Текст книги "Искатель, 2012 №3"

Автор книги: Анатолий Галкин

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Стивенсона.

– Нуда. Видимо, подружкам было интересно, как зовут американца, и она назвала вымышленное имя – просто на всякий случай. Придумать это имя надо было быстренько, вот она и образовала его от фамилии Стивенсон – очень даже просто. У нее эта фамилия вообще все время на слуху, ее, наверное, достал Генри с «Островом сокровищ».

– С каким островом? – спросил Муслим.

– Неважно... не бери в голову. Итак, Ульяна Дунаева строит два совершенно одинаковых дома. Себе и американцу. Завершив строительство, она начинает обставлять эти дома. Мебель, постельное белье, посуда, скатерти, безделушки для украшения, компьютер, всякие мелочи – все покупается в двойном экземпляре. Я попрошу тебя узнать, на какой машине ездит этот Стивенсон, когда приезжает в Москву, но кладу, как говорится, голову на плаху – это такая же машина, как и у Лунаевой. Машина примелькается соседям и там, и там, а на номера обычно не смотрят. Дунаева ездит по очереди то в тот, то в другой дом со своими подругами – не слишком часто, но все-таки ездит. По дороге она заставляет Серафиму – одну из двух подружек, которые впоследствии обеспечат ее алиби, – постоянно читать вслух, так что у той нет времени смотреть на дорогу. К тому же у Серафимы, по ее собственному признанию, топографический кретинизм, она так и так ничего не запомнит. Но береженого бог бережет! Что касается второй свидетельницы, то она плохо переносит езду на автомобиле в качестве пассажира и проводит всю дорогу на заднем сиденье, где лежит, накрывшись с головой, и стонет. Риска почти нет, но все же Дунаева старается приглашать подруг не слишком часто.

Ей хочется, чтобы оба дома выглядели совершенно одинаково, но при этом носили бы, так сказать, ее характер. Ведь обе молодые женщины знают ее не один год, а каждый дом много может рассказать о своем хозяине. Конечно, она могла бы сказать им, что Тит Кузьмич и Фрол Фомич остались в московской квартире...

– Кто это такие? – изумился Муслим.

– Фигурки. Фарфоровые фигурки... эдакие уродцы, купленные, если я правильно понял, в пику Терезе Марковне Ворличек. Я тебе про нее рассказывал.

– Да. Эти три девушки ее не любят.

– Не любят – мягко сказано, там какая-то идиосинкразия. И я их понимаю, – добавил Пьер, вспомнив Хохолка. – Так вот. Ей пришла в голову отличная идея. Тит Кузьмич и Фрол Фомич в сознании подруг тесно связаны с ней, поэтому она развозит их: одно-го – в дом в Голицыно, другого – в Мытищи, а подружкам говорит, что Тит Кузьмич разбился. Те ей верят, да и почему не поверить?

– Спятить можно, – оценил Муслим.

– И это еще не все! Подруги требуют, чтобы Дунаева тоже приобрела какое-нибудь животное. У Серафимы обожаемая кошка, у Лизы вообще целый зоопарк, так что третья подружка выпадает из коллектива. Дунаева поддается на уговоры, чтобы это не выглядело подозрительно, отправляется в зоомагазин и приобретает там двух черепах. Это отличный выбор – черепахи не так привязываются к людям, как собаки и кошки, могут запросто получать пищу через день или даже через два дня, и все похожи друг на друга. Обе они получают кличку Череп и отправляются в два разных дома. Правда, подруги обратили внимание на то, что нрав у черепах совсем не одинаковый, и даже придумали прозвище «человек настроения», но сделать из этого какие-то выводы им и в голову не пришло. Когда дело обернулось неладно, у Лунаевой не хватило духу оставить одну из черепашек умирать с голоду, и она перевезла ее в свой собственный дом, зная, что подруги заберут обеих черепах и позаботятся о них.

Специально для черепах в обоих домах устраивается что-то вроде зимнего сада. Растения, вероятно, тоже покупаются сразу в двух экземплярах. Увы, Дунаева не учла того, что Серафима любит цветы и довольно хорошо, хотя и по-любительски, разбирается в них. Она-то и обратила внимание на то, что некий цветок, название которого я сейчас забыл и для простоты буду его называть гиппопотамом...

– Для простоты – гиппопотамом? – вновь изумился Муслим, который не так хорошо узнал всю теплую компанию и не был посвящен в тонкости расследования.

– Слово похоже. Похоже на настоящее название цветка. Так вот, он цветет только один раз в год. Подруги посетили один из домов Ульяны Дунаевой, и он цвел. В ночь убийства она повезла их в другой дом, не думая о том, что тот же самый цветок может там тоже зацвести. Да она скорее всего и не знала об этом. Можно купить два совершенно одинаковых цветка, но вот попробуй заставить их цвести одновременно! Я смотрел вчера в интернете. Такие цветы, так сказать, соблюдают более или менее сезон, но с разницей в один или даже два месяца зацвести запросто могут!

– Круто, – с уважением прокомментировал Муслим.

– И это еще не все! По словам обеих молодых леди, Дунаева изредка возила их на прогулку... кстати, возила неохотно, но на этом очень уж настаивала Елизавета Александровна. Ездили они то на аллею васильков или, кажется, колокольчиков, то на дубовую просеку собирать желуди. Решение, куда ехать, принимала Ульяна Дунаева.

– Понятно без комментариев. Около одного дома была поляна, около другого – просека.

– И вчера, как нарочно, когда я в принципе додумался до этого, Серафима случайно рассказала мне, что однажды из компьютера в доме Дунаевой пропал важный файл, который потом нашелся! Еще одна деталька, еще один кирпичик... Просто это был другой компьютер, в другом доме. Дунаева, вероятно, забыла продублировать файл или не подумала об этом...

– Так ты думаешь, она возила своих подруг то в тот дом, то в другой? Я поначалу так тебя понял, что она их возила всегда в Мытищи и только в ночь убийства повезла в Голицыно.

– Нет. Я всю ночь про это думал, почти спать не мог. Я уверен, что она возила их в свои два дома по очереди. Все-таки – риск немалый. Например, какая-то деталь... Скажем, Серафима обратила внимание на то, какие деревья растут в соседнем дворе. В следующий раз ей показалось, что деревья стали другими, но она отмахнулась от этой мысли... но до поры до времени! Поэтому лучше потом опять свозить ее в тот дом – и так далее! Детали мелькают перед глазами постоянно – то те, то эти. По дому, опять же, сразу видно, живут в нем или не живут. Я уверен, что дом Ульяны Дунаевой тесно засажен высокими деревьями, так что из окон почти ничего не видно... Надо будет, конечно, посмотреть, но я знаю, что это так. И шторы у нее на окнах должны быть очень плотные.

– Съездим и посмотрим, – пообещал Муслим.

– Так что выходит строго по пословице: спасибо этому дому – пойдем к другому. Итак, они приехали в дом в Голицыно. Чтобы дойти от дома Дунаевой или, точнее сказать, от дома Стивенсона до двери Цейского, нужно никак не больше пяти минут. Ну может, в темноте – минут пять-семь... Дунаева посидела со своими подругами, поговорила с ними и сделала так, что обе приняли снотворное. Сама она тоже его приняла, они видели это своими глазами и уверяют, что она не могла просто сделать вид, что проглотила таблетку. Но это мы выясним... Потом она отправила обеих наверх, в душ, а сама включила воду в душевой кабинке внизу. Было ясно, что обе гостьи захотят помыться после такого тяжелого дня и не станут ее беспокоить, слыша, что льется вода и она, стало быть, стоит под душем. Пока Серафима и Елизавета Александровна принимают душ и готовятся ко сну, Дунаева успевает выйти, убить Цейского особым приемом каратэ и вернуться обратно. Надо посмотреть на дом... я думаю, в душевой есть окошко. Но это неважно, она могла выйти и через дверь. Времени ей хватало с головой. Если бы она поторопилась, могла сделать это дважды. Вернулась она, когда Серафима еще была в ванной, подождала, пока она оттуда выйдет, и крикнула ей снизу «Спокойной ночи!».

Муслим поежился.

– Хладнокровная особа, – сказал он. – А как же она попала в дом к Цейскому?

– Во-первых, соседи подтверждают, что он дверей не запирал. Привычка у него была такая: захлопнет, но не запирает замок. Во-вторых, я уверен, что они были знакомы. Я уверен, что Ульяна Дунаева и есть та таинственная партнерша, о которой несколько раз упоминал Цейский в разговоре со своим другом Викентием Алексеевичем.

Это было гораздо ближе Муслиму, который занимался в основном убийством Цейского, и он оживился:

– О!

– Да, я давно это предположил, хотел тебе сказать, но тут додумался до этой идеи с двумя домами и уже ничего больше не соображал.

– Ты же вчера ночью додумался, – возразил Муслим.

Пьер слегка покраснел и открыл рот, чтобы ответить, но тут, на его счастье, раздался сигнал факса.

– Информация по Мэтью Стивенсону, – пояснил Муслим, кидаясь к аппарату.

– Ты просто золото! – искренне обрадовался Пьер, тоже вскакивая с места.

Сталкиваясь лбами, они прочли сухие строчки официальной справки. Мэтью Стивенсон, гражданин США, работает в компании «Стил Кроушен». Специалист по стали и сплавам. Компания активно сотрудничает с российскими сталеварами. Стивенсон часто прилетает в Москву в командировку. Посещает столицу также и по личным делам, иногда живет по месяцу и дольше. Имеет недвижимость в пригороде, адрес... Претензий к нему никаких, даже за превышение скорости ни разу не задерживали.

– Негусто, – прокомментировал Муслим.

– Специалист по стали и сплавам, – пробормотал Пьер. Он втайне надеялся, что американец окажется специалистом по древним рукописям. – Ну хорошо, стали и сплавы ничуть не хуже всего остального. Так что? Сможешь теперь действовать официально и на основе добытой информации получить разрешение на обыск? Что для этого нужно?

– Не уверен. А ты разве не можешь изложить факты Серафиме и ее подруге и на их основании попросить разрешения осмотреть дом?

– Какой именно дом? – спросил Пьер.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, пытаясь сообразить, что к чему.

– Любой, – наконец ответил Муслим. – Нам ведь оба надо посмотреть, так пока хотя бы один. Тот, что официально принадлежит госпоже Дунаевой. Мы не можем вломиться в чужую собственность, тем более – в дом гражданина США, и я пока не вижу оснований... Он не совершил никакого преступления. Дом куплен, оплачен, обставлен им самим или его подругой так, как они захотели. Одинаково с ее собственным домом? Тут, опять же, нет ничего противозаконного.

– Все абсолютно законно, – уныло вставил Пьер.

– Именно. Так что я думаю, что мне не дадут разрешения обыскать дом. Я думаю даже, что у меня нет ни одного основания обратиться за подобным разрешением.

– Закон суров, но это закон, – согласился Пьер. – Но если в доме американца найдется хотя бы один-единственный отпечаток пальца Серафимы или Елизаветы Александровны, все мои догадки подтвердятся и из догадок превратятся в факт.

– Боюсь, – сказал Муслим, – что Дунаева об этом подумала. Стереть отпечатки недолго, так что особо не надейся.

– Тогда я звоню Серафиме? Но результатов сразу не жди. Я просто не могу рассказывать ей об этом по телефону. Надо будет встретиться и рассказать ей лично, ей и Елизавете Александровне. Это они заслужили.

После долгих размышлений Пьер связался с Терезой Ворличек и все ей рассказал. Он знал, что она вряд ли будет ему полезна, когда дело дойдет до утешений, но хорошо понимал также, что именно она знает всех трех молодых женщин и может дать ему отличный совет. К тому же следствие было обязано ей: ведь если бы Тереза не заметила подмены рукописи, никто и никогда ни о чем не узнал бы.

Тереза выслушала его молча, не прерывая рассказа даже междометиями, а потом тихо сказала:

– Ульяна Дунаева всегда была с гнильцой. Я это видела, но сделать ничего не могла: как студентка, она была на высоте. Ее студенческие работы отличались точностью и сдержанностью. Иногда они меня чуть ли не пугали – так и чувствовалось, что она сделала бы все иначе, но как разумный человек, сейчас стремится прежде всего получить оценку, а потом и диплом. Потому и выполняет задания в точном соответствии с моими указаниями. Вырвавшись же на свободу, став обладательницей диплома и полученных знаний, она уже развернется так, как захочет. Вы меня не удивили. Вы увидите Серафиму и Елизавету?

– Сегодня.

– Скажите им, пожалуйста, что я хотела бы пока забрать к себе обеих черепах. Не думаю, что им следует держать их у себя. А потом будет видно.

Ну прямо как Хохолок, подивился Пьер, тот тоже прежде всего подумал о собаке Челси, когда узнал об убийстве Цейского.

– Они сейчас, насколько мне известно, у Серафимы, она держит их на выставке.

Тереза немного поколебалась:

– Тогда я заеду к ней и заберу их.

– В какой форме вы посоветуете мне все рассказать Серафиме и Лизе? Ведь это для них – немалый удар. Одно дело – убийство, возможно спонтанное, и совсем другое – планомерный обман в течение многих месяцев. Им ведь сейчас и так тяжело, а станет еще хуже.

Тереза покачала головой – по крайней мере, так показалось Пьеру, хоть он и не мог видеть ее.

– Ничего не придумывайте, просто расскажите им как есть. Во-первых, я полагаю, они и сами уже многое поняли. Во-вторых, они женщины сильные. Выдержат, и уж лучше сразу.

Маленький сыщик был согласен. Придется пройти через это, выбора нет. Он договорился с Серафимой о встрече на вечер и попросил ее приготовить черепах: Тереза Марковна хочет забрать их к себе. Сама вызвалась. Она заедет на выставку и заберет их при первой возможности. Как он и предполагал, никаких возражений у Серафимы не было.

Времени до вечера оставалось еще немало. У Пьера было полно работы, но последние события так его наэлектризовали, что он не мог думать ни о чем, кроме дела Дунаевой. Он вычислил преступницу и разоблачил фальшивое алиби, которое казалось абсолютно незыблемым. Браво! Теперь дело за малым: выяснить, что плохого сделали ей Званцев и Цейский, зачем было избавляться от них и в чем же секрет проклятой рукописи.

Глава девятнадцатая. Экспонат номер двести четырнадцать

Пока невозможно было подтвердить версию о двух домах полностью, потому что дом американца был недоступен; но снаружи его уже успели осмотреть и дать соответствующее заключение. На электронную почту Пьера поступили фотографии, ясно свидетельствующие о том, что дома в Голицыно и Мытищах с виду совершенно одинаковы. Они явно построены по одному и тому же проекту и выкрашены в одинаковые цвета. Улицы похожи, их и в самом деле можно спутать; на обоих участках растут одинаковые деревья, окна снаружи закрывают густые кусты сирени, а внутри на них висят совершенно одинаковые плотные занавески, закрытые наглухо. Так что предварительные выводы можно уже было делать с достаточной степенью уверенности.

С мотивами дело обстояло хуже. Сыщик был убежден, что секрет дела заключается в рукописи. Экспонат номер 214. Он, конечно, сделает свои любимые выписки, но вряд ли и в этом случае ему удастся таким образом дойти до истины – просто потому, что действия всех лиц, замешанных в эту историю, не могут быть связаны с содержанием рукописи напрямую.

Да и помимо рукописи оставались еще вопросы. Например, откуда Ульяна Лунаева взяла деньги на строительство домов; где взял такую огромную сумму Андрей Цейский, столь лихо обменявшийся богатствами с греком Андреасом Цескасом; зачем понадобилось Дунаевой доставать рукопись из витрины, если она и так имела свободный к ней доступ. И если первые два вопроса вполне можно было бы объединить в один – он уже практически не сомневался, что Лунаева была партнершей Цейского и деньги они доставали вместе, – то третий оставался сам по себе. Это, так сказать, по максимуму; но были и мелкие детали, которые тоже очень хотелось бы разъяснить.

Будь Цейский не химиком, а историком, можно было бы предположить, что Ульяне Дунаевой требуется только, чтобы он прочел рукопись. Прочтя ее, он узнал бы некую тайну, которую рукопись эта, безусловно, пока хранит. Чтобы пресечь распространение тайны, коварная партнерша убила его. Но что это за тайна, была бы ну хоть какая-то идея!

Идей не наблюдалось, и Пьер включил телевизор. Он иногда почитывал детективы и всегда поражался: как только следователь включал телевизор, там непременно как раз показывали что-то такое, что подсказывало ему развязку или хотя бы выводило на правильный путь. Просто удивительные совпадения попадались! Но он, видимо, не дорос еще до такого быстрого и легкого раскрытия дела. Показывали какую-то муть.

Крякнув, Пьер выключил голубой экран, зато опять включил текстовую программу и разделил страницу на две части. Потом, подумав, отменил деление, потому что возражать тут было не на что, надо было просто перечислить факты. Может, осенит.

Ульяна Лунаева сама задумала и организовала выставку и сама вела переговоры с владельцем рукописи. Долгие переговоры, хотя это и не самый ценный экземпляр на выставке.

Об этом ему рассказала по телефону Серафима; ее осторожные намеки на не совсем естественную удачливость Дунаевой в работе также навели его на некие размышления. По экрану снова побежали строчки:

Рукопись подменили другой, из запасника, – вероятно, совсем ненадолго.

Рукопись представляет собой конец списка обычных химических элементов; соответственно, список неполон.

Дунаеву не беспокоило, что рукопись будет выставлена и любой сможет увидеть ее. Значит, секрет рукописи неявный, чтобы раскрыть его, нужна дополнительная информация.

Лунаева легко могла вынести рукопись и вернуть ее на место. Охрана, конечно, не проверяет ее на выходе.

На этом Пьер остановился и, поразмыслив, достал копию документа, который хранился у Серафимы в файлах. Она сделала эту копию специально для него, когда он в последний раз был на выставке. Документ представлял собой описание экспоната и его изображение. «Рукопись старинная, предположительно пятнадцатый век. Язык древнеиспанский. Текст полностью прочитан и представляет собой перечень химических элементов. Поднята тогда-то с такого-то корабля. Владелец – профессор Бельчиков, адрес, телефон... Материал... Чернила... Запись сделана с обеих сторон...»

С обеих сторон! Как же он раньше не додумался до этого! Не потрудился толком прочитать бумагу, кретин эдакий, зациклился на изображении! Да и плохо зациклился: изображений-то два! Одна сторона рукописи, доступная всем взглядам, и обратная! Которую в экспозиции не видно! Правда, тут всего полторы строчки, но вдруг именно в них-то и заключается все дело!

Он внимательнее вгляделся в эти полторы строчки. Похоже на продолжение списка. Или не похоже? Неважно, нечего гадать, он просто припряжет Хохолка, тот сразу разберется!

Пьер немедленно позвонил ему и попросил о встрече назавтра.

– Можем встретиться на выставке, – предложил Хохолок. – Я обещал подбросить туда Терезу Марковну, она там каких-то крыс, что ли, забрать хочет.

– Черепах.

– Ну черепах.

– Давайте лучше с утра, Иннокентий Петрович, – попросил Пьер. – У меня, честно говоря, не хватит терпения ждать до вечера. – Он объяснил, что на оборотной стороне интересующей его рукописи оказалась еще одна строчка. – Я покажу вам копию строчки, которую надо прочесть. Если вам это не слишком удобно, я с удовольствием подъеду, куда вы скажете, чтобы сберечь ваше время.

Он церемонился, четко выговаривал слова; Хохолок был ему так неприятен, что хотелось быть особенно корректным. К тому же клиент еще не знает, что убийца Цейского вычислен... Доложим об исполнении, когда соберем все доказательства!

– Хорошо, я заеду к вам около девяти утра, – пообещал Иннокентий Петрович и на все вежливые протесты Пьера отвечал одно: – Ведь это в интересах расследования, а я все равно буду неподалеку.

Пьер поблагодарил, попрощался и вернулся к своему списку. Первый маленький успех вдохновил его. Он перечитал записи и задержался взглядом на второй. Рукопись представляет собой конец списка обычных химических элементов; соответственно, список неполон.

Тут его осенила еще одна догадка. Все считали, что рукопись не может быть ценной, потому что это просто конец чего-то. А может быть, все с точностью до, наоборот? Может быть, в этом и есть ценность рукописи? Может быть, у кого-то есть начало списка – например, у Ульяны Лунаевой и ее партнера – и теперь им требуется как раз этот самый конец списка? А для чего требуется – это уже другой вопрос!

Сыщик вскочил и принялся ходить по комнате. Очень похоже на то! И у них вполне могло быть начало списка, ведь Цейский буквально сидел на предметах, поднятых с затонувших кораблей...

Так, примем как рабочую гипотезу. У Цейского есть начало списка, который по какой-то причине представляет собой большую ценность. Он ищет окончание, потому что ему требуется полный перечень. Что-то такое они с Дунаевой собрались с этим перечнем делать... Они ищут нужный им лист рукописи не только на дне морей, хотя и знают точно, где искать: ведь второй листок должен быть наверняка на том же самом корабле. Они ищут лист и среди коллекционеров. Ведь вполне возможно, что начало списка уже подняли со дна моря, кто-то приобрел его и держит дома, в личной коллекции.

Дунаева взялась за дело и организовала соответствующую выставку. Из этого следует, что сначала они не знали, где именно есть конец рукописи – если есть. Потому что, знай они с самого начала о том, что рукопись у Бельчикова, было бы проще как-то проникнуть к нему в дом... Скорее всего, именно под соусом поиска экспонатов для выставки Дунаева подняла на ноги всех коллекционеров и разыскивала то, что ей было нужно. И нашла. Повезло! Ведь это же почти иголка в стоге сена; иголку даже легче найти – по крайней мере, можно прибегнуть к помощи магнита.

Бельчиков согласился выставить рукопись и собственными руками передал ее злоумышленнице. Той рукопись не требуется: надо просто посмотреть на нее и благополучно вернуть хозяину. Что она и делает, практически без риска, но тут вмешивается глазастая методичная Тереза. Вряд ли кто-то, кроме нее, мог заметить подмену. Ну Званцев еще, но кто же знал, что так будет!

Перечень у них в руках! Они получили нечто от этого перечня, и Дунаева убивает партнера, потому что он уже выполнил свою функцию, в чем бы она ни состояла. Скорее всего, разобрался в химических элементах.., как говорил Шерлок Холмс, «то, что изобретено одним человеком, может быть понято другим...». «Пляшущие человечки!» Замечательный рассказ!

Теперь полученная информация у нее в руках, и она использует ее, скорее всего, вместе с американцем, который может быть полностью в курсе дела, а может и не иметь к убийствам никакого отношения. Например, она просто взялась добыть некие сведения, а как – не сообщает или говорит неправду. Сейчас это неважно. Информация по какой-то причине сулит немалые деньги, и Ульяна Дунаева планирует купить своей подруге Серафиме выставочный зал и отбыть на сладкое житье куда-нибудь в теплые края...

«Реактивный нос» твердил: все верно. Детали могут быть неточны, но по сути все правильно. Однако записи-то надо бы продолжить, может быть, еще что-то выплывет. Пьер вдруг понял, что до сих пор совсем мало занимался рукописью, ведь тут происходили такие драматические события! Его осеняли такие блестящие догадки!

В рукописи было написано «Вокруг пояса»...

Опять непонятно. Он зашел в интернет и набрал слова в окошечке поиска. «Отеки ног и вокруг пояса», с готовностью выдал «Гугл». «Страсти вокруг пояса верности». «Беседочный булинь петлей к себе или вокруг пояса»... Это, кажется, что-то морское, связь с кораблями, надо проверить! «Чехлы с креплением на руку и вокруг пояса для сотовых телефонов». «Сумка для кисточек вокруг пояса». Для каких кисточек? Бред какой-то!

Все было очень уж современно, разве что пояс верности вписывался, да еще морской булинь. Он проверил – «голландский морской узел». Называется «морской», но используется чаще в альпинизме. Пояс верности Пьер отринул сразу, такая штука в наше время спросом пользоваться не может. Нет, ничего не получается, а может, Хохолок что-то неточно перевел?

Маленький сыщик еще долго сидел над своими записками, но больше так ничего и не придумал. Но кое-какие результаты все же были, и оставалось только ждать завтрашнего утра. Хохолок, конечно, не опоздает.

Хохолок, конечно, не опоздал. Ровно в девять дверь в кабинет Пьера, спокойно пившего утренний кофе, приоткрылась, и сначала показался ужасный серый портфель, а за ним и сам Хохолок.

– Доброе утро, – растягивая губы в улыбке, поздоровался сыщик. – Кофе хотите?

– Я уже пил, спасибо, – отказался Хохолок. – Петр Кириллович, у меня действительно мало времени. Я...

– Нет проблем! – перебил Пьер и положил перед ним копию оборотной стороны рукописи. – Вот!

– О! – воскликнул вдруг Иннокентий Петрович, чуть ли не впервые проявляя признаки сильных эмоций. – Я же это только что читал!

– Читали? Где?

– Цейский приносил и спрашивал, что это значит.

– Так! Так!! Так!!! – обрадовался Пьер. Трудно было переоценить значение этой информации.

Зазвонил телефон. Пьер хотел было не отвечать, но в окошечке появился номер Муслима.

– Сколько дашь за хорошую новость? – без всяких предисловий спросил тот.

– Я сегодня коллекционирую хорошие новости, – возбужденно отозвался Пьер. – Что у тебя?

– Мэтью Стивенсон выставил свой дом в Голицыно на продажу. Так что посмотреть его можно в любое время. Под видом покупателей.

– Да ты что! – задохнулся Пьер. – Вот это да! Погоди-ка. – Он прикрыл ладонью трубку и сказал своему клиенту: – Иннокентий Петрович, спасибо вам большое! Вы мне, пожалуйста, напишите вот здесь, что это значит, строчки эти, и идите по своим делам, я и так отнял у вас непозволительно много времени!

Хохолок молча написал на листке бумаги короткую фразу. Кивнув, он поспешно вышел за дверь. Пьер собрался было продолжить телефонный разговор, но глаза его сами прочитали написанное Хохолком, и он растерянно замолчал, а потом крикнул:

– Иннокентий Петрович!

Хохолок вернулся.

– Что это значит? – растерянно спросил Пьер.

– Не знаю. Но перевод правильный, ручаюсь, я же переводил это для Цейского, проверял и перепроверял.

Пьер мигнул. На листке четким почерком Хохолка было написано: «5–6 часов, огонь затих, резко красный. 3–4 дня».

– А... Цейский консультировался со специалистом? С химиком, например?

– Он же сам – химик, – напомнил Иннокентий Петрович. – И отличный химик! Скорее, к нему придут консультироваться!

– Нуда, нуда, точно! Извините, я просто от неожиданности. Как-то не сообразил. Спасибо, Иннокентий Петрович, значит, я буду искать другого химика.

Хохолок как-то неловко поклонился и опять убежал, а Пьер сидел, таращась на листок и забыв, что на телефоне его ждет Муслим. Наконец, опомнившись, он схватил трубку, но оттуда уже неслись короткие гудки. У следователя лопнуло терпение.

– Извини, – покаянно сказал Пьер, перезвонив ему. – Я сейчас узнал такое...

– А-а-а, – несколько разочарованно протянул Муслим, выслушав его. Он не слишком интересовался рукописью и убийством Званцева, его больше занимал Цейский. – Ну так что? Поедешь со мной смотреть дом?

– Может быть, даже куплю его, – с готовностью согласился Пьер. – Хоть сию минуту!

– Сию минуту не получится, давай в три часа.

– До встречи, – согласился Пьер, отключился и снова уставился на листок.

Около полудня на выставку явилась Тереза. В своих мягких туфельках школьницы она шла по коридору совершенно бесшумно, но мы услышали знакомое клацанье ручек ее громадной сумки и устало посмотрели друг на друга. Лизка была со мной – мы вообще проводили теперь вместе почти все время. То и дело вспоминалось то хорошее, что Ульяна сделала для нас. Выходило – много. Настроение от этого не поднималось, скорее наоборот, делалось только хуже.

– Добрый день, я за черепахами, – сразу же заявила Тереза, и я вдруг задалась вопросом: знает ли она об Ульяне? Что рассказал ей Петр Кириллович? Вряд ли он стал бы откровенничать... И все-таки что-то в лице Терезы заставляло думать, что она знает... знает и не удивляется.

– Добрый день, – поздоровалась Лизка с какой-то отчаянной бодростью. Думает, наверное, что придется вступить в бой за Ульяну и защищать ее в этом бою, который изначально невозможно выиграть. – Вы за Черепом?

– Я возьму Черепа и вторую черепаху тоже. Господин Безухов сказал, что у вас их две. Пока побудут у меня, а потом решите, что с ними делать.

Мы с Лизаветой переглянулись. Черепахи и в самом деле наводили на довольно тяжелые мысли, но отдавать их, да еще Терезе, было как-то неприятно. Не то чтобы страшно, а именно неприятно.

– Возьмете обеих? – спросила я недоверчиво.

– Безусловно. Не тревожьтесь за них, Серафима. Я уверена, что так будет лучше, для вас это слишком грустные воспоминания.

– Вы уверены? – беспокоилась Лизка. – У вас нет других животных?

Тереза совершенно неожиданно смутилась. Мы смотрели на нее, раскрыв рты. Смутившаяся Тереза – это уже просто какой-то нонсенс. Впрочем, мир вообще перевернулся.

– Нет, других нет, – наконец сказала Тереза, но как-то неуверенно. – Что вы, какое беспокойство от черепашек! Я уже выяснила – это называется «звездчатая черепашка», кормить надо овощами, раз в день... можно раз в два дня. Любит яблоки, при случае можно добавлять в пищу немного наструганного мяса или мучных червей, но общий принцип питания – растительный...

Мы посмотрели на нее с невольным уважением, хотя ничего другого ждать от Терезы и не приходилось. Она подошла к стеклянному кубу и рассматривала одну из черепах, меланхолично жевавшую что-то и смотревшую на нее сквозь стекло. Второй черепахи не было видно.

– Очень красивая черепаха. Как ее зовут? Череп? – спросила Тереза. На щеках у нее почему-то выступили розовые пятна.

– Одну зовут Череп, а другую... мы не знаем.

Тереза взяла ящик. Лизка с готовностью поднялась, чтобы проводить ее. Я попрощалась и осталась в кабинетике. Сидела, бессмысленно глядя на то место, где все эти дни простоял стеклянный домик.

– Что это с ней? – растерянно спросила Лизавета, вернувшись.

– Не знаю, Лизхен. Может быть, она просто все знает и ей теперь с нами неловко. Может, ей Пьер этот рассказал.

– Когда он приедет?

– Через полчаса.

– А откуда она знает, какой у Ули был вид черепах? Она же их не видела?

– Их Пьер видел. Здесь, у меня, он заезжал. Наверное, описал ей. Лизка, ты... не хочешь выпить кофе?

– Кофе? – переспросила Лизка и внимательно посмотрела на меня. – В чем дело?

– Петр Кириллович собирается рассказать нам что-то. И если я правильно истолковала его интонации, нас не ждет ничего хорошего.

– Да хуже-то ведь некуда, – возразила Лизавета. – Ты же знаешь, я никогда не пью кофе.

– А сейчас не мешало бы выпить.

Так, поддерживая друг друга короткими дурацкими замечаниями, мы готовились к приезду Петра Кирилловича. Явившись, он сразу же, без предисловий, в какой-то необычной для него сухой манере выложил нам все свои соображения и поверг нас в полнейший ступор. Лизка отошла первая.