Текст книги "Искатель, 2012 №3"

Автор книги: Анатолий Галкин

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Меня сделали, как лоха, как лоха самого распоследнего! – стукнув кулаком по столу, завершил Пьер свой рассказ. Против обыкновения он выпил не две, а четыре кружки пива и теперь был в довольно бойцовском настроении.

– Да еще взяли на старую уловку, – подтвердил Глеб. – Что? Еще пива хочешь?

– Нет, рыбки соленой.

Глеб положил ему кусок рыбы.

– Ты что – детективов не читал? – спросил он. – Там же обычно так и делают. Говорят что-то вроде «Даю вам двадцать четыре часа, чтобы уехать, а по истечении этого времени я сообщу в полицию...» В этом роде. Только не помню, откуда это. У Шерлока Холмса такое было?

– Было, – подумав, ответил Пьер. – «Голубой карбункул». Он отпустил преступника, дал ему уйти и просто вернул графине ее карбункул.

– Это про гуся? – спросил Глеб, припоминая.

– Да. Ситуация не совсем совпадает, но...

– Что теперь делать-то будешь? Ловить ее за границей?

– Да как ее ловить! – воскликнул разгневанный Пьер. На них уже начинали оглядываться. – Как ловить-то! Ведь не только доказательств против нее нет, но даже наоборот: есть доказательства ее невиновности! Алиби у нее! Кто же мне разрешит ловить ее? Вот тебе и раз! Мастер сыска, блин! Да клиент потребует возврата денег, а Дупляичев просто свернет мне шею! И будет прав! Вот тебе и взял дело в порядке общей очереди!

– Ну, не так уж все плохо. Ты же разобрался с завещанием. А насчет убийства ты не брался.

– Пытался... пытался отказаться. Но не отказался же! Черт!

– Эта Серафима – нормальная, и убийства одобрить не может.

– Мы все так рассуждаем. Пока нас, не дай бог, не коснется.

Глеб молчал.

– Она дала ей шанс, Дунаевой, – продолжал Пьер. – И заодно проверила мои догадки. Ведь если бы она была ни в чем не виновата, она бы никуда не поехала.

– А куда она поехала? Ты можешь выяснить?

– Могу, Муслим уже озаботился, хотя это, в общем, неважно. Загранпаспорт у нее есть, небось там «шенгенка» стояла или американская виза. Ни подписки о невыезде не давала, ничего. Имеет право. Села – и полетела, куда сочла нужным.

– А у тебя есть какие-то соображения, что делать дальше?

– Были. Были до вчерашнего дня. Какой же я кретин, господи!

– Что ты собирался предпринять?

– Да понимаешь... Викентий Алексеевич говорил мне, что у покойного Цейского была партнерша. Он никогда ее не видел, но Цей-ский частенько ее упоминал. И, прося Викентия не проболтаться, отметил особо: я не один, у меня партнерша есть, она этого не одобрила бы! И очень уж соблазнительно предположить, что партнершей Цейского была...

Глеб резко вскинул голову, как от удара.

– Партнер – первый кандидат в убийцы, – сказал он. – И к партнерше это тоже относится.

– Именно.

– И как же выяснить, были ли они партнерами? Ведь они могли быть, так сказать, неофициальными партнерами.

– Это уж точно. Они были партнерами по каким-то темным делам. Недаром ведь покойный Цейский был специалистом по рукописям. Вот помяни мое слово: он нужен был Ульяне Дунаевой, чтобы прочитать рукопись.

– Почему именно он, рукопись и этот твой Чубчик прочитал без всяких проблем. Кстати, погоди-ка. Ты же вроде говорил, что Цейский был химиком, а не специалистом по рукописям.

– Да-да-да, – задумчиво отозвался Пьер. – Но в рукописи-то указаны химические элементы, пусть и самые простые. К тому же он – Хохолок.

– Что?

– Он Хохолок, а не Чубчик.

– Может, подружки знают?

– Вряд ли. И мне не хочется тревожить Серафиму.

– Тогда, может, попытаться доказать от противного?

– Может быть, – согласился Пьер. – Очень уместно. Не думаю, что может быть что-то противнее Хохолка – вот от него и докажем.

Зазвонил мобильный телефон Пьера. Он взял трубочку, старательно вгляделся в экранчик – все-таки четыре кружки пива было для него многовато, он не любил спиртного и не привык к нему.

– Она сама тревожится! – объявил он громко. – Вот, видишь, сама звонит.

– Так ответь.

Пьер заколебался. Надо бы ответить, конечно, может быть, у нее есть какие-то новости, может быть, Дунаева позвонила ей или что-нибудь еще. Но разговаривать не хотелось ужасно, да и язык во рту ворочался не без труда.

– Да, – все-таки сказал он. – Добрый день, Серафима.

– Петр Кириллыч, простите, что беспокою вас, но я подумала, что вам будет интересно.

– Будет, – подтвердил Пьер без всякого энтузиазма.

– Дело в том, что Череп – женился.

– Прекрасно, поздравляю. На ком? – спросил маленький сыщик, лениво припоминая, кто носит такое дикое прозвище.

– На другой черепахе.

– На другой черепахе? – переспросил Пьер. – Погодите! Вы же говорите про черепаху Ульяны Дунаевой, верно? Как это – женился?

– Обыкновенно. Мы приехали забрать его, потому что за ним же надо ухаживать. Приезжаем – а их две. Череп и Черепаха.

Пьер обалдело молчал.

– Ну вот я и подумала, может быть, это вас заинтересует, потому что меня это очень интересует. В доме Улечки творятся странные дела.

– А что еще там странного?

– Не знаю пока. Откровенно говоря, у меня не хватило духу остаться там надолго. К тому же мы с Лизкой хотели бы побыть там без свидетелей, а Лялич послал с нами водителя и ни за что не разрешал ехать одним, даже с навигатором. И хотя водитель остался посидеть в машине, все равно мне было как-то не по себе. Я туда еще вернусь, ключи Уля оставила.

– Она не звонила?

– Нет, – быстро сказала Серафима, и Пьер понял, что она и отчаянно ждет, и боится этого звонка.

– Так вы сколько там пробыли?

– Не больше пяти минут. Взяли коробку с черепахой и пошли. Только на улице увидели в коробке вторую черепаху.

– Точно такую же?

– Абсолютно такую же. Не мог же Череп раздвоиться.

– Вы не знали о том, что у Ульяны Павловны не одна черепаха?

– Нет. Да у нее и не было второй, мы бы знали. Мы и эту-то купить ее еле уговорили.

– А больше там ничего не раздвоилось? Вы говорили, у этого... Фрола Фомича братец был?

– Фрол Фомич – на месте, один.

Пьер молчал. Что-то еще там было в двух экземплярах, в этом доме... имеет ли это какое-то значение?

– Я пьян, – сообщил он Глебу, распрощавшись с Серафимой. – И, наверное, здорово пьян, если раздвоение ежа кажется мне тем фактором, который поможет расколоть алиби Ульяны Дунаевой.

– Раздвоение ежа? – переспросил Глеб. – Ну все, каюк! Белая горячка!

– Не ежа, а черепахи, тьфу ты, я ошибся. Раздвоение черепахи.

– Какой черепахи?

– Черепа, – пояснил Пьер, полагая, что это – ответ.

– Петруха! Ты спятил?

Пьер объяснил ситуацию.

– И что? Черепахи, по-твоему, на дело с ней ходили? Одну она брала с собой, а другая в кустах жертву выслеживала?

– Нет. Но что-то тут есть, причем это что-то уже приходило мне в голову, но я так и не смог понять...

– Ясно, – сказал Глеб. – Недаром ведь говорят, что таблица химических элементов приснилась сначала не Менделееву, а Пушкину, но тот ни хрена не понял.

Пьер расхохотался и вдруг как-то разом протрезвел.

– Да нет же! – сказал он. – Я серьезно! Они мне показали уродливого такого карлика... фигурка, стоит на камине. Страшен, как смертный грех. Сказали, что их было два, один разбился, остался второй. Тут у меня что-то зашевелилось в мозгах, но так в мысль и не оформилось.

– А черепаха тут при чем?

– Понятия не имею. Наверное, мне надо съездить в этот дом и посмотреть, как ты думаешь? Если, конечно, Серафима соизволит взять меня с собой. Ведь никакого права посещать жилище Ульяны Дунаевой я не имею.

– Послушай моего совета, не трогай ее пока, – сказал Глеб. – Не так-то легко привыкнуть к мысли, что твоя лучшая подруга, которая находилась рядом с тобой много лет, на самом деле... не то, что ты думала. Дай ей прийти в себя.

– Хорошо, что их двое, – заметил Пьер. – Елизавета Александровна ей поможет, они утешат и поддержат друг друга. Конечно, я выжду, но недолго, мне ж работать надо. Хохолок не дремлет, да и сам я собой недоволен. Как я мог, как мог не предвидеть такого развития событий? Это же и дураку ясно! И ведь у меня не было никаких сомнений, что обе они в любом случае будут на стороне Ульяны Лунаевой, а не на моей, как бы все ни обернулось.

– Теперь они будут на твоей стороне, – утешил Глеб. – Она – в безопасности, а им наверняка хочется узнать, в чем тут дело. Без тебя они разве разберутся?

– Где там! – вздохнул Пьер. – У меня и у самого-то не слишком хорошо получается.

Я плохо помню первые наши дни без Ульянки. Единственным ярким пятном в этих воспоминаниях стал наш приезд в ее дом и находка второй черепахи. Это было так неожиданно и странно, что просто не могло выпасть из памяти.

Только теперь я по-настоящему оценила Ульяну – когда пришлось работать без нее. Я вполне справлялась с делами, но ведь выставка уже организована, все налажено, дело идет как бы само собой – и то мне очень трудно! А что же будет, когда я начну организовывать следующую выставку? И начну ли? Что я буду делать без Ульяны?

– Тебе тяжело не потому, что ты хуже нее работаешь, – утешала меня Лизка. – Просто ты переживаешь. Меня вообще скоро уволят, я совсем ничего делать не могу, сижу на работе сиднем и что-то там ковыряю. Пользы от меня сейчас – полный ноль.

Никаких телефонных звонков, кроме деловых, не было. Мы старались не думать о том, что Улечка может нам позвонить, и даже между собой не говорили о такой возможности. Но может быть, позвонит ее мама, или какая-нибудь подруга, или ее сердечный друг? Она же жила не в вакууме, много людей должны спохватиться и начать ее разыскивать!

Но никто не звонил. Мы попробовали сами позвонить хотя бы ее маме, но телефон московской квартиры не отвечал. По нашей просьбе Лялич съездил туда и узнал, что Лунаева Ольга Ивановна, мама Ульки, заперла квартиру и уехала куда-то за границу примерно полтора месяца назад. Соседям она объяснила, что ее туда перевозит дочь; возможно, через какое-то время она вернется, чтобы продать свою квартиру. Дочери, мол, эта квартира – без надобности, потому что она построила себе дом под Москвой.

Я задумалась. Меня это и раньше интересовало. Откуда у Ульки такие деньги? Маму отправить жить за границу, построить дом... Когда она начала строиться, мы с Лизкой спрашивали ее об этом. Даже интимные финансовые вопросы в нашей тесной компании не были под запретом – прямым или молчаливым.

Улька тогда нахмурилась и сказала, что ей поможет деньгами ее друг, живущий в другой стране и обладающий достаточными средствами. Возможно, когда-нибудь они будут жить в этом доме вместе, так что он не против.

– Ах друг! – отозвалась Лизка, и мы замолчали. – Как его зовут, кстати?

Ульяна помолчала:

– Стивен.

Ни я, ни Лизавета не поверили ей тогда. Чтобы Ульяна согласилась купить себе что-то на деньги мужчины? Невозможно. Но мы решили, что у нее, стало быть, есть другие источники средств, возможно, она где-то еще подрабатывает, прокручивает какой-то бизнес, а нам не хочет рассказывать об этом. Что ж, лишь бы не что-то опасное, криминальное.

Я даже порасспрашивала людей, которые в этом разбираются, и по их словам получалось, что деньги требовались не такие уж и огромные. Во-первых, от Москвы довольно далеко и далеко от основных трасс; во-вторых, купить участок и построить стоит всегда дешевле, чем приобрести готовый дом. Я и успокоилась; в конце концов, мы неплохо зарабатывали, какие-то деньги у Ульки были, так что... да и не мое это дело.

Новую загадку задали мне документы, с которыми я работала на выставке. Чем дольше я возилась с ними, тем сильнее крепло во мне убеждение, что Улька знала заранее, что ей придется оставить меня и я вынуждена буду с этим всем разбираться. В отдельном большом конверте из оранжевого пластика я нашла документы по следующей выставке, которую Улька собиралась проводить в августе; выставка эта получила название «Ароматы времени» и должна была представлять все, что связано с духами. Интересно страшно! Я посмотрела Улькины наметки – флаконы такие и сякие, растения, из которых добывают пахучие вещества, переписка с музеем парфюмерии в Ницце, переписка с Норвегией... я даже не знала, что Норвегия – один из самых известных в мире производителей ароматических веществ. Предполагаемая распродажа редкостных духов, туалетной воды, одеколонов. Душистые кремы и так далее.

Документы и записи были составлены так, словно человек, для которого они подготовлены, ничего в организации выставок не смыслит. Все было разжевано, как для маленького ребенка, крупно выписаны телефоны и адреса людей, с которыми следовало вести переговоры. Где она собиралась эту выставку проводить? Я стала шарить в бумагах, но не нашла ни предварительного договора на аренду помещения, ни хотя бы информации о стоимости предполагаемого выставочного зала и его местоположении. Странно, обычно же мы с этого начинали.

– Она собиралась купить выставочный зал, – напомнила Лизка. Я теперь ее во все посвящала, потому что одной мне было не справиться.

– Это так быстро не делается, – неуверенно возразила я.

– Почему не делается? Да и что ты разумеешь под «быстро», до августа еще чуть ли не год.

– Лизонька, я теперь почти не сомневаюсь: она собиралась оставить нас так или иначе. Только, наверное, хотела дождаться чего-то или кого-то... Если бы не Тереза, если бы не рукопись...

– Да, она наверняка была уверена, что ее никто не заподозрит, не с чего.

– Так, может, она и не виновата! – воскликнула я.

– Оставь, Сима, не надо.

– Значит, ты не сомневаешься...

– Нет. Теперь вообще не сомневаюсь.

– Ты только не плачь, Лизка! – попросила я. – Что мы теперь плакать-то будем? Мы сделали, что могли...

– Еще не все. Знаешь, Сима, я думаю, что на вашей выставке что-то есть.

– В каком смысле?

– В прямом. Это из-за этого Уля...

– Понятно, – мрачно сказала я. – Ну что ж... Опять возвращаемся к рукописи?

– Да, наверное. Слишком уж много совпадений, понимаешь, Симочка... все должно упираться в эту рукопись.

– Это Ульяна, – сказала я медленно, – придумала провести эту выставку. Она стояла на своем, хотя это было связано с ббль-шими трудностями и расходами. Не стану тебя утомлять подробностями, ты просто поверь мне на слово. И как раз вчера я вспоминала, что, когда нам понадобились деньги на этапе предварительной подготовки, деньги эти нашлись невесть откуда. Ульяна делала все практически сама. Конечно, я помогала ей, но в основном это была ее работа. Именно она вела переговоры с хозяином этой самой рукописи, долгая переписка шла. И теперь, оглядываясь назад, я думаю, что рукопись не стоила таких усилий и затрат времени. Возможно, ты права. Возможно, дело было в том, что ей с самого начала отчаянно надо было заполучить эту рукопись, только я не знаю, зачем.

Лизавета слушала меня с широко раскрытыми глазами.

– Я вчера еще раз проверила бумаги. Владелец этой рукописи – профессор Бельчиков из Пскова. Насколько я помню суть дела – правда, очень смутно, – этот Бельчиков собирает разные предметы с утонувших кораблей. Не только рукописи.

– Позвоним ему? – заикнулась Лизка.

– Зачем? Я уже думала об этом. Позвоним – и что скажем? Через полтора месяца выставка закончится и он, очевидно, приедет сюда забрать свои экспонаты.

– Сима, – сказала Лизка. – Я не могу ждать полтора месяца. Я должна узнать, почему Улечка... Ульяна пошла на такое.

– Я тоже, но от него мы не узнаем ничего.

– Сима, а ты правда тогда ночью ничего не слышала? Она и правда не могла уехать тайком и...

– Никак не могла. Все, что я говорила этому Пьеру, – чистая правда. Не знаю, как это могло случиться, но знаю твердо: ночью Ульяна никуда не уезжала на своем джипе.

– Может быть, у нее была где-то припрятана другая машина? – безнадежно предположила Лизка.

– Она не успела бы. Тут какая-то хитрость, этот Безухов прав. Лизка, подумай. Вспомни, как мы ездили к Уле. Может быть, я ошибаюсь, может быть, в свете последних событий утрирую факты или неправильно оцениваю свои ощущения... Но в наших поездках к ней всегда было что-то странное. Она все время была как будто начеку. Что бы там ни произошло, в этом доме, она к этому давно и тщательно готовилась... мне это теперь ясно. Ну подумай сама. Разве мы не любили Ульяну? Очень любили. Но ездить к ней в этот ее новый дом...

– Правильно, – сразу же согласилась Лизка. – Я тоже про это думала и тоже боялась, что просто обманываю себя... Но что ты хочешь сказать? Может быть, это не ее дом?

– Как это? А чей же?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом одновременно покачали головами. Нет, это был дом Ульянки.

– Там Фрол Фомич, – перечисляла я. – Там семейные фотографии, и наши студенческие тоже. Ты видела в спальне шкаф? Там полно Улькиных платьев, которые она носила еще до того, как окончательно перешла только на черно-белую гамму, мы с тобой их отлично знаем наперечет. Там – Череп...

– Даже два, – тихонько сказала Лизка.

– Даже два. Нет, это ее дом, тут сомневаться нечего. Мы же с тобой брали адрес из ее документов... Да и как она оставила бы нам ключи, если бы это был чужой дом?

– Правильно, правильно! – поддержала Лизавета. – Знаешь, по-моему, тут дело в Черепе... Вот угадаем, почему их два, – и все остальное само угадается.

Я не ответила, хотя была совершенно согласна. Каждый день, кормя черепах-молодоженов, я смотрела на них и думала о том же.

Глава восемнадцатая. Спасибо этому дому

Перед новым разговором с Серафимой надо было еще раз все хорошенько обдумать и разложить по полочкам. Пьер любил это делать, его вообще привлекали старомодные способы расследования. Записываешь то, что кажется тебе интересным или странным, валишь в одну кучу мелочи и самые важные факты, а там, глядишь, что-то и наклюнулось. Нельзя же явиться к Серафиме без какой-нибудь версии про запас, пусть и самой завалященькой.

Ситуация была, мягко говоря, непростая. Попробуй тут придумать версию! Ульяна Дунаева находилась всю ночь вместе с обеими своими подругами, по меньше мере в полутора-двух часах езды от места преступления – это доказано. Она совершила это преступление... это не доказано, но он уверен в этом, чует это своим реактивным носом, да к тому же у него практически есть признание самой убийцы. Она не стала бы уезжать, если бы была ни в чем не виновата.

Однако самым сильным доводом в пользу виновности Лунаевой Пьеру казалась та уверенность, с которой обе ее близкие подруги, отойдя от шока, согласились с его доводами. Они осознали, что Ульяна вполне способна на убийство, на ловкий обман; она может действовать быстро и тайком от всех, она непредсказуема.

Это ему легко обвинить ее в убийстве, он ее и не видел никогда, а им каково? Скорее всего, они подсознательно ощущали что-то... Он, впрочем, не психолог. Серафима помогла ей спастись от возмездия, наверняка при содействии и сочувствии Лизаветы... они любили Ульяну, и она их, скорее всего, тоже.

Поздно вечером, когда Фиалка, которой предстояли наутро важные переговоры, уже легла спать, Пьер уселся за компьютер и, немножко гордясь недавно обретенными знаниями, разделил страницу на две колонки. Он намеревался сегодня пойти по другому пути: в левой колонке записывать факты, а в правой – возражать самому себе.

Доводы в пользу виновности Ульяны Лунаевой начинались все с той же рукописи. Пьер быстро напечатал в левой части: «Только Ульяна или Серафима физически могли взять рукопись из запасника и подменить ее».

Против этого довода можно было возразить только одно, и Пьер записал справа: «Помимо Ульяны и Серафимы, это могла сделать, с некоторой натяжкой, Елизавета».

Через минуту под этой записью появилась другая: «Но это уже из области фантастики, к тому же надо учитывать и другие факторы, смотри ниже».

Дав самому себе такой совет, Пьер посмотрел ниже, но там ничего не было. Вновь напряженные размышления – с чего начать? – и левая колонка продолжилась: «Падение Ульяны Лунаевой, как подтверждают все свидетели, мог подстроить только один человек – она сама».

«Но нельзя считать полностью доказанным, что падение не было случайным», – возразила правая колонка. Теперь Пьер уже писал не останавливаясь.

«Ульяна занимается каратэ, имеет зеленый пояс, а значит, чисто физически могла легко совершить оба убийства. Важно». – «Само по себе это – не доказательство».

«Ульяна попросила Серафиму принести ей договор с бельгийским партнером. Это произошло как раз в тот момент, когда на выставке, в профилактических целях, отключали ненадолго сигнализацию. Серафима не могла понять, зачем этот договор ей понадобился. Скорее всего, Ульяна просто освобождала себе путь к рукописи, чтобы вернуть ее на место, и избавлялась от Серафимы». – «Теоретически возможно, что договор ей действительно был нужен».

«Ульяна видела, в каком именно плаще пришел Званцев, а Серафима – нет. Ульяна повела всех за собой и отделилась от остальных около лестницы, по которой можно было пройти в гардероб».

На это правой колонке ответить было нечего, и Пьер еще добавил: «С телефона Серафимы в интересующее нас время был звонок на телефон Ульяны Дунаевой, который, предположительно, находился в это время в кармане плаща убитого». – «Этого никто не доказал, но очень похоже на правду». Тут Пьер подумал и добавил: «Реактивный нос».

Выглядит убедительно? Он перечитал написанное. Да, не очень. Особенно если учесть, что дальше начинается алиби... Придется писать сразу же в правую колонку: «После открытия выставки все три подруги отправились к Ульяне, причем она сама на этом настояла. Ее дом находится в противоположной стороне от дома убитого Цей-ского...»

Тут Пьер остановился и довольно долго думал. В результате с левой стороны появилась надпись: «Что само по себе выглядит несколько подозрительно». Надпись эта мало помогла делу, потому что дальше уже долго оставалась активной только правая колонка: «Они приехали около одиннадцати, даже ближе к половине двенадцатого, – это и есть примерное время убийства Цейского. Шарфик Елизаветы: ночью Ульяна Дунаева не могла уехать и вернуться, даже если не учитывать время. В Москву все трое вернулись утром, снова вместе».

Тут Пьер опять немного подумал и, растравляя рану, написал внизу большими буквами и жирным шрифтом: «Стопроцентное алиби!» Вот черт! Опять то же самое!

Надо было как-то утешиться, и он написал в левой колонке: «Череп. Зачем Дунаева купила еще одну черепаху, да еще тайком от подруг?»

Ответа на этот вопрос не было, не было даже никакого приемлемого предположения, и он окончательно заскучал. Цель, которую он себе поставил, садясь за компьютер, заключалась в следующем: принять постулат, что алиби Дунаевой – ложное, и найти доказательство. Пока эта цель казалась недостижимой.

Надо хорошенько вспомнить рассказ Серафимы о деталях того вечера и, если получится, посетить дом Ульяны! Может быть, удастся разобраться на месте. Он же помнит, что Серафима рассказывала про еще что-то двойное, по какому-то там еще поводу звучало слово «два» или «второй»... или то была Елизавета? Может, ему просто запомнились эти фарфоровые уродцы – Тит Кузьмич и Фрол Фомич, их-то как раз – два или, во всяком случае, было два?

Нет. Было что-то еще... Тоже связанное с животными, но только не Череп, и не Фантомас, и не пернатый попугай этот... Как там он говорит? «Пиастры!» Ну что ж, чаще всего дело именно в них и стремительно летящие века ничего не меняют. Что же они там еще говорили про какое-то животное? Черт, лошадиная фамилия!

Он встал и прокрался в прихожую, чтобы вытащить из своей сумки блокнот. Вот и записи, которые он вел в тот день на Лизаветиной кухне, наслаждаясь цыпленком по-пиратски. Никаких животных тут нет, даже Череп не записан. Видимо, он решил, что и так запомнит, слишком яркая деталь...

Вот! Что-то про яркую деталь... Ну конечно! Лизавета сказала, что цвел «гиппопотам», и Серафима пояснила, что он крайне редко зацветает второй раз в году, а они уже видели его цветущим в свой предыдущий приезд.

Он резко встал и забегал по комнате. «Реактивный нос» подсказывал – горячо, горячо! – но Пьер отмахивался. Что выжмешь из того факта, что в доме Ульяны Лунаевой зацвел во второй раз некий цветок – он забыл, как правильно назвала его Серафима, – который обычно цветет лишь один раз в году? Разве это может иметь отношение к алиби? Да еще к такому алиби! Он не сомневался, что убийство – по крайней мере, убийство Цейского – давно и тщательно планировалось, а значит, тщательно готовилось и алиби.

Цветок зацвел во второй раз, и появилась... вторая черепаха! А Фрол Фомич, напротив, остался один!

Пьер резко выпрямился. Не может быть!

Как могла такая мысль прийти ему в голову! Это уже слишком, надо надеяться, он не спятил, раскалывая это хитроумное алиби!

Но мысль возвращалась. Несколько мелких деталей прицепились к ней, подтверждая безумную догадку. Вот черт, поздно уже! Можно ли позвонить Серафиме в такое время? Она наверняка не спит. Какой у нее сейчас сон! И не так уж и поздно, в конце концов! Он плотнее прикрыл дверь и схватился за телефонную трубку, утешая себя тем, что если она легла спать, то, надо надеяться, отключила телефон.

– Да, – сразу же отозвалась Серафима.

– О! – обрадовался он. – Скажите, пожалуйста, Серафима, вы всегда ездили гулять, когда бывали в доме у Ульяны Павловны?

– Здравствуйте, Петр Кириллович, – спокойно ответила она.

– Здравствуйте, – спохватился Пьер. – Извините, я... Так вы всегда гуляли?

– Довольно часто, – ответила она, подумав.

– И ездили в разные места? А кто принимал решение, куда именно ехать?

– Никто не принимал. Мы просто садились в машину, и Улька везла нас либо на дубовую просеку, либо на поляну колокольчиков.

– И чем же она руководствовалась, делая выбор?

– Не знаю. По сезону, наверное... Лизка желуди собирать любит.

– А скажите, Тит Кузьмич давно разбился?

– Примерно с год назад, – поколебавшись, ответила Серафима.

– Примерно с год? То есть как раз тогда, когда ваша подруга построила новый дом?

– Ну да, кажется, Тит Кузьмич как раз и разбился при переезде, или что-то в этом роде. Мы очень его оплакивали.

– Скажите, а снотворное...

– Снотворного там уже нет, – перебила Серафима. – Когда мы ездили за Черепом, я хотела захватить его, потому что оно может и мне понадобиться, и Лизке. Но пузырек куда-то делся из шкафчика, может быть, Улька взяла его с собой.

– Нет, – не согласился Пьер. – Мне кажется, я знаю, где он. И, если мне не изменяет память, вы говорили, что Ульяна Павловна провела в душе примерно двадцать – двадцать пять минут?

– Примерно так, может быть, чуть больше. Она была в душе примерно столько же времени, сколько мы обе, вместе взятые.

– А утром, по дороге в Москву, вы спали?

– Ну да. Дремали. Обычно мы по дороге работали, но Лизка постанывала сзади на сиденье, да еще снотворное это действовало.

– Разве вы не могли поработать дома у Ульяны Павловны, у нее же, наверное, есть компьютер?

– Есть, но я стараюсь его не трогать, однажды важный файл куда-то потерялся и Улька страшно злилась... Потом он нашелся, но я с тех пор у нее в доме к компьютеру не притрагиваюсь. Себе дороже.

Эта новая, случайно всплывшая деталь так органично вписалась в догадку Пьера, что он даже вздрогнул. Ну ничего себе, думал маленький детектив, ну ничего себе! Вот это да!

– Все, Серафима, – сказал он вслух. – Я понял, каким образом госпожа Дунаева обеспечила себе алиби. Теперь я смогу доказать, что оно – ложное... или, по крайней мере, представить ситуацию достаточно убедительно.

– Правда? – как-то вяло отозвалась она.

– Вас это не интересует?

– Интересует, – ответила Серафима.

Пьер понял. Ее это интересует, но во вторую очередь. А в первую очередь ее интересует то, что ее старая любимая подруга оказалась убийцей, погубившей двух человек, а она и не подозревала об этом. Остальное интересно, но это детали.

– Спокойной ночи, Серафима, – мягко сказал он. – Завтра мне надо кое-что проверить... Что мне сейчас действительно нужно, так это... это... это следователь Муслим Тихачев из полиции! Но поскольку он недоступен, я буду ждать до завтра, а как только будет информация, сразу же вам позвоню. Передайте от меня привет Елизавете Александровне...

– Передам, – сухо отозвалась Серафима.

– Ищите, – возбужденно говорил Пьер наутро Муслиму. – Ищите как следует! Там должен быть дом, принадлежащий гражданину США... Кстати, это возможно? С точки зрения закона?

Муслим поднял на него глаза от лежащих перед ним на столе списков.

– Конечно, возможно. Иностранные граждане составляют примерно шесть процентов от всех покупателей недвижимости. Правда, это показатель для Москвы, а не для области.

– Неважно. Главное – он имеет право на покупку недвижимости в России.

– Имеет, безусловно имеет. Да, я думаю, вот он. Гражданин США, житель штата Коннектикут Мэтью Стивенсон.

Пьер выхватил бумагу из-под носа следователя.

– Думаю, это он, тот, кого ты ищешь, – продолжал Муслим. – Вот видишь, соседа зовут Парамонов Сергей Егорович. Вряд ли он – американец. С другой стороны соседствует некая Вирина Прасковья Алексеевна. Тоже маловероятно.

Пьер не слушал, он набирал номер телефона. Серафима не ответила, и он позвонил Елизавете.

– Елизавета Александровна, как звали друга вашей... Ульяны Павловны? Американца?

– Стивен, кажется. Мы с ним незнакомы.

Стивен... Мэтью Стивенсон. Вряд ли это совпадение.

– Спасибо. Все, Муслим! Хитроумная Дунаева попалась! – радостно сказал он, нажимая на кнопку отбоя. – Конечно, можно и нужно будет проверить, но в целом я все понял! Я ее перехитрил! Расколол!

– Поздравляю.

– Слушай сюда. Ульяна Дунаева замыслила убийство. По неизвестной мне пока причине она приговорила Андрея Цейского.

Мотивы и в самом деле оставались пока неясными, но Пьер чувствовал такой подъем, что непрофессионально отмахивался от них, как от чего-то неважного. Уж если он дотумкал, как расколоть такое алиби, мотивы для него – тьфу: сядет, напишет факты в две колонки и разберется!

– Решила убить Цейского, – напомнил Муслим.

– Ну да. Ей надо было обеспечить себе настоящее алиби. Делала она это не одна, а в компании со своим бойфрендом, Стивеном или как его там...

– Мэтью Стивенсон.

– Вот именно. Вообще-то я точно не знаю, Стивенсон мог и не знать деталей, мог даже не знать о готовящемся убийстве... Но он во всем помогал ей, какой-то у них есть общий план. Ульяна Дунаева заказала архитектору проект не слишком большого и не слишком дорогостоящего дома. Получив проект, она покупает два участка земли: один – под Мытищами, а другой – в том же поселочке, где проживал покойный Цейский, совсем рядом с ним, на параллельной улице... Все такие поселки похожи друг на друга, как в «Иронии судьбы». И Дунаева строит там два совершенно одинаковых дома...

– Два дома... погоди, я понял!

– Вот именно. Один дом – ее собственный, честно и открыто куплен на ее имя. Второй – на имя Стивена.