повернуть всю артиллерию, нацелили стратегическую авиацию. Надо было крепко досадить Булю, чтобы он так зашевелился. Возможно, он рассчитывает получить обратно свой портфель? Смотрите. – Командующий выхватил из пакета лист бумаги. – Перед нами появился еще один немец – генерал Фриснер. Что бы это значило? Фриснер, Фриснер... Что-то знакомое.

– В сорок первом, – сказал Рясной, – Фриснер действовал под Смоленском.

– Генерал Прорыв. Вспоминаю. Ему приказано возглавить командование особой опергруппой, создаваемой на стыке немецких армий с целью предотвращения возможного прорыва русских. Они ждут нашего наступления и не знают – где. Тем хуже для них. Смотрите, боже мой. – Игорь Владимирович схватился за голову. – Указаны все танкоопасные места и направления возможных контрударов. Корпус Буля должен быть готов к перегруппировке. Это феноменально. Кто захватил этот портфель?

– Капитан Шмелев и его ординарец. Они вдвоем подбили машину и уничтожили четырех немцев.

– При чем тут немцы? Этот портфель стоит батальона. Евгений! – крикнул Игорь Владимирович.

Дверь тотчас распахнулась, и на пороге появился капитан с белокурыми бакенбардами.

– Заготовьте наградной. Представить командира батальона капитана Шмелева к ордену Александра Невского. Ординарца Шмелева – узнайте его фамилию – к ордену Славы.

Адъютант склонил голову и вышел, плотно прикрыв дверь.

– Одиннадцать, – сказал командующий. – Пора бы...

– Двенадцать, – сказал Рясной. – Еще три минуты, и если ничего не будет, значит их сбросили на лед.

– Я доложил о захвате берега в Ставку. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Рясной ничего не ответил и устало закрыл глаза.

Дверь раскрылась. Адъютант торопливо пересек комнату, положил перед командующим листок бумаги.

– Телефонограмма. Из штаба фронта.

– Вы слышите? – вскрикнул Рясной.

Адъютант удивленно посмотрел на него, пожал плечами и вышел. А Рясной лежал, закрыв глаза, и слушал: кровать под ним едва ощутимо вздрогнула. Потом еще. Еще. Отзвук далекого разрыва прокатился над озером, проник в дом. Разрывы быстро нарастали, слились в сплошной гул, заполнили избу – пол, окна, стены задрожали частой мелкой дрожью. Стекло в окне задребезжало тонко и надоедливо.

Рясной бессильно перевалился на спину и раскинул руки.

– Ну вот, – сказал командующий, – теперь и поясница болеть не будет.

– Крепко схватило, – сказал Рясной, кладя руку на сердце. – Чуть-чуть концы не отдал.

Взгляды их встретились, и оба тотчас отвели глаза – каждый увидел радость в глазах другого. Командующий закрыл папку с документами, погладил портфель ладонью.

– Замечательный портфель, – сказал он, слушая далекий гул на том берегу и пытаясь скрыть радость.

– Чертова война, – пробормотал Рясной.

– Не может быть! – Командующий пробежал телефонограмму, резко встал, заходил по избе. Он потирал руки и уже не скрывал радости. Увидел стаканы, улыбнулся, подошел к столу, налил вина.