Текст книги "Искатель, 2012 №3"

Автор книги: Анатолий Галкин

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Бывает же такое, – бормотал он, шагая по сверкающей, еще не проснувшейся улице.

Несмотря на ранний час, рынок, как всегда, звенел пестрой разноголосицей. Чобот потоптался немного, облизываясь и глотая слюни, между прилавками со снедью, а потом незаметно, как бы ненароком, вырулил в Театральный ряд, где торговали книгами, картинами, филателистическими марками и прочим «особым» товаром. Пинцета, который держал монетный отдел, Сеня увидел издалека, но подошел к нему не сразу, потолкавшись для виду возле филателистов и громко обозвав незнакомого толстого мужика «волком» и «жидомором».

Пинцет был в хорошем расположении духа.

– Ты чего это, Чобот, с утра пораньше раздухарился, – широко улыбнулся он, сверкнув новенькой золотой коронкой. – Продаешь чего иль покупаешь? – с издевкой спросил он. Вокруг засмеялись.

– Продаю, – сквозь зубы процедил Сеня и небрежно бросил на прилавок «Николашу».

Пинцет внимательно, уже без улыбки, по-деловому рассмотрел монету.

– Качество – дрянь, – заключил он. – Максимум – сто пятьдесят. И то по знакомству, – добавил он, не выпуская, однако, «Николашу» из рук.

– Двести, – твердо сказал Сеня. – Я не торгуюсь, – и посмотрел в глаза Пинцету.

Пинцет поправил очки, погладил пальцами тоненькую ниточку усов и неожиданно улыбнулся.

– Черт с тобой. Будь по-твоему, – он положил перед Чоботом две сотенные бумажки. – Да проваливай поживее, пока я не передумал.

...Избу свою Сеня не узнал. Чистые окошки в обрамлении новеньких занавесок мягко лучились вечерним малиновым светом. Сияла на полке посуда, диван был застелен пушистым клетчатым покрывалом. А по еще чуть влажному полу бежали два стареньких, но опрятных половичка. И было очень тепло...

Сеня стоял на пороге, прижимая к животу пакет с продуктами, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад. В этом состоянии полного остолбенения и застал Чобота Иван Тимофеевич. Он вынул из рук Сени пакет, поставил его в комнате на стул и повел Сеню вон, за ворота. Чобот не сопротивлялся.

– Мы баню истопили, – говорил доктор, – не выпуская Сениного локтя. – А постельное твое ребята мои сожгли, уж не обессудь. Марья Петровна из своих запасов тебе кое-что выделила, мы в шкаф пока убрали.

– У меня нет денег, – бесцветным голосом, словно робот, сказал Сеня. – Только котенку на лекарство.

– Да не надо ничего, – махнул рукой Айболит. – Я тебе сейчас самое интересное покажу!

Он усадил Сеню в своей кухне за стол и принес альбом для монет. Сеня обмер.

– Твоя монета, – говорил между тем Иван Тимофеевич, – оказалась очень редкой. – Вот, смотри, – он раскрыл альбом и ткнул пальцем в целлофановый кармашек. – Видишь, вот здесь...

Сеня с трудом заставил себя посмотреть... Сбитый в двух местах гурт, длинная царапина на императорской бороде...

Комната поплыла и завертелась у Сени перед глазами...

– Вот здесь... буквы... в каталоге не значится... да что с тобой?! – Иван Тимофеевич еще что-то говорил, но Чобот уже не слышал его. Он съехал по стенке на пол и нырнул в мягкую спасительную темноту...

...Пальцы заживали медленно. Гораздо медленнее, чем обещал Иван Тимофеевич. Они цвели матово-желтыми лопухами, плохо слушались и ныли по ночам. Сеня мазал их мазью, делал несложную гимнастику, баюкал, говорил ласковые слова, а то просто пихал под спящего Париса и ждал, пока боль утихнет.

Котенок поправлялся еще медленнее. Он плохо ел, часами лежал на диване без движения, но всякий раз отзывался тихим сопением на любое прикосновение Сени. Чобот добросовестно, но абсолютно равнодушно выхаживал свою будущую зарплату. Он мыл Париса, кормил с ложечки, вычесывал, носил на уколы, по часам запихивал в него таблетки и витамины, походя гладил, иногда разговаривал. И с нетерпением ждал весны, чтобы почувствовать себя наконец-то свободным и счастливым.

Лечение Париса Сеня отрабатывал в клинике Айболита, выполняя разную несложную работу: мыл полы, ездил за товаром, иногда оставался за сторожа. Иван Тимофеевич принципиально не давал Чоботу денег, боясь, как бы тот не напился. Про выпивку Сеня не вспоминал, но жить было на что-то нужно. И он стал петь на рынке. Сначала над ним смеялись. Потом привыкли. А со временем стали просить спеть по заказу: кому романс, кому частушки, кому «Девочку синеглазую». Расплачивались по-разному: деньгами, продуктами, одеждой. Сеня приоделся, привел в порядок свои цвета июльского солнца кудри и очень удивился, поймав на себе однажды несколько заинтересованных женских взглядов...

...Сычи появились на второй день после Рождества, трезвые и злые. Петюня встал возле двери, а Митяй протопал по чистым половикам в комнату и плюхнулся на лавку возле окна. Сеня сел напротив, положил на колени кочергу. Митяй хмыкнул:

– Не поможет, если я захочу тебе башку оторвать. Платить когда будешь?

– В мае. В конце мая. Возможно, и проценты сполна отдам.

Сеня побледнел, но говорил спокойно и руки у него не дрожали. Митяй покусал губу, подумал.

– Нет, – сказал он наконец. – Май – это очень долго. Даю тебе сроку до первого марта. Или забьем, как собаку.

– Я же сказал – в мае, – Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дернул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.

– Вот гаденыш! Глянь, Петь, – Митяй задрал брючину. – Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то... Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. – Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся: – Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?

– Кто надо, тот и есть, – буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.

– Ладно, – Митяй пошел к двери. – Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе как охотник говорю.

Сычи засмеялись и дружно вывалились за дверь.

...Сеня сидел на полу возле печки и глубоко дышал, стараясь унять противную дрожь во всем теле. У него на коленях тихонько тарахтел Парис, а в окно смотрела ясноглазая зимняя ночь...

Голубой метельный февраль и влажный тягучий март Сеня с Парисом прожили дружно и незаметно.

Сеня стал выпускать Париса во двор и очень скоро получил подарок – двух хорошей упитанности мышей, которых Парис принес ему утром в постель. Вечерами, от нечего делать, Чобот учил котенка разным разностям: прыгать через соединенные в кольцо руки, приносить тапочки, «умирать» по приказу и даже танцевать «Мурку». А чтобы труды их не пропадали, Сеня стал устраивать представления для окрестной малышни. После спектакля Парис садился возле своей миски и с королевским достоинством принимал подношения: рыбку, кусочек сыра или сосиски, а иногда и котлету. Но в руки не давался, и даже гладить себя никому не позволял, делая исключение только для Аленки, десятилетней дочери Ивана Тимофеевича, да и то не всегда.

Он заметно подрос и раздался в груди, свалявшаяся прежде шерсть распушилась и заблестела, а черное пятнышко возле носа и длинные шелковистые кисточки на ушах делали его и без того симпатичную мордочку трогательно-очаровательной. Но Чобот ничего этого не замечал.

Ночами он мечтал о том, как заживет наконец по-человечески. Как устроится на хорошую работу, как вернутся Света с Сережкой и как они все вместе пойдут гулять в парк, будут есть мороженое и кататься на карусели. А потом Сеня купит жене букет ее любимых белых роз, а сыну... Что купить Сережке, Чобот придумать не мог, потому что жил один уже три года, и что сейчас нужно шестилетнему сыну – не знал. Здесь он всякий раз останавливался... и засыпал. И во сне видел то же самое: вечерний парк, цветущую сирень, Свету с Сережкой, белые розы...

Парису в Сениных мечтах и снах места не было...

...Мужика этого Сеня приметил сразу, как только привычно нырнул в шумный водоворот рынка. Вернее, даже не его, а черный потертый футляр для баяна, на котором тот сидел, нахохлившись, сунув руки в рукава драной болоньевой куртки.

Был полдень. Апрельское солнце жадно лизало рыхлый ноздреватый снег и с удовольствием гнало между рядов веселые ручьи, полные жарких золотых зайчиков. Мужик тихо сидел у ограды, на чистом островке, а мимо, не задевая его, катилась и прыгала через лужи пестрая гомонящая толпа.

Сердце у Чобота глухо ударилось о ребра и затрепетало, задергалось пойманной в силок птицей.

– Продаешь? – охрипшим голосом спросил Сеня, дернув подбородком в сторону черного футляра.

– Продаю, – медленно и неохотно ответил мужик и поднял на Сеню черные сумрачные глаза.

– Твой?

– Мой...

– А чего продаешь?

– Деньги нужны... Срочно. Аты, никак, Сеня Чобот?

– Ну, я, и чего?

– Ну, – мужик облегченно вздохнул и просветлел лицом. – Тебе можно... В хорошие руки...

Чобот польщенно улыбнулся.

– А ну-ка, сыграй.

– Это мы мигом! – Мужик ловко выхватил из футляра инструмент, нырнул в ремни, привычным движением развернул плечи... Вздох, легкий проигрыш... «Над рекой расцвели голубые цветы...» – легко и проникновенно запел баян. Сеня закрыл глаза. «Так. Баян «Тульский», старый. Фистонит. И басы кое-где западают... Но в целом ничего. А играет мужик отменно... – Сеня переступил с ноги на ногу. – Взять, что ли?.. – И вдруг опомнился: – Да на что ж взять-то! Денег-то нет! Идиот! В кармане десятка Парису на молоко...»

– Ну что, берешь? – Мужик аккуратно убрал баян обратно в футляр.

– Да я... – Оконфузившийся Сеня лихорадочно искал подходящие случаю слова и мял в кармане единственную несчастную десятку. И вдруг его пальцы нащупали плоский металлический кругляш... Уже догадавшись, что это такое, Чобот медленно вытянул из кармана руку... Уходящим зимним снегом блеснуло на ладони томное серебро. Николай II отрешенно смотрел в сторону, мимо Сени, мимо шумного рынка, мимо облаков и деревьев, и маленькая белая звездочка горела в бороде императора...

Сеня протянул рубль баянисту.

– Этого... хватит?..

Мужик удивленно посмотрел на Чобота, нерешительно взял «Ни-колашу», подержал на ладони.

– Да тебе, видать, еще хужее, чем мне, – усмехнулся он. – Ну да где наша не пропадала! – Он спрятал монету за пазуху. – Играй на здоровье!..

...Робко и неуверенно плескались в притихшей избе «Амурские волны». Шлепали по камням, шуршали прибрежным песком, кружились, пенились мелкими водоворотами, качались на месте... И вдруг, словно прорвав невидимую плотину, хлынули в свежесть прозрачного весеннего вечера торжественно и красиво, поднялись и широко покатились над засыпающей улицей... Чобот счастливо засмеялся и заставил ноющие пальцы вернуться к началу.

– Плавно Амур свои волны несет... – негромко запел он и только тут увидел Париса. Кот стоял на задних лапах, сияя изумрудными глазами, и внимательно вслушивался в ожившую мелодию. Вот он сделал шажок, потом другой...

– Ну, давай, Парис! – выдохнул Сеня. – Давай, родной!..

Парис махнул пушистым хвостом и смешно закружился на месте, только белая звездочка на конце хвоста замелькала в полутемной избе...

...Таял за окнами вечер, а Сеня играл и играл, а Парис шагал и кружился, шагал и кружился...

...Сирень распустилась за один день, разом. Утром крошечные тугие бутоны еще матово блестели на солнце, а к вечеру город замерцал тяжелыми сиреневыми кристаллами всевозможных оттенков – от нежно-розового до густо-лилового, – расколотыми кое-где разлапистыми млечными звездами. Белая сирень была в Ленске редкостью.

Сеня долго и тщательно прибирался в избе. Вытряхивал половики, скоблил пол, наводил глянец на оконные стекла. Парис поначалу тоже пытался принять активное участие в уборке: катался на половиках, отнимал у Сени тряпку, дважды прыгал в ведро с водой. Но так как Чобот, занятый своими мыслями, никак не реагировал на его старания, Парис запрыгнул на диван и в дальнейшем следил оттуда за Сеней грустными глазами, надеясь, что хозяин наконец обратит на него внимание.

Когда уборка была закончена, Сеня наломал во дворе сирени и поставил букет в комнате на широкий подоконник. Вазой послужила найденная в чулане старая бабушкина крынка.

– Ну вот, – Сеня оглядел комнату, – как раньше... Пойдем, Парис, – бросил он коту и вышел на крыльцо.

Последние блестки яркого весеннего вечера уплывали вниз по реке. У забора, в кустах белой сирени, защелкал соловей. Парис вопросительно уставился на Сеню.

– Ни-ни, – Чобот ласково потрепал кота по пушистому загривку. – Во-первых, он артист, мастер, а значит – наш с тобой брат. А во-вторых, – Сеня помолчал, поудобнее устраиваясь на ступеньке, – послушай, что я тебе скажу...

Он долго и путано объяснял Парису, что завтра утром отвезет его в деревню к знакомому фермеру. Отвезет не навсегда, а совсем ненадолго – ему нужно время, чтобы продать дом и отдать долги – Сычам и тому странному незнакомцу с глазами, похожими на глубокие лесные родники. А Парис должен жить у фермера тихо, быть послушным и ни в коем случае не бежать за Сеней обратно в город. И еще Сеня говорил много таких слов, которых Парис не знал, так как раньше просто не слышал, но от этих слов по спине, от макушки до кончика хвоста, бежали сладкие мурашки, замирало сердце и хотелось громко и раскатисто петь, что Парис в конце концов и сделал, забравшись к Чоботу на колени. Но хозяин стал вести себя очень странно: он икал, хлюпал носом, а со щек его падали на уши Парису теплые тяжелые капли. И Парис, вдруг затосковав, запищал тонко и жалобно, как котенок...

Утром Сеню разбудила соседка баба Катя, прозванная Тигровной за свой неукротимый нрав и фантастическую способность выходить победительницей в любом, самом безнадежном, споре. Явившись ни свет ни заря (благо дверь Чобот никогда не запирал – брать-то нечего!), она прямо с порога запричитала:

– Сеня, милый, с вокзала я, а домой не попасть – замок проклятущий опять заклинило. Ты бы глянул, а?

– Я же еще в прошлый раз велел тебе новый купить, – не открывая глаз, пробормотал Чобот.

– Дак... новый... дорого новый-то! Новый-то любой дурак откроет. А ты попробуй старый починить, вот что!

– Сейчас... – Зная, что Тигровна не отстанет, Сеня стал осторожно выбираться из-под одеяла, стараясь не потревожить сладко спящего Париса.

– Совсем животину разбаловал, – бабка осуждающе поджала губы. – Ишь, рыжую морду свою на подушке устроил, ровно человек. И куда ты только смотришь!

– На тебя. – Сеня натянул брюки, нырнул в футболку. – Пошли, что ли. Ох, баба Катя, подведет тебя когда-нибудь твое глупое упрямство.

– А чего это он спит? – не унималась бабка. – Порядочные коты службу несут. Эй, Париска, давай поднимайся! У меня вчера мыши со стола два бутерброда с сыром унесли. Я на минутку до Люськи Сафонихи вышла – а их как сдуло!

– Так это не мыши, – засмеялся Сеня.

– А кто же? – бабка удивленно открыла рот.

– Это они от времени на атомы распались.

– Нет, – Тигровна покачала головой, подумала немного. – Это были мыши, больше некому, – уверенно заключила она. – Давай Па-риску возьмем?

– Возьмем, обязательно возьмем, – кивнул Сеня, подталкивая бабу Катю к выходу.

С замком пришлось повозиться. Сеня испачкался, поранил палец, но дверь открыл и личину все же наладил. Довольная Тигровна потащила его в дом, пообещав накормить завтраком, а коту отдать две вчерашние сардельки.

Сеня вымыл во дворе руки и через маленькую светлую веранду прошел следом за бабой Катей на кухню. Удобно расположившись за столом, он скользнул взглядом по маленькой застекленной полочке на стене... Разнокалиберные рюмочки, вазочки, старые открытки... фотография внука... а это... Сеня онемел. Из золотистой пластиковой рамки на него смотрел знакомый незнакомец: худощавое смуглое лицо, высокий лоб, серебряная борода, глубокие родники глаз... И шарф, вот он – белый, только с крестами, а не в клетку, как показалось тогда Сене.

– Это... кто?.. – Чобот повернул к бабе Кате белое, без кровинки, лицо.

– Да ты что, милый, – всполошилась Тигровна. – С похмелья, что ли? Ровно привидение увидел. Это ж Николай Угодник! Через три дня, двадцать второго мая, праздник – Никола весенний. Бабка твоя, Аграфена, царство ей небесное, очень его уважала... А икона-то, кстати, ее. Перед смертью мне отдала, сказала: «Побереги до времени». Возьми, что ли... – Она помогла Сене встать. – Пойдем, я тебя провожу... Полежишь немножко, а я через полчасика приду вас покормить, квасу принесу... Вот ведь мужики, – ворчала она, почти таща на себе невменяемого Сеню. – Пьете, а меры не знаете... Ну ничего, ничего, с кем не бывает...

...Утро было золотисто-голубым, чистым и радостным, как в далеком-далеком детстве. Сеня брился, насвистывая «Прощание славянки», и изредка косился на стул, на спинке которого висела новая белая рубашка.

Парис важно сидел на этажерке, донельзя гордый своим ночным подвигом. Он поймал на кухне у Тигровны здоровенного крысюка, получил в награду за службу хорошую куриную ножку и две котлеты. Ножку и одну котлету он с удовольствием съел сам, а другую принес Сене. В постель. За что услышал от хозяина теперь уже знакомые слова, от которых по спине бежали сладкие мурашки и хотелось петь и кружиться...

Сеня закончил бриться, надел рубашку.

– Ну что, Парис, – он потрепал кота за ухо. – Пойду за бутылкой. В последний раз. Теперь все у нас наладится, вот увидишь. Вчера Максим Егорыч приходил, директор Дома творчества. Ну, тот самый, что тебе за «Мурку» полкило сосисок скормил. В ансамбль приглашает. На постоянную работу. Грех не выпить по такому поводу. Ну, что молчишь? – он легонько щелкнул кота по носу. – Пойду стрельну у Тиг-ровны полтинник. Она даст. После твоих-то подвигов... Кстати, где мой носовой платок?

Он сунул руку в карман брюк... и с холодеющим сердцем вытащил на свет серебряный рубль с профилем императора Николая...

Чобот не помнил, сколько времени просидел на стуле, крепко зажав в кулаке «Николашу». За Сулицей зазвонили колокола. «У Николы звонят, – машинально отметил Сеня и вдруг улыбнулся. – Ну что ж... – Он взглянул на икону Николая Угодника, висящую теперь, как и положено, в красном углу, и положил монету в карман.

– Пойдем, Парис...

Сычи стояли во дворе храма, недалеко от ворот, причем Петюня бережно держал под руку яркую черноглазую девушку, одетую явно не для посещения службы. Сеня невольно замедлил шаги, но Митяй издалека заметил его и поманил пальцем. Сеня подошел неторопливо, стараясь «сохранить лицо», и сел на лавочку под сиренью. Парис тут же пристроился рядом. Митяй покосился на кота, хмыкнул.

– Ну что, Чобот, сегодня двадцать второе мая. Деньги принес?

Сеня сглотнул, набрал в грудь воздуха.

– Нет, я...

– Конечно, – спокойно сказал Митяй. – Откуда бы им взяться? Ну да ладно. Слушай сюда: Петюня мой женится, – он кивнул в сторону счастливо улыбающегося брата и черноглазой девушки. – На Лариске. Свадьба через неделю. Отыграете свадьбу – и мы в расчете.

– А еще-то кто? – спросил Сеня, не смея поверить своему счастью.

– А вон, – хихикнул Петюня, – рыжая морда.

– Парис?! – изумился Сеня. – А ему-то что на вашей свадьбе делать?

– Гостей развлекать, – ухмыльнулся Митяй. – Ты что, забыл? Ему ведь тоже счетчик тикает.

– Вот-вот, – жеманно поджала губы Петюнина невеста. – Пусть танцует. Я от цирка без ума!

– Ах ты, моя радость, – Петюня неуклюже чмокнул девушку в розовую щеку. – Да я этого кота...

– А инструмент? – Сеня встал, на всякий случай загородив собой Париса. – Мой-то плоховат для такого дела...

– Не твоя забота, – бросил Митяй, и они лениво поплыли к воротам, за которыми их дожидался важный темно-синий джип.

Сеня перевел дух, погладил Париса и зашагал в сторону призывно распахнутых церковных дверей. Кот затрусил следом.

Сеня оставил Париса на крыльце, заверив, что скоро вернется, и решительно шагнул в прохладный, слабо мерцающий полумрак.

Народу в храме было немного. Две молодые пары, несколько старух, трое «братков» с бритыми затылками...

Начиналась служба.

Сеня медленно подошел к большой темной иконе в тяжелом, старого серебра, окладе. Прямо в душу глянули глаза-родники, чуть дрогнули губы под серебряными усами...

– Ну, здравствуй, дядя Николай... – чуть слышно прошептал Сеня. – Вот я и пришел... как обещал... Спасибо тебе за все... – он низко, до земли, поклонился и положил перед иконой нагретую в ладони серебряную монету. – Спасибо... Теперь я сам...

Вздохнуло, закачалось, потекло трепетное золото церковных свечей... Замерцали глаза-родники... В благословляющем жесте поднялась узкая сухая рука...

...Сеня шел к выходу, а за спиной у него звенел церковный хор, в котором он, Семен Чеботарев, коренной житель города Ленска, гармонист в пятом поколении, бывший пьяница, слышал только одно многократно повторяющееся, ликующее, прекрасное слово: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!»

Сеня вышел на воздух, окунулся в чистый весенний день и счастливо засмеялся.

Парис смирно сидел на крыльце, щурил изумрудные глаза и радовался солнцу, весне и Сениному возвращению. Чобот прислонился спиной к балясине высокого резного крыльца. Теплый ветер ерошил рыжую шерсть Париса, играл золотистыми Сениными кудрями, качал тяжелые гроздья сирени...

Возле ворот остановилось запыленное оранжевое такси. «Заречен-ское», – отметил про себя Чобот.

Из машины вышли молодая светловолосая женщина и худенький синеглазый мальчик. Ветер тут же нырнул в его шевелюру, закрутил, перепутал густые, пшеничного цвета кудри. «Совсем как я в детстве», – подумал Сеня.

– Мама, смотри! – звонко крикнул мальчик. – Вот это кот!

Женщина повернулась к Чоботу лицом, взяла мальчика за руку...

Сеня закашлялся, судорожно вздохнул, но сказал почти спокойно, стараясь рукой приглушить сумасшедший стук обезумевшего от счастья сердца:

– Идем, Парис, я тебя представлю...

Татьяна КОСОВА

КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ КАРАВЕЛЛЫ^[4]

Глава шестнадцатая. Фея свежей воды

Петр Кириллович был неуловим, причем как-то странно. С одной стороны, он был не просто доступен, а то и дело названивал мне с разными вопросами, с другой – как только я пыталась заговорить о том, что меня беспокоило, он тут же обрывал разговор и давал отбой, обещая перезвонить. Поскольку он не производил впечатления человека, который может пообещать, да еще трижды, а потом не сделать, я терпеливо ждала. Мне было о чем подумать.

Рассказать ли Лизке? Волноваться и кудахтать она будет отчаянно, но я-то знала ее мужественную душу. Да Лизка костьми ляжет, чтобы выручить Ульянку, если, конечно, ее надо будет выручать. Я могла с полной точностью предсказать, как она поведет себя, если я решу рассказать ей о подозрениях Пьера... да и о моих собственных. Сначала шум и крик, бурное негодование – невозможно! не может быть! только не наша Уля! – а потом верная и действенная помощь, стопроцентная надежность и поддержка. Когда я расскажу о том, как среагировала Улька на то, что мы пригласили частного детектива, она попытается найти другое объяснение ее поведению; я скажу, что Улька что-то от нас скрывает, а она ответит – да мало ли что... Может, вовсе и не то, что она убила двух человек. Словом, у Лизаветы верная душа й преданное сердце, Ульянкой она восхищается... положиться на нее можно железно! Останавливало меня только одно: я знала, как Лизка расстроится.

Однако сейчас – не до сантиментов. Совершенно очевидно, что Петр Кириллович подозревает нашу подругу, поэтому надо, как говорится, сплотиться, как ни малочисленны наши ряды, и отстоять ее. И лучше Лизки никто мне не поможет. К тому же она частично уже подготовлена к такому развитию событий.

Ульяна опять ушла в агентство – чуть ли не первый раз в жизни я была рада, что ее рядом нет, – и мне пришлось самой заканчивать все дела. Это было кстати: ждать звонка от Петра Кирилловича было очень уж тягостно, а будучи по горло занятой, я хоть отвлекалась от тяжелых мыслей. Наконец дневные труды были закончены, и я позвонила Лизавете, сказала, что мне надо поговорить с ней, чтобы как-нибудь осторожно изолировала Гошу.

– Беда? – коротко спросила Лизка изменившимся голосом.

– Пока нет. Надо будет отвести беду.

Она сказала, что Гоши нет, придет он, скорее всего, поздно, и я поехала к ней.

Встретил меня только Фантомас. Лизка стояла у кухонного стола и возилась с тестом. Как живое, оно ползло между ее пальцами, растекаясь по специальной разделочной доске. Это был старый Лизкин способ справиться с переживаниями – затеять не просто готовку, а трудоемкую, вроде крохотных пирожков или блинчиков с творогом.

Лизавета поцеловала меня. Я села на маленькую скамеечку, держа на руках Фантомаса, и смотрела, как она ловко режет тесто на маленькие ровненькие кусочки. Так и есть – будет лепить пирожки с начинкой.

– Пиастры! – оскорбленно заявил Пернатый.

– Да! – встрепенулась я. – Прости, пожалуйста, Пернатый, забыла поздороваться, меня сразу же Фантомас отвлек. Здравствуй!

– Пиастры, – проворчал попугай примирительно.

– Здорово, Ежка! – на всякий случай громко сказала я в пространство.

– Он спит в прихожей, зарылся в глубь полки, где лежат наши кашне и перчатки, – пояснила Лизка. – Ну говори, Сима, не томи.

Я рассказала ей все.

– Что за ерунда! – воскликнула Лизавета. – Он просто не знает Улечку, но мы-то с тобой хорошо ее знаем! Не могла она...

Я дала ей выговориться, а потом мрачно спросила:

– Ты думаешь, не могла?

Лизавета запнулась, внимательно посмотрела на меня и хотела что-то сказать, но у меня зазвонил мобильный. Я посмотрела – Петр Кириллович.

– Вы простите меня, пожалуйста, – извинялся он, – что все время названивал, а вам слова не давал сказать. Я был не один да к тому же занят...

– Петр Кириллович, – сказала я. – Сейчас я нахожусь у Лизаветы. Мы обе понимаем, что вы подозреваете нашу Ульяну бог знает в чем. Вам не кажется, что нужно как можно скорее разобраться в этом деле?

– Кажется, – ответил он, и в его голосе мне послышалось удивление. Очевидно, он, наоборот, полагал, что я стану всячески избегать этой темы.

– Тогда приезжайте к нам сюда, – попросила я. – Гоши нет, и мы сможем поговорить.

– Ваша задача будет – защищать Ульяну Павловну, – вдруг сказал Пьер. – Так я вижу это дело. Я пришел к выводу о ее виновности, даже ни разу не видя ее, и готов признать, что мог сделать слишком поспешные выводы. Так что вам придется очень настойчиво защищать ее. К тому же у меня есть к вам вопросы. Помните, вы говорили, что после открытия выставки поехали все вместе к Ульяне Павловне домой? Так вот, меня интересуют детали. Вплоть до самых мелких.

– Все, что хотите. Мы вас ждем. Адрес помните? Мы-то с Лизкой знаем Ульяну очень давно, мы уверены, что она ни в чем не виновата, и сделаем все, чтобы ей помочь.

И тут Лизавета преподала мне урок истинной дружбы и с легкостью показала, что я в этом деле – сущий младенец.

– Даже если она виновата, – спокойно сказала она, – мы все равно сделаем все, чтобы ей помочь.

Пьер Безухов уже забыл, когда ему в последний раз пришлось нормально прийти домой и поужинать вместе с членами своей семьи. Близнецы скоро забудут, как выглядит их отец, думал он с искренним раскаянием, но что поделаешь – такая у него работа!

К счастью, жена его и сама работала, работу свою любила, так что особенно не жаловалась. К тому же она ходила на выставку вместе с ним, познакомилась там с Серафимой и ничего не имела против того, что Пьер помогает этой приятной женщине.

Желая в семье мира и покоя, маленький сыщик не стал рассказывать ей, как сильно вынужден расстроить эту самую приятную женщину. Интересно было бы представить себе такую ситуацию: он приглашает частного детектива помочь с какой-то проблемой, с каким-нибудь пустячком вроде подмененной старинной рукописи – а тот, вместо того чтобы заниматься порученным ему делом, обвиняет в убийстве его лучшего друга! Например, Глеба. Как на это реагировать? Он вспомнил, как Глеб решительно сказал: «Тогда уж лучше быстрее!»

Правильно, лучше быстрее. Разобраться во всем и либо убедиться, что сыщик ошибся, либо пережить то, что ниспослано. Он был уверен, что и Серафима тоже так считает.

– Боже мой, Елизавета Александровна! – произнес Пьер вместо приветствия, войдя в квартиру. – Это что же у вас такое в духовке?

По квартире разливался волшебный запах выпечки.

– Пирожки с сердцем, – ответила Лизавета. – Вот тапочки, пожалуйста.

Пьер стащил курточку и снял ботинки. Явился Фантомас, милостиво ответил на приветствие и остановился рядом, терпеливо ожидая, пока у гостя дойдет до него очередь.

– Пошли, – сказал Пьер и подхватил кота на руки. Тот молча прикрыл глаза и хитро извернул голову, снова подставляя шейку.

Серафима сидела в кухне около стола и молча смотрела в свою тарелку. У нее был такой расстроенный вид, что Пьер и сам тут же окончательно расстроился.

– Давайте начнем сразу. – Она даже не поздоровалась. – Вот вы сказали, что обвиняете Ульяну, не видев ее... Лизавете я все уже рассказала. Какие у вас основания?

Пьер глубоко вздохнул и рассказал все с самого начала, умолчав только о некоторых деталях сугубо частного характера, связанных с Цейским и его пресловутым завещанием. Фактически он повторил все то, что говорил несколько часов назад Глебу, хотя и считал нужным смягчать некоторые свои выражения.

Серафима и Ульяна молчали. Они впервые слышали всю историю целиком, и она произвела на них сильное впечатление, хотя – Пьер это чувствовал – пока не поколебала ни на йоту их уверенности в Ульяне Дунаевой. Закончил он мелодраматической фразой:

– Готовы ли вы помочь мне?

Лизавета встала^ быстро вытащила из духовки поднос с начавшими уже пригорать маленькими пирожками. Потрясающий запах сразу же резко усилился, но никто из троих собеседников даже не взглянул на выпечку.

– Мы готовы помочь, – медленно ответила Серафима. – А как вы видите нашу помощь?

– Больше всего меня интересует алиби.

– И нас тоже, – поддержала Серафима, слегка расслабляясь. – Видите ли, тут у нас положение разное. Вы знаете с наших слов, что Ульянка никак не могла убить вашего второго клиента, а мы-то знаем это не с чьих-то слов. Мы были рядом с ней сами.

Пьер отметил, что они не пытаются объяснять ему, что их дорогая Ульяна не могла совершить два убийства. Они больше давят на алиби. Это почему же, интересно было бы узнать? Считают это более надежным или...

– Скажите, – спросил он напрямик, – а как вы думаете: ваша подруга в принципе способна на убийство?

Обе молодые женщины, как по команде, отвели глаза в сторону, стараясь не смотреть друг на друга.

– Я думаю, – отважилась первой Лизавета, – что все мы способны на убийство. Никогда особенно не интересовалась детективами и прочим, но... я уверена, что больше половины тех, кого посадили в тюрьму за убийство, и не чаяли, что совершат его.