Текст книги "Искатель, 2007 №2"

Автор книги: Анатолий Галкин

Соавторы: Татьяна Косова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Верочка мельком осмотрела квартиру. Самое главное – в углу на тумбочке стоял сейф размером с телевизор. Все остальное было не интересно. Вернее – не так важно… Вот в приоткрытом шкафу мелькнули женские платья… Рыжая Катя говорила, что Ольга привезла сюда часть своих вещей. Забрать бы их, но зачем? Лишние иголки в сердце Алексея. Он и так уже за последнее время получил выше крыши… Как он терпит такое? Это пострашнее Левушки – вдруг узнать, что любимая законная жена подарила тебе рожки. Да не малюсенькие, а огромные ветвистые рога… Левушка тоже изменил, но тут две большие разницы. Первое – он не был законным мужем. Второе – он пока жив.

– Ты о чем задумалась, Верочка?

– О нас с тобой. Я чувствую, Олег, как между нами возникает нечто большое и горячее.

– Аналогично, Верочка! Я именно это и чувствую – большое и горячее… Ты руки-то помой. Я потом кофейку сварю. Кассетки посмотрим.

Верочка мыла руки, а блондинистый Тюлькин стоял рядом и глупо улыбался, вспоминая про денежные обещания. Потом он прижал руку к ее спине, спустился на поясницу, а потом еще ниже.

Она только вильнула задом и оскалилась, как пудель на овчарку. Надо было молчать! Одно неосторожное слово, и через минуту сюда влетит Отелло из «Опеля». Влетит и влепит белобрысому хаму правой в челюсть. И все будет правильно. Заслужил – принимай фашист гранату… Все так, но зачем же грубая сила, когда все можно сделать хитростью.

– Ты говорил о кассетах, Олег. Это эротика?

– Есть и покруче!

– Понятно… Я так волнуюсь, Олег. Ты можешь подумать, что я твою любовь за деньги покупаю.

– Какие деньги, Верочка?.. Ты мне и не дала пока ничего. Я точно вижу, что у нас с тобой оно – большое и чистое.

– А раз чистое, то давай начнем с душа. Ты помойся, а я пока диванчик разложу. И не торопись, не на пожар спешишь…

На последних словах Сытин даже заскрипел зубами от злости.

Ты играй, да не заигрывайся! Это она лишнее сказала. Не надо было про диванчик и про любимого… В наушниках зависла тишина. Ясно, что страстный Тюлькин уже стоит под душем. А что делает Вера? Не постель же она стелет… Вот раздался лязг сейфового замка… Вот хлопнула дверь, и почти сразу же заскрипел лифт.

Верочка выскочила из подъезда и побежала к вишневому «Опелю». Она надеялась, что Сытин бросится навстречу, распахнет перед ней дверцу машины, поздравит с победой. Но он сидел гордый, обиженный и не собирался уезжать.

– Поехали, Леша. Надо спешить, пока Олег не опомнился.

– Олег? Почему так сухо? Почему не Олеженька, любимый мой? Ах, давай я постельку нам постелю…

– Ты что, Сытин, ревнуешь? Мне, конечно, приятно такое неравнодушие, но ты сам заварил эту кашу, этот гнусный и аморальный спектакль! Вспомни – я предупреждала, что этим кончится.

– Если вы, Вера, думаете, что я ревную, то вы ошибаетесь… Кто ты такая, чтоб я тебя ревновал? Не жена, не любовница. Мы с тобой соратники и подельники. Мы вместе мстим нашим обидчикам, и тут не до ревности.

– Вот и нет, Сытин! Я живу по паспорту твоей жены. Ты сам представлял меня как свою жену – и в аэропорту, и в Париже, и в других местах… То, что мы не спим вместе, еще ничего не значит.

Они выехали на Ленинский проспект и свернули направо. Подальше от центра и поближе к природе, которая была в этом году какая-то странная. Бабье лето началось еще в августе и не прекращалось в октябре.

У бывшего Дома туриста «Опель» по боковой дорожке выехал на лесную опушку, на площадку для культурного отдыха. Песочница, два грибочка на солнышке и три столика под елями.

Сытин вышел из машины, размялся и направился к самому дальнему столику.

Он вернулся буквально через минуту. Открыл дверку «Опеля», присел и уткнулся лбом в ее колено. Потом поднял голову и посмотрел взглядом виноватой собаки.

– Обиделась? Вот и зря. Я же переживал за тебя. Я же сам отправил тебя в клетку к тигру, а ты его дразнить начала.

– Не такой уж он и тигр. Очень милый мальчик.

– Он, Верочка, альфонс! Продажная душа. Проститутка вокзальная… Вот набросился бы на тебя этот милый мальчик. А я бы рванулся и в лифте застрял. Что бы тогда было?

– Ничего! У меня с собой баллончик был.

– Какой баллончик?

– С краской для «Опеля». Я бы ему всю морду гнилой вишней залила!

Они рассмеялись, живо представляя картину.

Уже по дороге к столу Алексей вдруг спросил:

– Интересно, а твой милый мальчик уже вышел из душа?

– Вряд ли. Я дверь в ванную стулом заклинила.

– Как?

– Намертво!

И они опять рассмеялись. Верочка весело, а Сытин злорадно.

На столе было разложено содержимое только что ограбленного сейфа. Общая тетрадь в синем клеенчатом переплете, коробочка из темной бархатной бумаги, блокнотик и три письма.

Сытин пролистал тетрадку и отложил ее в сторону – схемы приборов, составы веществ, порядок каких-то опытов.

Блокнот был исписан весь и большей частью на французском. Там было много фамилий, адресов и разных обрывков текста. Все это надо переводить и раскладывать по полочкам.

Все письма для Ольги на адреса парижских гостиниц. Два от студента Тюлькина, запертого в ванной, а одно, которое с обратным адресом, от Арсения Хрекова. Алексей хотел прочесть, но Верочка отняла: «У тебя что, Сытин, много лишних нервов? Я сама прочту, а потом сожгу».

Коробочку открывали осторожно. Там могла быть любая гадость… Но там была изумительная красота. Комплект из четырех вещиц: перстень, серьги, кулон и брошь. Крупные прозрачные камни в золотой оправе. На броши три рубиновых цветка и листочки в зеленой эмали… Ни Сытин, ни Вера не могли знать, что прозрачные камни – дешевый горный хрусталь. А в остальном – это точная копия того комплекта, который лежал сейчас в сейфе ювелира Васи Чуркина. А сейф стоял в арбатской квартире, в которой жила когда-то артистка Вера Заботина.

В субботу Мамаев проводил внеплановую коллегию по борьбе с коррупцией. Он знал, что в его министерстве с этим больших проблем нет. Это не МВД, где сплошные оборотни в погонах. Там каждый гаишник – коррупционер. То же и у медиков, и в военкоматах, и в институтах. Там берут мало, но часто. А главное – у простых граждан, у населения, которое иногда возмущается… А в министерстве Мамаева брали сравнительно редко, но крупные суммы. А главное – у тех, кто называет взятки откатами. Это вроде как и не совсем коррупция.

Заместители министра выступали бодро. Каждый заверял, немножко обличал, а потом клеймил отдельные факты.

– За год мы вскрыли девять фактов коррупции. Так, в Омске за взятку в виде парфюмерного набора директор заводского общежития разрешила проживание семейной пары… Аналогичный случай произошел и в Хабаровске…

Мамаев почти не слушал эту галиматью. Он занялся веселым делом. Пока его Замы докладали, он по памяти оценивал их имущество и текущие расходы… Квартира в Питере, две в Москве, особняк в Завидово, три элитные машины, дочки в Оксфорде. Всего набралось на тридцать три миллиона. А зарплата его за все пять лет и на половинку лимона не тянет. Максимум – на два ломтика… Это у того, кто клеймил «позорный случай в омском общежитии»… Вот взять бы сейчас да и спросить: "Откуда деньги, Петя?»

Спросить-то можно. Но он ответит на одесский манер – вопросом на вопрос: «А у тебя откуда, Никита Сергеевич? Откуда коттедж на Рублевке, подлинники импрессионистов на стенах?»

Вот поэтому никто и не спрашивает. У всех, кто может спросить, – рыло в пуху по самую макушку… А народ безмолвствует.

Естественно, что министр Мамаев взятки брал. Иначе он был бы белой вороной и стая его вытолкнула бы или заклевала…

Естественно, Никита Сергеевич брал взятки, но с огромным внутренним протестом, с омерзением и с небольшим страхом. Даже не страхом, а так – с легким опасением.

После получения очередного отката, он три дня гневался на весь мир. На того типа, который ему дал. На себя, который взял. На беззубые органы, которые не могут пресечь это зло. На природу, у которой бывает плохая погода… Потом он в полном одиночестве шел в церковь. Непременно в маленький храм на окраине. И непременно в сумерки, после захода солнца.

Мамаев целый час с поникшей головой стоял перед Николаем Угодником и чувствовал, как в свечном дыму и в запахе ладана растворяется его грех. Душа очищалась для новых свершений.

Перед уходом он ставил перед алтарем самую толстую свечу, и на этом его терзания завершались. Он выходил из храма приближенным к Богу – безгрешный и даже немножко святой.

К жене Никита Сергеевич давно уже привык как к необходимому атрибуту жизни. Как к одежде или к электричеству. Эти вещи не любят – с ними просто живут.

Тяги к женскому полу Мамаев никогда не испытывал. Не в смысле дурной ориентации. Позывы у него были традиционные, но очень слабенькие. Даже в начале семейной жизни он мог вдруг вспомнить, что уже месяц не выполнял свой супружеский долг. А это нехорошо – долги надо платить… Он вздыхал и пытался заплатить, а жена вздыхала и брала плату, считая, что в этом ее горькая женская доля… Но это было раньше. Сейчас Мамаев имел трехлетнюю задолженность. Без всякой надежды заплатить… И детей у них не было. Возможно, из-за этого самого. Он ни разу не попал в нужный период. Стрелял редко и все время в молоко…

Никита был искренне благодарен теще за тот спектакль на даче. Без него он до сих пор мог бы жить холостяком… Двадцать пять лет назад мамаша великовозрастной Лили уговорила потенциального жениха посетить их загородный домик на шести сотках.

Чуть не силой матушка заставила Мамаева остаться ночевать. После ужина с шампанским начали размещаться. Две комнатки наверху достались Лиле и Никите. А режиссер ночного спектакля залегла внизу.

Где-то в час ночи молодой ученый проснулся от шороха и мерцающего света. Открыл глаза – перед ним со свечой в руке стояла очень милая испуганная девушка. Такую он никогда не видел – распущенные волосы и прозрачная ночная рубашка чуть пониже пояса.

Лиля присела к нему на кровать: «У меня там мотылек летает. Я так испугалась. Можно, Никита, я у вас пережду, пока он улетит?»

Сказала и юркнула к нему под простыню. Обняла, прижалась, затрепетала, распаляя его теплом своего тела… Распалиться он не успел. Он вообще плохо разгорался, а тут еще и времени не было.

Лестница затопала, заскрипела, и в комнату коварного соблазнителя ворвалась будущая теща. Она билась в истерике и кричала в открытое окно: «Какое несчастье… О, моя невинная девочка! Что сделал с тобой этот негодяй… Вы, Никита, как честный человек обязаны… Я не вынесу позора… Завтра идем в ЗАГС. Свадьба через две недели. Я уже обо всем договорилась».

Завершив коллегию о разгроме коррупции, министр Мамаев сразу поехал на Рублевку. Суббота все-таки…

Уже по первым вкрадчивым интонациям жены он понял, что предстоит трудный разговор.

– Никита, я приказала баньку истопить. Пойдем?

– С удовольствием!

Елизавета Егоровна четко усвоила уроки мамаши. Мужика нельзя брать нахрапом. Надо создать обстановку, разогреть, распалить и тогда уже хватать. Брать тепленьким!

Министр лежал на спине, весь в мыле, а Лиля усердно терла его живот. Не чем-нибудь, а натуральной губкой, привезенной из Греции.

– Ты слышал, Никита, твой зам Чаусов своей жене бриллиантовый гарнитур купил.

– Ну и что?

– Алмазики по три карата,

– Ну и что?

– Ты в армии служил, Никита?

– Бывал на сборах. Ну и что?

– Ты видел, какие звезды у генерала, а какие у полковника… Представь, Никита, собирается толпа офицеров. Целый полк или даже рота. И выходит к ним генерал с одной маленькой звездочкой. Как у простого лейтенанта.

– Не понял я твою аналогию… Ты что на одном месте трешь? У меня дырка в животе будет. Пониже давай!

– Не волнуйся – тебе вредно… А аналогия в том, что ты на своем месте генерал, а твой зам Чаусов – полковник. И нельзя допустить, что на его Нинке по три карата будут светиться, а твоя бедная жена должна в полуторных ходить. Как лейтенант какой-то… Перевернись на живот!

Мамаев встал, оглядел голую жену, заляпанную хлопьями мыла, и понял, что она в чем-то права. В их кругу все происходило по правилам. По понятиям! По ранжиру… Он же специально построил коттедж чуть меньше, чем у зампреда Правительства. А у Чаусова чуть меньше, чем у него. Значит, и в бриллиантах должно быть соответствие… Он зачерпнул ковш холодной воды и плеснул на свой горящий красный живот. Почесал затылок и плюхнулся на лежак, подставляя Елизавете министерскую спину и все остальное.

– Никитушка, я уже была у ювелира и купила чудесный комплект… Купила, но пока не оплатила. Деньги нужны через три дня.

– Сколько?

– Полтора миллиона.

– Рублей?

– Дурак!

– Значит, долларов… И где я тебе их возьму?

– У Храповицкого. Ты же говорил, что он тебе два миллиона обещал.

– Замолчи, Лиля! Об этом даже и не думай! Он мне взятку предлагал… Ты знаешь, какой будет ущерб для государства, если я подпишу ту бумагу для Храповицкого?

Даже спиной Никита Сергеевич почувствовал, что легко ранимая Лиля начинает плакать – хныкать и подвывать. Этого он никогда не мог вытерпеть.

– Не надо, Лилечка, не плачь.

– Нет, надо! Буду плакать… Тебе всегда государство важнее, чем я. Не те времена, милый! Сейчас человек важнее… А ты и так мне всю жизнь испортил. Я секса хочу, а что ты мне можешь дать?

– Вспомнила! Раньше надо было… Мне уж шестьдесят.

– А мне пятьдесят. Самый разгар. Я баба-ягодка опять…

– Это когда сорок пять – баба ягодка опять.

– А я, Никита, поздно начала этим заниматься. Вот и сдвиг произошел… Короче, выбирай – или активный секс, или берешь деньги у Храповицкого.

Оба они хорошо понимали, что реального выбора у Мамаева не было. Взятку он мог бы взять запросто. А вот со второй альтернативой не получилось бы ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо, Лиля. Я возьму эти грязные деньги. Но только и на тебе грех будет.

– Согласна! Через недельку вместе в церковь пойдем. Будем вместе грешить, вместе каяться… Хочешь мне шею намылить?

Она с трудом уместилась на топчане, подставляя свое весомое складчатое тело под натуральную греческую губку.

Легкий массаж доставлял удовольствие. Лиля урчала и улыбалась, вспоминая, как ловко она решила проблему… Мама правильно говорила: нельзя давить на мужика. Надо всегда оставлять за ним право выбора.

Звонок в квартире Арсения Хрекова пел соловьем уже четверть часа, но хозяин не откликался.

Сытин и Верочка спустились вниз и уселись на лавочке у подъезда. Очень не хотелось уходить с пустыми руками.

Двор был пустынным. Где-то на детской площадке дородная бабушка с двумя внуками и бомж, шедший прямо на них. В его глазах было не просто любопытство, а конкретный интерес.

– Вы не Арсения ждете?

– Да. Но как вы догадались?

– Не вы первые… Вы что предпочитаете: водку или виски?

– Мне, пожалуйста, коньяк, а вот Верочке шампанское, если можно.

– Можно! Давайте деньги… Тысячи вполне хватит. Ждите за тем столиком, что у гаражей.

Сытин с Верочкой послушно пошли в дальний угол двора, а бомж с денежкой побежал куда-то за дом.

Вернулся он быстро. Шел солидно, с гордо поднятой головой и с красивым пакетом, в котором призывно позвякивали две бутылки. А еще там были шоколадки и пластиковые стаканчики.

Бомж не гнал лошадей. Он знал этикет английских лордов и после первой заговорил о погоде. После второй – об искусстве:

– Что с нами происходит? Как низко пало наше общество. Для большинства «Кривое зеркало» милее Чайковского… В школьные годы я пять раз смотрел фильм про Евгения Онегина. Все песни запомнил. Хотите – спою?

– В следующий раз.

– Не любят у нас высокого искусства. Лень наверх подниматься! Проще лежать в болоте и с Дубосянами хихикать… Молодежь даже не знает, «кто там, в малиновом берете, с послом испанским говорит».

– Ужель та самая Татьяна?

– Вот! Вы знаете, а они нет… Если так и дальше пойдет, то я не представляю, что день грядущий нам готовит… А Арсений, которого вы ищете, – уехал. Сел в карету и укатил – в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов.

– Как – в Саратов?

– Это я образно. Чацкий мне вдруг вспомнился… А Арсений уехал на грузовике в поселок Красково. Точного адреса не знаю… Этот фрукт тоже у меня точный адрес спрашивал.

– Какой фрукт?

– Тот, который до вас приходил и Арсения искал. Он на иностранца похож. Водку не пьет – виски ему подавай.

Сытин открыл свой кейс, покопался и вытащил буклет, с которого мило улыбался Пауль Ван Гольд.

– Этот приходил?

– Он! Я сразу понял, что он не наш…

Ван Гольд уже час прогуливался по Кленовой улице славного города Балашиха. Дом, где должен был жить Виктор, не выглядел очень богатым. Правда, за высоким забором трудно было разглядеть, есть ли перед коттеджем лужайка, бассейн, площадка с жаровней для барбекю…

Обойдя дом, Пауль обнаружил, что доски забора, заросшие высокой травой, подгнили и висели только на верхних гвоздях. Если их немножко подцепить и отогнуть, то откроется свободный проход на участок.

За забором начались новые преграды… На первый взгляд, куча навоза была старой и плотной. Но у подножия этой горы Ван Гольд по колено провалился в какую-то вязкую массу… Потом начались заросли одичавшей малины.

Дверь в дом оказалась не заперта. Внутри было мрачно и душно от густого запаха квашеной капусты.

Со второго этажа доносились невнятные голоса… Поднявшись, ювелир оказался в огромной светлой комнате с двумя диванами и столом посередине. Двое участников застолья посмотрели на незваного гостя и как-то даже не удивились. Виктор нащупал третий стакан, налил и пригласил:

– Садись, Пауль, выпей с нами… Ты как здесь оказался?

– Прилетел.

– Вот молодец. Прилетел и сразу к нам… А мы вот тут с Федором горюем. Вдвоем скучно, а втроем будет гораздо веселее.

– А почему вы, Виктор, не пригласите за стол своего ученого?

– Ботаника, что ли? Так нет же его… Потому, Паша, и горюем. Сначала Ольга от нас сбежала. Потом друга у нас убили. Затем Ботаника сперли… Нет, их одновременно – одного сперли, а другого убили.

Ван Гольд ожидал чего-то похожего. Если уж Арсений взялся вести свою игру, то главный приз – изобретатель по кличке Ботаник. Если удалось его выкрасть и разместить в каком-то тихом месте, то он уже мог развернуть производство алмазов.

– Скажите, Виктор, а ученый исчез один или со всей своей техникой?

– Все вчистую гады вывезли! И Ромашкина, и его приборы… Я думаю, что это Ольга со своим мужем сработала… Она и у Арсения какую-то научную работу заныкала.

– У кого?!

– У Арсения… Хороший мужик. Сам к нам пришел и обещал помочь. Теперь мы вместе с ним работать будем.

– Как – вместе?

– А вот так! Он через недельку зайдет, и мы начнем охоту. Ему от Ольги тетрадка нужна, а нам Ромашкин со всеми его железками.

Ван Гольд был сбит с толку. Он был шокирован. Если Арсений убил здесь кого-то и похитил ботаника Ромашкина, то как он посмел появиться еще раз в этом доме… И что это за научная тетрадь, которую он ищет? Или без этих записей не ладится производство камней?

Пауль собирался искать Арсения в неизвестном поселке Крас-ково. Но без точного адреса придется искать долго – где эта улица, где этот дом. Придется спрашивать у прохожих и можно всех переполошить. А зачем это делать, если предатель Хреков сам идет в руки?

– Простите, Виктор, я могу пожить у вас до прихода Арсения?

– Какие проблемы? Живи, Паша. Живи, друг дорогой! И места хватит, и всего остального… Ты нам за первые камушки столько бабок передал, что мы можем еще три года жить, не просыхая… Верно, Федя?

Глава 9

Колпаков появился неожиданно. Просто позвонил утром в дверь и вошел.

Пока Верочка суетилась на кухне, Сытин уединился с гостем для мужского разговора.

– Как там дети?

– Все отлично, Алексей, не беспокойся… Плохо, что они школу пропускают, а в остальном – отлично. Я даже очень рад, что они с нами живут.

– Чему тут радоваться? Я же представляю, какой от них крик и суматоха.

– Этого, Алексей, хватает. Но я о другом… Мне Наталья всегда нравилась. Но как увидел ее с детьми, сразу понял, что не просто хочу ее, а хочу ее навсегда. Ты бы видел ее глаза! В них столько нежности, доброты…

– Понятно, Петр… Решил жениться?

– Так мы уже и заявление подали. Все вместе в Коломну ездили, все вчетвером… Через десять дней ждем на свадьбу.

Сытину вдруг стало стыдно… Конечно, он сделал правильно, что увез детей в домик на Оке. Он обезопасил их от отморозка Виктора, от шального Другова, который от страха мог совершить какую-нибудь подлость… Но дело не в этом. Алексею показалось, что до сих пор он не любил детей, как надо – со страстью и самозабвением. Почему он не замечал, как на них смотрит Верочка? Есть ли в ее взгляде нежность, доброта, любовь?..

Все он замечал! Просто сейчас между ним и Верой стояло что-то, что мешало сближению. Что-то или кто-то?

Ольги уже нет. Вместо любви к ней появилась ненависть и боль от страшного предательства… Внешне это было незаметно, но в последние недели за всеми его действиями были воспоминания о преданной любви и чувство долга. Долга перед детьми, в конце концов! Он должен найти убийцу их матери и покарать…

– Ты, Петр, давно в Москве?

– Уже два дня. Надо к свадьбе кое-что прикупить… Но и по нашим делам успел поработать. Есть важная информация.

– С этого бы и начинал! Хотя понятно, что ты сейчас жених и это для тебя самое главное… Завидую тебе, Колпаков.

– Да, я сам себе завидую… Так вот, я выяснил, у кого был «Вальтер» в те дни. Записывай – Брагин Юрий Трофимович.

– Кто такой?

– Зам нашей охранной фирмы, ну, той, которая на Чуркина работает… Но это не все. Помнишь, ты говорил, что вы в Париже вышли на какого-то Арсения Хрекова? Я узнал, что этот тип имел какие-то дела с Чуркиным. Мало того – он был хорошо знаком и с Брагиным, у которого все наше оружие хранилось, включая тот левый «Вальтер».

– Нормально… Теперь надо с этим Брагиным поработать.

– Вот это, Алексей, без меня. Я с таким шумом ушел с фирмы, что мне там лучше не показываться… Я сегодня к твоим детям поеду. И к Наташке.

– Соскучился?

– Еще бы!

Уже на второй день Ван Гольд понял, что принял не самое лучшее решение. Долго оставаться в доме на Кленовой улице было невозможно. Давление подскочило, и печень не выдерживала таких ударных доз алкоголя… Но а дальше-то что? В разгар очередной пьянки приедет Арсений. И что? Какой предполагается разговор? Попросить отдать изобретателя Ромашкина, если он, Арсений, его украл? Спросить-то можно, но и ответ очевиден…

На третье утро Пауль не пил. Он решительно заявил, что всех уважает, но сегодня у него дела. И вообще – он за рулем!

Руля, конечно, не предвиделось, но дела действительно были. Пауль хотел проехать в это самое Красково и осмотреться. Если повезет – найти дом Арсения. Если очень повезет – проникнуть туда. И самое невероятное – освободить изобретателя и увезти его в Амстердам.

Красково оказалось не таким уж огромным поселком. Городок из старых солидных дач времен раннего Сталина. Сосны на крутом берегу реки Пехорки, кривые улочки, кое-где коттеджи из красного кирпича…

Еще у станции Пауль начал устанавливать контакты с местным населением. Свое знакомство он начинал словами: «Простите, граждане. Я человек не местный…»

Дальше шла романтическая история о беженце из Сибири, который вдруг от заграничной тети получил наследство и решил поселиться здесь, в благословенном поселке Красково. А не продает ли кто дом? А не продал ли кто дом два-три месяца назад?

Местные бабки очень живо реагировали на печальную судьбу сибирского беженца и искренне радовались когда возникал сюжет о неожиданном наследстве. Одна даже прослезилась: «Бывает же такое! Совсем как у нас в Мексике».

Ван Гольд не зря лицедействовал. В середине дня он уже знал, что вдова генерала Бунина недавно продала недвижимость какому-то прощелыге из Москвы. По описанию личности – точный портрет Арсения.

На подходе к дому Пауль увидел, как кто-то за забором открывает большие ворота. Через минуту на улочку выехала машина и остановилась. Из нее вышел Арсений и сам начал закрывать и запирать ворота… А раз он все это делал сам, значит, внутри никого не оставалось. Никого свободного! Пленный Ромашкин, понятно, не мог закрывать ворота.

Присев на лавочку возле соседнего дома, Пауль сгорбился, опустил голову и совсем стал похож на несчастного беженца из Сибири. А на кого же еще? Не на миллионера же из Голландии.

Арсений проехал мимо, даже не взглянув на старика. Те, которые в иномарках, никогда не видят убогих на обочинах.

Покинутый дом одной стороной граничил с лесом. Забор здесь был не тот, что в Балашихе на Кленовой улице. Ни одной гнилой доски, ни просвета, ни щелочки.

По всему периметру не было высокой травы. Вдоль забора насыпана полоса песка, а крашеные доски начинались чуть выше, в пяти сантиметрах от земли.

Ван Гольд ковырнул ногой песок – получилась ямка. Наклонился и зачерпнул рукой – еще глубже получилось. Здесь была сплошь песчаная почва, и можно копать, как на пляже в Евпатории.

Пауль лег на живот и начал методично работать руками. Как крот! Горсть вправо, горсть влево… Уже через двадцать минут он просунул за забор голову, но живот пока не проходил. И опять миллионер заработал руками – горсть вправо, горсть влево…

Ван Гольд как выполз из-за забора, так и пополз дальше. Только у крыльца он встал и бросился к входной двери. Она была не просто закрыта, а крепко заперта. Стальная, с тремя замками!

Окна первого этажа закрыты ставнями. На втором – решетки. Не дом, а крепость.

Но раз все заперто, значит, сообщников у Арсения нет… Может быть, протрезвить Виктора с Федором, открыть им глаза, привезти сюда и освободить изобретателя? Взрезать все автогеном и освободить… С этими бандитами потом легче будет общаться, чем с Арсением. Напоить их, и делай дальше что угодно…

Продумывая этот план, Ван Гольд обходил дом по периметру. На задней стене, почти на уровне земли он увидел узкое подвальное окошко с тюремной решеткой – длинный горизонтальный прут и три коротких вертикальных. Но особенность этой бойницы в другом – окошко было открыто вовнутрь. Единственное в доме распахнутое окно.

Пауль присел, потом лег у окна и оказался лицом к лицу с тем, кто внутри.

– Простите, вы Ромашкин?

– Да. А вы кто?

– Меня зовут Пауль. Я ювелир из Амстердама.

– Очень приятно. А почему вы здесь лежите?

– Я за вами пришел. Вы хотите в Амстердам?

– Хочу, но не могу. Арсений не выпустит.

– А мы убежим. Что вам принести? Напильник, пилу?

– Мобильник, электропилу по металлу, дрель и обычный механический будильник… Боюсь проспать время побега.

Сытин чувствовал, что круг замыкается. Еще несколько мелких деталей, и все персонажи встанут на свои места.

Мечтая о мести, он вовсе не хотел зарезать убийцу, зарубить его топором или утопить в Яузе. Он думал о правосудии. А это заставляло думать об уликах, об их закреплении… С уликами, честно говоря, было плохо. Вот режиссер Семен Маркович сидит юридически чисто. Есть мотив убийства – неудовлетворенная страсть. Есть повод – фингал под глазом. Есть место преступления – лавочка. Орудие преступления – тот самый «Вальтер», найденный под диваном, да еще с отпечатками театрального гения… Вот она – железная система доказательств!

Сытин даже завел блокнот, куда записывал данные на возможных свидетелей обвинения… Вот турок из отеля под Монмартром. Он подтвердит знакомство Арсения с Ольгой. Надо только допросить его по всем правилам. Послать на недельку пару ментов в Париж. С запасом валюты и с женами в качестве российских понятых…

– Верочка, мы сейчас едем в твой дом на Арбате.

– Зачем?

– А зачем мы ставили технику в кабинете Чуркина? Заменим магнитофон, послушаем запись… Это, конечно, не доказательство в суде, но может кое-что прояснить.

В подъезде было тихо… Верочка встала к боковой двери, затылком прикрывая соседке обзор через глазок. Алексей, как фокусник, открыл шкафчик в стене, вытащил одну коробочку, вставил другую и захлопнул дверцу. Десять секунд, и все дела!

Довольный Сытин подскочил к Вере, взял за плечи и чмокнул в щечку. Она тоже обняла его, зажмурилась и чуть откинула назад голову… Скрипучая соседкина дверь распахнулась, кто-то схватил актрису за плечи, оторвал от Алексея и развернул.

– Верочка! Радость моя! А я вижу – затылок знакомый. Смотрю и не верю. Мне же сказали, что тебя, пардон, застрелили… Так это ты или не ты?

– Это я, Марья Ивановна. Меня действительно застрелили, но не совсем до конца.

– Какой ужас… А это твой новый поклонник? Раньше, я помню, ты с Левушкой ходила. Элегантный мужчина. Как он?

– Спасибо, хорошо… Он женился.

– На ком?

– На другой.

– Понятно… Что же мы здесь стоим? Проходите ко мне. Чайку попьем, посплетничаем.

Можно было вежливо отказаться, но такая соседка – кладезь информации. Если она запомнила Левушку, с которым виделась случайно и мельком, то и нового соседа, Чуркина, она могла изучить. И его, и его гостей, включая неуловимого Арсения.

– Нет, ребятки, никакого Арсения я не видела… А вот жена министра Мамаева точно, к Чуркину приходила. Три дня назад… Смотрю я в глазок – на площадке трое. Дородная дама и тип с чемоданчиком заходят к Чуркину, а красавец в черном костюме остается у двери. Коротко стриженный и глаза как буравчики.

– Охранник?

– Вот и я так подумала… Открываю дверь и начинаю разведку. Он сперва хотел от меня отвязаться, но не тут-то было! Через пять минут сознался. Привез, говорит, жену министра Мамаева… На служебной машине, как вы понимаете. Вот куда народные деньги идут!

По ходу разговора у Верочки возникло жгучее желание отомстить гадкому ювелиру Чуркину, который в ее квартире принимает министерских жен. А заодно напакостить слащавому риелтору Аркадию. Ведь это они затеяли покупку квартиры и выгнали актрису Заботину из комнатки с чудесным окном, из которого был виден дом, где Пушкин провел свою первую брачную ночь… И вторую тоже.

Сытин скромно молчал, поскольку Марья Ивановна не его бывшая соседка. А еще потому, что боялся ее. Очень агрессивная женщина. Положи ей палец в рот – непременно откусит… Пришлось Верочке завершать беседу.

– А мы, Марья Ивановна, еще будем с вами соседями. И очень скоро. У нас с Аркадием все идет по плану.

– Аркадий – это ваш риелтор? Недомерок со сладкой физиономией и поросячьими глазками?

– Не надо так о нем. Очень умный мальчик… Поскольку я жива, сделка с квартирой незаконна. Сейчас мы готовим маленький суд – и все перейдет ко мне, а Чуркин останется с носом… А это мой адвокат. Подтвердите, Алексей Юрьевич.

– Подтверждаю!

Уже на Арбате Сытин с удивлением посмотрел на Верочку. Как ловко она убила двух зайцев. Теперь Чуркин впадет в панику, поймает Аркадия и будет отрывать у него конечности.

– А ты мстительная, Верочка. Здорово ты их развела. Не жалко Аркашу?

– Жалко. Я и сама не понимаю, как все это у меня вырвалось.