Текст книги "Пути и ошибки новоначальных"

Автор книги: Анатолий Гармаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Возвышенная жизнь в предметах и событиях веры в таких людях соседствует с различными проявлениями их эмоционального характера, который ничуть не изменился, а во многом даже и усугубился. О необходимости работы над собой человек не мало читал в книгах, но жить этим еще не начал, ибо не слышит живой нужды в том, а если даже и пробовал, то на деле обнаружил в себе скудость сил, расслабленную волю и нерешительный дух. Возможно, что человек видит в себе это и по порыву веры кается, но не знает, как трудиться, чтобы перемениться. Либо малый труд принял за достаточный и теперь растерялся: «Я ведь уже делал, а изменилось совсем немного. Почему так?».

Если человек привык жить в страстной эмоциональности, то она делается центром его жизни. Такому человеку очень трудно переместиться в иные действия души и духа. Тем более он не может отделить себя от внешних событий и предметов, весь в них и весь зависим от них. При таком положении один живет внешними событиями, и его собственные впечатления идут за их ходом; другой получает от внешних событий какое-либо впечатление и, оставляя событие, живет полученным впечатлением, например обидой или радостью, возмущением или утешением. В своих внутренних переживаниях человек весь поглощен их развитием. «Механизм внутренней и внешней жизни, – говорит свт. Феофан, – поминутно вовлекает его в себя, как в вихрь или пучину какую. Ум весь подтягивается к этим настроениям и обслуживает их – мечтами, планами, воображением или, если человек сконцентрирован на внутренних переживаниях, тогда подбрасывает все новые и новые мысли, детали случившегося события или, наоборот, навязывает одну и ту же мысль и через нее человек еще сильнее закручивается в свои чувства»[20]20
  Начертание христианского нравоучения, с. 205.


[Закрыть].

В этом состоянии человек не прилагает к себе наставления о бодрствовании и трезвении. Он может читать о них, либо не понимая, что это такое, либо не имея желания и сил делать согласно прочитанному. Такое состояние, как говорит святитель Феофан, бывает либо «у грешников, потерявших благодать», либо «у неверных, не принявших благодати». Называется оно сном. «Грешник живет в самозабвении», «заключен во внутренней своей тьме самоневедения».

«Сознание благодатно живущего во Христе совсем не то». Душа извлекается из механизмов внутренней и внешней жизни и возвышается над ее течениями. Человек «под действием благодати обращается (взором) на существенные отношения (жизни). Затем уже внимательный к себе не сходит с сей высоты духа». Отсюда он «сознает и видит все ясно, как страж какой» Такой человек обрел себя. Далее святитель пишет: «Напряжение пребывать в себе есть подвиг трезвения или бодрствования, самый важный и начальный в духовной жизни».

Восстание к этому подвигу есть задача переходного периода, овладение им – задача периода воцерковления, а стояние в нем уже характеризует истинного христианина.

Время каждого периода для каждого человека свое. Одни до конца жизни могут остаться на каком-либо из них. Другие ревностью и решимостью так управят себя в труд угождения Богу, что из года в год будут иметь видимые плоды. Третьим дается духовный руководитель, благодаря которому человек пойдет кратчайшею и верною дорогою. Четвертых сама благодать Божия подхватит и возведет на ту или иную высоту.

3. Эмоциональная глухота и черствость противоположны эмоциональной экзальтации. Их еще называют эмоциональной тупостью, дебелостью, нечувствием. За ними скрывается нравственная дебелость. Так, верою человек оживает к Богу, к Церкви, но в событиях жизни, к ближним он остается в привычном ему характере. В человеке совершаются две жизни: новая – в вере и прежняя – в свойственном и удобном образе отношений, ибо подсознательно каждый любит себя. При этом человек ценит свои отношения с Богом, ценит церковные действия, внимателен к ним, придирчиво аккуратен в них, даже строг к себе и окружающим. Но второй заповеди о любви к ближним как к самому себе он опытно еще не знает. Он не слышит, что любовь к себе в истинном духе и разуме есть естественное следствие любви к Богу и поэтому не противоречит любви к другому человеку. Более того, в Евангельской заповеди «мерилом любви к ближнему поставлена любовь человека к самому себе. Но человек утерял дух правильной любви к себе. Мало кто из людей любит себя по-настоящему, как храм Духа Святого». Не зная этого внутренним благодатным опытом, человек остается в любви к себе падшему и держится за себя, боясь отпустить. Будучи замкнутым, он предпочитает одиночество, не подозревая, что этим удерживает в себе холодное, черствое, сухое сердце. Будучи нечутким, он упорно остается таким, не обращая внимания на страдания ближних от его равнодушия. Человек не отдает себе отчета в том, что при этом укрепляет в себе жестокое сердце. Будучи малоподвижным на ответное добро, медлительным на нужды ближних, он в то же время остается бережным к своей собственной жизни, к своим навыкам, привычкам, не ведая, что при этом отлагает от себя всякую возможность живой молитвы к Богу. Одним страстям он предается полностью, другие хладнокровно отсекает, не подозревая, что делает это духом гордости. Он вполне владеет собой, оставаясь в духе самолюбия и самодостаточности. Он почти не знает покаяния, а к исповеди склоняется сухим сознанием. Лишь только всемогущий Промысел Божий может событиями жизни на какое-то время потрясти и утеплить его окаменелое сердце. Но и тогда человек нескоро откликается Богу, многие годы оставаясь духовно безплодным.

Эмоциональная глухота и черствость свойственны больше мужчинам. Но в советский период появилось немало подобных женщин, имеющих к тому же активный, властный и очень деятельный нрав. Это общественницы, женщины-директора учреждений, начальники управлений, главков. Такой же характер имеют немало женщин – учителей школ, преподавателей вузов.

4. Рассудочность – это искушение, которым болеют сегодня немало людей. При этом сами люди часто не подозревают в себе такого состояния. Будучи эмоциональными, они уверены, что не принадлежат к рационалистам. Тем не менее преобладание рассудочности проявляется в них в каждом дыхании жизни. Наиболее характерной является потребность рационально обосновать каждое духовное действие, которое они принимают: для чего оно, в чем его польза, в каких условиях оно применимо, его смысл, значение для жизни, его состав, последовательность, время приложения. Об этих людях святитель Феофан пишет так: «Христианство полно дивных тайн и в догматах, и в жизни, а они, по настроению своему, ничего непонятного и неосязаемого терпеть не могут, то вступив в область Христову и встречая повсюду тайности, они, по миновании первого изумления от блистания силы Божией, осенявшего веру (время призывающей благодати), пустились объяснять непостижимое, каждый, конечно, по тем началам знания, какие дотоле усвоил» В результате на одни и те же явления и предметы церковной жизни появляется множество суждений. Но беда не столько в том, что мнения различаются между собой, сколько в том, что каждый автор своего суждения, исполненный ревностью о правде православной жизни, отстаивает его до крайности, имея категоричное отношение ко всему другому, не совпадающему. Духу христианскому, церковному, свойственно искать единогласия или единого духа при разномыслии. Здесь же духом превосходства утверждается и отстаивается разногласие, так что каждый имеет свое снисходительное суждение о другом. В результате собрание христиан – мирян ли, священников или монахов – становится нередко собранием очень осторожных друг ко другу людей. Никогда не знаешь, какое суждение о тебе имеет другой. Но стоит только споткнуться, сказать что-нибудь неточное, как немедленно найдется несколько голосов, которые хором засмеют или разнесут сказавшего. Дух отчуждения, взаимного превосходства может царить и между отдельными приходами. Атмосфера слухов, пересудов становится для людей лакомой стихией, жизнью, полной различных новостей, щекотливых впечатлений. В таком настроении легко вспыхивают подозрения в не православии, в католических или иных уклонениях, в сектантстве. Подозрения быстро обрастают слухами и устойчиво держатся. Люди рассудочного склада и не подумают пойти, поехать, посмотреть и убедиться, так ли все обстоит, как говорят. Исполненные духа самоуверенности и самомнения, они ловят даже намек, опорочивающий другого, ловят его как живительную влагу, пропитываясь осуждением, оговором, сплетнею. Дух, чем более крайние известия о другом слышит, тем скорее им верит, тем с большею сладостью воспринимает их и с особым неистовством передает дальше. Сколько непроверенных слухов и сплетен ходит среди верующего народа о священниках, мирянах, о иерархах, развращая сердца и умы людей.

Человек рассудочного характера нескоро обретает церковный дух. Пребывающему в духе Церкви свойственно любить другого, искать его спасения, скорбеть за другого, если он падает, не судить его, но молиться за него Богу. Если же есть подозрение на уклонение от православия, найти в себе силы и ревность посетить человека, самому убедиться в этом, а если подтвердится известие или слух, то искать возможность разговора, дабы поправить оступившегося. «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего» (Мф. 18, 15).

Но ничего подобного не сделает рассудочный человек. Ему будет довольно только одного слуха, чтобы сложить свое мнение. При этом эксцентричные мстительные натуры готовы немедленно созвать суд и учинить расправу. Способов этой расправы найдется столько, сколько характеров людей. Церковь знает много раздоров, возникающих на этой почве, – в семьях, в приходах, в благочиниях, в епархиях. В этих раздорах всегда много крика, шума, подозрения, взаимного обвинения и обличения; много обид, мести, злопамятства; подлых действий, ударов под дых, сарказма, злобы. «Отвращайтесь, – умоляет нас апостол Павел, – от этих состязаний; никакой от них пользы нет, а одни свары. Держите веру, или здравое учение, преданное вам, и старайтесь жить по вере, – вот и все; а от кривотолков удаляйтесь» (1 Тим. 1, 19; 4, 7; 2 Тим. 2, 2; 3, 14).

Есть еще одна черта, свойственная рассудочному сознанию, – на все иметь свое мнение. А так как «у всякого из таких свой ум – царь в голове, то один ни за что не соглашается уступить другому, коль скоро расходятся они в мыслях; оттого каждый из них недугует страстью к словопрениям» (1 Тим. 6, 4). Разномыслие, которое не ведет к единогласию и ладу есть признак противного Богу духа. Где уж тут найдешь единомыслие, которому «надлежит быть между вами, дабы открылись между вами искусные» (1 Кор. 11, 19).

Чтобы открылись искусные, надо любить искусное, т. е. совершенное, лучшее, любить как приношение Богу. Но это требует богоугождения, как ведущего основания жизни. Если человек будет радоваться не себе угодившему (ибо в этом есть корысть), но тому, кто принес угодное Богу, тогда он будет радоваться всякому ближнему, кто сделает это искуснейшим образом, не настаивая на своем приношении.

Одновременно с этим явится снисходительность, учительное попечение, радение из любви о выправлении ближнего, если тот что-либо сделал или сказал худое.

Рассудочному человеку, движимому мощным духом властности, самоуверенности или деятельного превосходства, бывает невозможно занять наставническую позицию. Так, видя несовершенное исполнение, такой человек набрасывается на не умеющего, требуя правильного подхода к делу. Если бы он был наставником, он бы занялся научением, т. е. стал бы помогать усвоению правильного ведения дела или правильного мировоззрения. На это требуется время, много учительных усилий, терпение, мудрость. Рассудочный же, движимый страстью добиться немедленного исполнения, вовсе не желает заниматься самим человеком. Он весь предан делу и от людей требует того же, в кратчайшие сроки. Отсюда там, где он трудится, возникают раздоры, кто-нибудь обязательно плачет или идет большая текучка кадров. Или же дело в целом поставлено, но в нем царит суровый, жестокий дух, все подтянуты, бегают на цыпочках, и никто не свободен.

Этот дух воцарился в советский период и воцаряется сейчас в различных школах, детских садах и в целом по стране в результате деятельности людей с властным характером. Есть они в Церкви, и церковных учреждениях по причине неофитного состояния служащих.

Рассудочному человеку более свойственны самоуправство, самочиние, гордость, непокорство, дерзость, своеволие, непослушание, отсутствие молитвы и молитвенного духа, отсутствие покаяния, ослабление веры, потеря любви и не искание ее, слепота на события Промысла Божия, избегание скорбей, искушений, легкость на ложь, лукавство, подмена ценностей, склонность к подлым поступкам, возложение вины на другого, ловкость изворачивания в сложной ситуации, стремление всегда выходить сухим из воды, страх наказания, боязнь потери вещей, приятных, нужных людей или денег.

С другой стороны, движимый духом превосходства, духом гордости, рассудочный человек немало в Церкви делает из притязания: много молится, тщательно соблюдает обычаи и правила Церкви, досконально изучает ее учения, с ревностью и строгостью блюдет все вокруг, дабы ничто и никто не нарушил чего-либо, всех наставляет, обличает, обо всем судит или хочет иметь суд, строг к себе и к другим до жестокости, накладывая бремена неудобоносимые. Ревность не по разуму свойственна таким людям.

Ревность, сочетающаяся с рассудком и идущая за ним, поддерживает дух самоутверждения, дух мира сего, дух самоугодия и дела этого духа напояет горением и силою. Человек, рассудком обращаясь к делам церковным, ревностью возгревается в них до самоотвержения, но при этом в нем воцаряется дух, противный Богу. Происходит это потому, что человек не разумом живет.

Одновременно с этим у рассудочного человека, особенно в переходный период, могут открыться самые неожиданные для окружающих немощи и страсти, которым он будет предаваться один или вместе с другими. Это может быть накопительство, любовь к дорогим вещам, предметам быта, к машине, коттеджу, квартире; сластолюбие, обжорство, пьянство, блуд, гневливость; уныние, одиночество, безответственность, Безпечность, расточительность, азарт, жестокость, насилие…

Все это будет сочетаться с внешней церковностью и при строгости к себе и другим с, казалось бы, искренним служением на какой-либо церковной ниве.

Рассудочное сознание на протяжении многих лет не слышит и не воспринимает апостольских наставлений, таких, например, как жить не под законом, а по благодати. Апостольские слова становятся камнем преткновения: «Благодать Божия и дар по благодати одного Человека, Иисуса Христа, преизобыточествует для многих» (Рим. 5, 15). «Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова» (Еф. 4, 7). «Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать. Что же скажем? Оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать? Никак. Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатью» (Рим. 5, 20; 6,1,14).

Рассудочное сознание заповеди Божии часто подменяет заповедями человеческими. Так, установления Ветхого Завета, которые с приходом Спасителя потеряли свое значение и силу, оно делает обязательными для себя и для ближних. В других случаях оно продолжает опираться на установки и привычки доцерковной, атеистической или языческой жизни. Свое толкование и объяснение Евангелия приемлет для себя и для других, как руководство к жизни, не обращая внимания или откровенно игнорируя то, что оно по духу расходится с церковным толкованием. Делается это для того, чтобы авторитетом Евангелия подтвердить собственные «мудрования плоти».

Рассудочное сознание не слышит и не разумеет свойств Церкви, не ищет разобраться в них, не знает связи их с собою и не трудится, чтобы обрестись в них. Человек ограничивается Евангелием и трудами святых отцов, но, несмотря на принадлежность апостольской Церкви, плохо знает апостольские послания. После новоначальных чтений огласительного периода он более уже к ним не прикасается, а толкований и подавно не читает, к тому же в Церкви ни толкований апостолов, ни проповедей по ним, в большинстве своем, не произносится.

Церковный путь рассудочного человека – это путь волхвов, путешествующих к новорожденному Господу, это многие годы постепенного восхождения к благодатному пребыванию с Богом, при котором человек становится разумным и свободным. Разумным – значит, силою благодати Божией извлеченным из внутреннего механизма и вознесенным над своими действиями, как внутренними, так и внешними. Свободным – значит, вызволенным из пут страстей и «пребывающим в Господе Иисусе Христе силою Духа Святаго и наслаждающимся отрадным состоянием свободы. Грех им не обладает (Рим. 6,7-12), из мира он изъят (Ин. 15, 19) и небоязненно готов говорить истины пред владыками (Мф. 10, 18), дьявола и всю силу вражию он попирает (Лк. 10, 19). Поэтому он стоит, как столп твердый, не колеблясь никакими противностями; никакие стечения обстоятельств не овладевают им; а напротив, он ими располагает по своему усмотрению»[21]21
  Начертание христианского нравоучения, с. 209–210.


[Закрыть].

Чтобы стать разумным, нужно прийти в разум. Святитель Феофан об этом так пишет: «Предмет познаний разума есть верховное Существо – Бог, с Безконечными Своими совершенствами, и Божественный – вечный порядок вещей, отражающийся как в нравственно религиозном устройстве мира духовного, так и в сотворении и промышлении, или в устройстве тварей, и ходе происшествий и явлений природы и человечества. Все это предметы сокровенные, таинственные, и разум в истинном своем виде есть созерцатель таинств Божества, духа и мира вещественного. (Чтобы войти в это созерцание) необходимо быть в общении с Богом и миром духовным. Без сего общения ведение духовное навсегда в духе нашем останется в виде предположений» Далее святитель пишет: «Вместе с отпадением от Бога дух наш отпал от всего Божественного и духовного, не входит с Богом в непосредственное сношение, не видит Его, не созерцает, стал слеп для него. Вне истинного христианства, деятельно усвояемого, разум слеп, не знает духовных вещей, а только требует знания их, имеет идеи о них, но неопределенные, неясные, предположительные» Более того, вне истинного пути разум, предоставленный самому себе, вынужден идти двумя известными способами. Первый состоит в том, чтобы двигаться от одного умозаключения к другому и тем восходить от действий к их причине – Богу, при этом приписывая Господу то, что может быть Ему свойственно, и отрицая то, что свойственным быть не может. Этот путь дает возможность проникновения в тайную область идей, но такое знание обретается тоже не прямо, не непосредственно, следовательно, также остается по-прежнему предположительным.

При не правом его употреблении он (этот способ) может вести к опасным заблуждениям. Отчего Эпикур устранял Бога от мироправления? Оттого что судил о Нем по своему настроению, что любил сам предаваться сладкому бездействию и покою. Отчего Ориген дошел до мысли о несовместимости вечных мучений с благостью Божией? Оттого, что судил о Нем по своему мягкосердию и поблажливому нраву «О втором способе нечего почти и говорить. Он походит на баснословное похождение идей во внутреннем нашем мире. По нему сначала идеи падают в сознание, отсюда в сердце, потом они принимаются фантазиею (воображением), далее, наконец, рассудком, который и строит из них понятия, суждения и умозаключения. Очевидно, что это изображение совершенно чуждо опыта, выдумано и никем не может быть в себе сознано. Однако ж оно очень ясно показывает, что разум сам не знает, как ему познать невидимый мир, потерял истинный к тому способ и придумывает то то, то другое, и в этом смятении попадает на смешное и нелепое».

«В разуме, пребывающем в отдалении от Бога и благодати Его, знание о мире духовном, которое он достает из идей предположительных и способами неверными и ненадежными, – само предположительно, всегда почти неверно и может касаться только малой части всего (целого). Даже когда разуму дается доступ в откровение, то и тогда, хотя мнения нелепые исправляются, недостающее восполняется, но предположительность все еще остается. И тогда знает он сии предметы, как умозрение, и, пока не вкусит их самим делом, не знает, как они есть на деле. Посему очень многие истины, и между ними истины спасения, содержатся в уме, как нечто чуждое, туда положенное со вне, но не сорастворившееся с самою природою ума».

И далее в своей книге святитель приводит выдержку из трудов преп. Макария Египетского. Те, кто, «схватив только несколько цветов из обоих Заветов Писания, носят их на конце языка или, быв слушателями духовных мужей, тщеславятся их учением, предлагают его, как будто свое собственное, присвоил себе чуждое приобретение» («Слово о любви», гл. 5).

«Те даже, кои исполняют добродетели, прилежат слову Божию, но не освободились от страстей, – и те подобны людям, ходящим ночью при свете звезд, которые суть заповеди Божии; ибо, как они еще не совершенно освободились от тьмы, то невозможно им хорошо все видеть… Они хорошо делают, что обращаются к нему (к слову пророческому), как к светильнику, сияющему в темном месте. Но многие ходят среди ночи совершенно без света и не пользуются даже малым оным сиянием, которое есть Слово Божие. Это суть те, кои совершенно связаны цепями вещества и житейскими узами» («Слово о свободе ума», гл. 27).

«Из сего видно, – заключает святитель Феофан, – что разум в истинном его виде и во всей красоте является только в духе истинных христиан. У тех, кто запутаны в грехи или не радят о чистоте сердца, но принимают Слово Божие, теоретическое познание может близко подходить к ведению истинного разума, но сие знание лежит не в уме их, а как бы на уме, как пыль, готовая тотчас слететь.

Что касается до ума, не знающего Божественного Писания, то в нем неизбежны неполнота познания духовных вещей, неверность, а главное – предположительность. И это еще при добром направлении, то есть когда человек, не предаваясь порочным страстям, ревностно занимается такими вещами и благонамеренно хочет распознать их. Коль же скоро он при том невнимателен к важнейшим истинам, не старается их разъяснить и узнать и предан страстям, то можно сказать, что он совсем не имеет разумного ведения, хотя мнится иметь его. Несколько мыслей, наскоро схваченных, заученных, принятых по слуху, – вот и все у некоторых. У большей же части (святитель пишет о людях своего, XVIII, века) качествуют неведение или сомнение и презорство (высокомерие, надменность, кичливость, презрение правил, обычаев, ослушание, самодурство. – В. Даль). У таких истинно запустение во внутреннейшем святилище нашего духа, мрак и тьма густая и непроницаемая.

Все вышесказанное касалось познания мира невидимого и вещей духовных. Познание мира видимого и вещей чувственных совсем другое дело. Тут действуют другие способности и с другими приемами. Смешивать то и другое не должно. От этого бывает великое зло. Иной, узнавши кое-что из видимого, говорит: знаю! И на том останавливается, не заботясь о главном. И другие высоко его ценят и ставят учителем во всем, а он все говорит им о стороннем, а главного и сам не знает»[22]22
  Начертание христианского нравоучения, с. 215–228.


[Закрыть].

5. Поврежденная совесть повреждена страстями. В таком состоянии она все меньше становится гласом Божиим и все больше обслуживает тот или иной богопротивный дух в человеке. Искушение поврежденной совести проявляется либо в ее активном давлении на человека изнутри, либо в угасании ее движений, так что человек остается без какого-либо внутреннего руководителя.

Известны три действия или функции совести: как законодателя, как судьи и как воздаятеля. Во всех трех проявлениях она вступает в отношения с рассудком, чувствами (эмоциональностью) и волей. Так как последние три у человека-грешника расстроены, то совесть, пользующаяся ими, опирающаяся на них и оправдывающая их, становится через них же и поврежденной. Так, в действиях ума совесть может слышать неправду, но не будет восставать против нее; выразив небольшое безпокойство, она скоро утихнет, оставив человеку говорить так, как он желает говорить. В других случаях совесть будет сочетаться с неправдой, как с правдой, и будет подвигать человека действовать от воспринятой лжи. Это часто происходит тогда, когда человек внимает слухам и сплетням, при этом повышенная чувствительность к ним, обычное оживление и некоторая жадность, с которой человек их слушает, поддерживаются помраченной совестью. Более того, она может подвигнуть человека разнести ложный слух повсюду, дабы «уберечь, спасти» других от «заблуждений». В других случаях поврежденная совесть может толкнуть к более активным и решительным действиям: к запрещению, общественному суду или даже расправе без суда и следствия. При этом человек будет себя чувствовать совершенно правым и даже убежденным, что по-другому он поступить не мог. Сколько по этому поводу происходит конфликтов, раздоров, сколько возбуждается общественных процессов, созывается различных комиссий и собраний. После того как обнаружится напраслина, не справедливое обвинение или подозрение, поврежденная совесть не найдет в себе сил признаться вслух в своей ошибке, повиниться, попросить прощения. Человек, пытаясь склонить себя на справедливое примирение, сделает это как бы невзначай, мимоходом, или устроит все, по возможности, безболезненно для своего самолюбия, либо со временем остынет в своем намерении и оставит его, не извиняясь и не примиряясь с ближним.

Совесть, поврежденная эгоизмом, сильно опирается на чувства и эмоции. Человек доверяет своим впечатлениям куда больше, чем кому-либо. Исходя из них, он строит свои отношения с людьми, с трудом соглашаясь с тем, что впечатление было ложным. Или, согласившись, тут же находит оправдание сложившемуся впечатлению. И в итоге выходит, что другой человек сам подает повод к таковому ложному впечатлению.

Следуя за развращенной волей, совесть может мириться или настаивать на греховных безнравственных привычках. В других случаях она даже восстает на малоудобные обстоятельства. Это очень характерно для многих современных подростков. Так, попадая летом к нам, на трудовое поселение, часть из них сильно возмущается на необходимость трудиться. Другие возбраняются на пост в среду и пятницу. Третьих выводит из себя обязательность молитвенного правила, пусть даже и краткого. С чувством правой совести они открыто требуют свободу от труда, поста и молитвы. На вопрос, как же они собираются жить в православном поселении, был короткий ответ: так, как хочется.

С подобным же отношением приходится встречаться и среди части взрослых людей, мам и пап, приезжающих к нам на летнее семейное поселение: «Как это так, я заплатила свои деньги, приехала в отпуск и теперь должна еще трудиться на обустройство лагеря?!» Порою бывает, что человека переубедить так и не удается. С раздражением, ворохом мнительных подозрений, с набором различных обвинений он уезжает домой и долго еще разносит нелепые слухи.

Будучи законодателем, совесть формирует свое отношение ко всем предметам и явлениям. Так, обычаи и правила Церкви совестью, повязанной страстями, могут перетолковываться в угоду сердцу, и человек считает себя правым под любыми предлогами освобождаться от них полностью или частично. «Под предлогом сохранения здоровья удаляются от поста и воздержания, а под предлогом поддержания благосостояния семейного и нужд отказываются от благотворения; в виде праведного возмездия берут рост (должникам включают счетчик – А. Г.), отстаивая честь, выходят на прямой конфликт и проч.».

Если подобные искажения имеют долговременный характер, то они, в конечном счете, глубоко повреждают и даже запрещают совесть, «на место ее ставится превратное правило. Оттого скупость считают бережливостью, расточительность – щедростью, гнев – чувством благородного негодования, потворство – снисходительностью, жестокость – ревностью по правде, лесть – гибкостью характера, хитрость – благоразумием, гордость – чувством достоинства. Если человек эти правила примет за решительное законодательство совести и удовлетворение им станет считать правым делом и добродетелью, тогда жизнь и поступки не по ним станет осуждать не только языком, но и чувством совести»[23]23
  Начертание христианского нравоучения, с. 270.


[Закрыть].

Будучи судьей, превратная совесть совершенно теряет свое начальное, Богом положенное ей, назначение и, по словам святителя Феофана, искажается в три противных наклонения. Она начинает суд переводить с себя на других, занимается самооправданием и упирается в несознательности.

По первому наклонению она становится судительницей всех вокруг. Ей до всего есть дело. Она не может спокойно пройти мимо ближнего, непременно что-нибудь подметит. От нее достается родителям, детям и супругам. Сотрудники по работе, сослужители по Церкви не знают как ей угодить. Не оставит она без замечания, а то и выговора, и прихожан.

При этом «в осуждении других суд обыкновенно бывает скор, мгновенен, тогда как над самим собою он медлен, отсрочивается, а следовало бы делать наоборот. Суд о других бывает неумолимо строг, тогда как суд о себе всегда прикрывается снисходительностью». Как безпощадно подчиненный судит о делах начальствующих, мирянин о священниках, светский или новоначальный о духовном.

Второе наклонение – самооправдание – есть общий грех почти каждого, особенно умножившийся в наше время. Человек может искренне каяться на исповеди, но не пройдет и часа, как в отношениях с ближними он будет ловко выгораживать себя. С быстротой ЭВМ он найдет причины, подвигнувшие его поступить так или иначе. Единственную причину – собственную вину – он будет обходить всеми способами.

В третьем наклонении – упорной несознательности – человек будет избегать малейшей необходимости заглянуть в себя, увидеть свою вину, признаться в своей ошибке. Будут использоваться самые разные уловки, лишь бы не меняться в привычных поступках, не трогать сложившегося характера, не безпокоить внутреннюю уравновешенность. Это наклонение совести особенно выражено у людей с сильно развитым эгоизмом. Будучи мздовоздаятелем, поврежденная совесть за совершенные проступки либо не наказывает никак, либо изводит человека в самоедстве.

В первом случае «сознание своей виновности большею частью остается в мысли, не тревожа сердца, и человек часто говорит: „Виноват, ну что ж такого?“ – и остается холодным зрителем своих грехов, нередко немалых. Недавнее преступление безпокоит еще сильно, а по времени оно превращается в простое напоминание; место преступления также встревоживает сильно, а вдали от него мы покойны».