Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12

Глава 12

Утром собираюсь в дорогу. Ольга молча наблюдает, как я кладу в сумку инструменты – молоток, отвёртки, пассатижи. Говорила, что у Марины текущий кран, сломалась дверь в кладовке.

– Лёша, – тихо говорит она, – не задерживайся там.

– Не задержусь. Просто помогу с ремонтом и вернусь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Но даже себе не верю. Не знаю, что найду в том доме, который был моим четверть века.

Дети ещё спят – рано для них. Ольга провожает до машины, обнимает на прощание.

– Дети ждут. Я жду.

– Знаю, милая.

– Она твоя бывшая жена. Прошлое.

– Конечно, прошлое.

– Тогда зачем едешь?

Хороший вопрос. Зачем? Из жалости к Марине? Из любви к Кате? Или потому, что чувствую вину за разрушенную семью?

– Катя попросила. Не могу отказать дочери.

Ольга кивает, но в глазах тревога. Она женщина, понимает: мужчина, который едет помогать бывшей жене, рискует не только временем.

– Лёша, только помни – твой дом здесь.

– Помню.

Целую её, сажусь в машину. В зеркале заднего вида вижу, как она стоит у калитки и провожает взглядом. Беспокоится. И правильно делает.

Дорога до старого дома занимает полчаса. За окном знакомые места – поворот к больнице, магазин, где покупали продукты, школа, где училась Катя. Каждый километр возвращает в прошлое.

Подъезжаю к дому, который строил своими руками двадцать лет назад. Крыша покосилась, забор требует покраски, в палисаднике заросли сорняки. За несколько месяцев моего отсутствия всё пришло в упадок.

Выхожу из машины. Во дворе тишина, только ветер шелестит листьями старой яблони. Под этой яблоней когда-то повесил качели для Кати. Качели всё ещё висят, только верёвки потрепались от времени.

Стучу в дверь. Открывает Катя – бледная, с кругами под глазами. Увидев меня, бросается на шею.

– Пап! Ты приехал!

– Конечно, приехал. Как мама?

– Плохо. Не встаёт уже неделю. Только воду пьёт.

Обнимаю дочь крепче. Такая худенькая стала, измученная. Из-за меня и мама больна, и дочь мучается.

– Пойдём, посмотрю на неё.

Захожу в дом. Пахнет затхлостью и лекарствами. В гостиной беспорядок – грязные чашки, немытая посуда, газеты на полу. Катя одна не справляется с хозяйством.

– Мама в спальне, – шепчет Катя. – Не хочет никого видеть.

Подхожу к спальне, заглядываю. Марина лежит на кровати спиной ко мне, не шевелится. Похудела, волосы растрёпаны. На тумбочке стоят лекарства – антидепрессанты, сердечные препараты.

– Марин, это я.

Она поворачивается медленно. Лицо серое, глаза потухшие. Не моя Марина, которая всегда была сильной, решительной.

– Зачем приехал?

– Катя позвала. Сказала, ты плохо себя чувствуешь.

– И что? Теперь будешь из жалости навещать?

– Не из жалости. Ты мать моей дочери. Мне не всё равно, что с тобой.

Она садится на кровати, поправляет халат.

– Алексей, уходи. Мне не нужно твоё сочувствие.

– Катя нуждается в помощи. Одна не справляется.

– Справится. Взрослая уже.

– Марина, что с тобой? Ты всегда была сильной.

– Была. Пока муж не ушёл к первой встречной.

Слова больно бьют. Да, я ушёл. Да, разрушил то, что мы строили четверть века. И теперь она лежит в постели, не в силах встать.

– Прости меня.

– Поздно просить прощения.

– Может быть. Но я хочу помочь. Катя говорила, кран течёт, дверь сломалась.

– И что, теперь будешь время от времени заезжать? Чинить, что поломалось?

– Хочу, чтобы вы ни в чём не нуждались.

Марина смеётся горько.

– В чём не нуждались? В любви мужа? В отце для дочери? Это ты нам дать можешь?

Молчу, потому что дать не могу. Это я у них забрал.

– Марин, давай не будем ругаться. Покажи, что нужно починить.

Она встаёт с кровати, натягивает халат. Идёт по дому, показывает поломки. Кран в ванной действительно течёт, дверь кладовки сорвалась с петель, в кухне отошла плитка.

– Сколько всего накопилось, – бормочу, доставая инструменты.

– Ты не жил здесь всё лето. Дом без хозяина быстро разваливается.

Начинаю с крана. Откручиваю гайку, меняю прокладку. Руки помнят эту работу – сколько раз чинил этот кран за двадцать лет. На пальцах появляются мозоли – те же самые, что были когда-то, когда строил этот дом.

Марина стоит рядом, молча наблюдает.

– Помнишь, как мы этот дом строили? – говорю, не поднимая головы.

– Помню.

– Ты держала доски, пока я их прибивал. Руки все в занозах были.

– Были.

– А как крышу крыли? Ты боялась высоты, но всё равно лазила со мной.

– Дурная была молодая.

Кран починен, переключаюсь на дверь. Снимаю её с петель, привожу в порядок. Мозоли на руках жгут – будто оживают воспоминания.

– Лёша, – тихо говорит Марина. – Ты изменился.

– В чём?

– Не знаю. Стал какой-то… другой. Или я изменилась.

Поднимаю глаза. Она стоит совсем близко, смотрит внимательно. В её взгляде что-то новое – не злость, не обида. Интерес?

– Все меняются, Марин.

– А помнишь, как в первый раз сюда приехали? Участок пустой был, только фундамент.

– Помню. Ты сказала: «Построим здесь наше счастье.»

– Глупая была.

– Не глупая. Мы же построили. Прожили четверть века.

– И что в итоге? Ты ушёл, я лежу больная, дочь мучается.

– Не всё так плохо…

– А как? Алексей, скажи честно – ты счастлив с той женщиной?

Я перебираю очевидные доказательства: дети любят, Ольга заботится, дом тёплый. И всё же ответ не приходит.

– По-другому счастлив. Не так, как с тобой было.

– А как было со мной?

– Привычно. Спокойно.

– Скучно?

– Иногда скучно.

Марина подходит ближе, касается моей руки.

– А теперь не скучно?

Её прикосновение жжёт сильнее мозолей. Сколько лет мы не касались друг друга просто так, без причины?

– Не скучно.

– И всё-таки ты здесь, чинишь наш дом. Может, скучаешь по прошлому?

– Не скучаю. Помогаю дочери.

– Только дочери?

Смотрю на неё в упор. В глазах искра – та самая, что была двадцать пять лет назад, когда мы познакомились. Когда она была молодой учительницей, а я молодым врачом.

– Марин, не надо.

– Чего не надо?

– Того, о чём ты думаешь.

– А о чём я думаю?

– О том, что можно вернуть прошлое.

Она отстраняется, отворачивается к окну.

– Глупая я. Конечно, нельзя. У тебя новая семья, новая жизнь.

– Марина…

– Всё, Алексей. Чини свои поломки и езжай к своей Ольге.

Возвращаюсь к работе. Меняю плитку на кухне, подтягиваю расшатавшиеся ручки на дверях. Руки работают автоматически, а мысли путаются. Марина права – нельзя вернуть прошлое. Но почему так больно его отпускать?

К вечеру всё починено. Катя готовит ужин, Марина сидит на кухне, пьёт чай. Выглядит лучше – щёки порозовели, глаза ожили.

– Спасибо, пап, – говорит Катя. – Теперь всё как раньше.

– Не как раньше, солнышко. Просто починено.

– А ты останешься на ужин?

Смотрю на часы – половина седьмого. Дома меня ждёт Ольга с детьми.

– Не могу. Меня ждут.

– Понятно, – тихо говорит Марина. – Другая семья ждёт.

– Мам, не надо, – просит Катя.

– Ничего, дочка. Папа сделал выбор. Теперь живёт по нему.

Встаю, собираю инструменты. На руках мозоли покраснели – непривычная уже работа.

– Если что-то ещё сломается, звоните. Приеду.

– Не надо, – говорит Марина. – Справимся сами.

– Как справитесь? Ты неделю с кровати не вставала.

– Встану. Раз уж другого выхода нет.

Подхожу к ней, протягиваю руку.

– Марин, давайте останемся друзьями. Ради Кати.

Она смотрит на мою руку долго, потом пожимает.

– Хорошо. Друзья.

Но рука задерживается в моей дольше, чем нужно для дружеского рукопожатия.

Прощаюсь с Катей, выхожу во двор. Сажусь в машину, завожу двигатель. В зеркале вижу, как Марина стоит в окне и смотрит мне вслед.

Домой возвращаюсь в половине восьмого. У калитки меня встречает Алёшка.

– Дядя Лёша! А мы думали, ты не приедешь!

– Почему не приеду? Обещал же.

– Мама сказала, может, ты там останешься.

Беру его на руки, иду к дому. Ольга стоит на крыльце, улыбается, но улыбка натянутая.

– Как дела? Всё починил?

– Всё. Кран, дверь, плитку на кухне.

– Молодец. А как… как она?

– Плохо. Депрессия.

– Понятно.

Заходим в дом. На столе накрыт ужин, дети ждут. Садимся есть, но Ольга молчит, только изредка поглядывает на меня.

– Мам, а что такое депрессия? – спрашивает Петя.

– Это когда человеку очень грустно, – отвечает Ольга.

– А почему папиной жене грустно?

– Бывшей жене, – поправляю. – И грустно ей потому, что… сложно объяснить.

– Потому что папа к нам ушёл? – серьёзно спрашивает Маша.

Молчу. Как объяснить детям взрослые проблемы?

– Да, – тихо говорит Ольга. – Потому что папа ушёл.

После ужина укладываем детей спать. Остаёмся вдвоём на кухне.

– Лёша, ты какой-то… другой сегодня.

– В чём другой?

– Не знаю. Задумчивый. Грустный.

– Тяжело было. Видеть её такой.

– Жалеешь её?

– Конечно, жалею. Она мать моей дочери.

– Только жалеешь?

Смотрю на Ольгу внимательно. В её глазах ревность, страх.

– О чём ты?

– Ты провёл у неё целый день. Один на один. Чинил ваш дом, вспоминал прошлое.

– Ольга, ты ревнуешь?

– А не должна?

Встаю, подхожу к ней, обнимаю.

– Не должна. Мой дом здесь. Мои дети здесь. Моя любовь здесь.

– Правда?

– Правда.

– Тогда почему на руках мозоли? И почему ты пахнешь её духами?

Отпускаю Ольгу, смотрю на руки. Да, мозоли покраснели от непривычной работы. А духи… Марина действительно стояла близко, когда я чинил кран.

– Мозоли от работы. А духи… не знаю, наверное, в доме пахло.

– Лёша, скажи честно. Ты жалеешь её или нас?

Вопрос как нож. Кого жалею? Марину, которая лежит больная в пустом доме? Или Ольгу с детьми, которые боятся меня потерять?

– Не понимаю вопроса.

– Понимаешь. Жалеешь, что ушёл от неё? Или жалеешь, что пришёл к нам?

Обнимаю её крепче, целую в макушку.

– Не жалею ничего. Мой выбор правильный.

– Тогда почему так тяжело тебе?

– Не тяжело.

– Тяжело, Лёша. Я женщина, я чувствую.

Она права. Тяжело. После сегодняшнего дня в голове каша. Мозоли на руках жгут, напоминая о том времени, когда я строил счастье с другой женщиной. Когда был молодым, сильным, полным планов.

– Ольга, поверь мне. Это прошлое.

– Хорошо, – говорит она. – Но мне понадобится время.

Глава 13

Глава 13

Октябрьский свет ложится на подоконник в ординаторской. На рукаве куртки ещё держится запах старого дома, а ладони ноют после вчерашнего ремонта.

Принимаю пациентов – обычная осенняя волна простуд и обострений. Иван Зайцев заходит на контрольный осмотр, выглядит лучше – трезвый уже третью неделю.

– Доктор, а правда говорят, что осенью люди чаще расстаются? – спрашивает он, застёгивая рубашку.

– Почему вдруг такой вопрос?

– Да жена вчера сказала. Говорит, осень – время перемен. Кто-то женится, кто-то разводится. А у вас как, доктор? Переменами веет?

Смотрю в окно на падающие листья. Переменами? Вчера провёл день с бывшей женой, чинил наш старый дом, чувствовал искру забытых чувств. А вечером вернулся к Ольге, которая ревновала и чувствовала чужие духи.

– Всё стабильно, Иван Фёдорович.

– Дай бог, дай бог. А то у нас тут в посёлке каждую осень кто-нибудь семью разрушает. То ли листопад на голову действует, то ли что.

После обхода захожу в ординаторскую. Татьяна Ивановна разбирает медкарты, в окне играют солнечные блики.

– Алексей Петрович, как дела домашние?

– Какие дела?

– Вчера к бывшей жене ездили. Помогали.

В посёлке все всё знают. Кто-то видел мою машину у старого дома, теперь сплетни пошли по кругу.

– Дочь попросила. Кран починить, дверь.

– И как? Починили?

– Починил.

Татьяна откладывает карты, всматривается в моё лицо.

– Алексей Петрович, осень – время перемен. Но не спешите менять то, что уже налажено.

– О чём вы?

– О том, что у вас сейчас новая семья, новое счастье. Не нужно ворошить прошлое.

– Я не ворошу…

– Ворошите. Иначе бы так не мучились. – Она встаёт, подходит к окну. – Видите, листья падают? Это естественно. Дерево сбрасывает старое, чтобы весной дать новые побеги. А вы пытаетесь удержать и то, и другое.

– Татьяна Ивановна, вы же не знаете всей ситуации…

– Знаю достаточно. Мужчина ушёл от семьи к другой женщине. Через несколько месяцев возвращается помогать бывшей жене. Что я должна подумать?

– Что я помогаю матери своей дочери.

– Или что у вас сомнения в правильности выбора.

Слова больно бьют, потому что правда. Да, есть сомнения. После вчерашнего дня, после мозолей на руках, после Марининого прикосновения.

– У меня всё хорошо с Ольгой.

– Тогда езжайте к ней. И больше не оглядывайтесь назад.

Заканчиваю рабочий день раньше обычного. На улице солнечно, но ветрено. Листья шуршат под ногами, воздух пахнет осенью и сырой землёй.

Еду домой к Ольге, думаю о словах Татьяны. Не оглядываться назад. Но как не оглядываться, если назад – четверть века жизни, дочь, которая меня любит, женщина, которая лежит больная из-за моего ухода?

Подъезжаю к дому, а у калитки меня ждёт сюрприз – Ольга с большой плетёной корзиной в руках. Одета в лёгкое пальто, волосы распущены, на лице загадочная улыбка.

– Лёша! Как раз вовремя!

– Что это у тебя?

– Сюрприз. Пикник.

– В октябре?

– А что такого? Солнышко, листопад – красота же! – Она подходит к машине. – Поедем к реке. Только мы двое.

– А дети?

– Дети у соседки Веры Степановны. Договорились. Они там до вечера будут играть.

Смотрю на неё – румяная от осеннего ветра, глаза блестят. Она чувствовала вчера мою отстранённость, мои сомнения. И теперь хочет вернуть близость.

– Ольга, может, не стоит? Холодно уже…

– Не холодно! И потом, у меня плед есть, термос с горячим чаем. Поехали, пожалуйста!

В её голосе слышится просьба. Не просто о пикнике – просьба вернуть то, что было между нами до вчерашнего дня.

– Хорошо. Поехали.

Она садится в машину, ставит корзину между нами. Пахнет пирожками и яблоками.

– А что в корзинке?

– Всё, что ты любишь. Пирожки с мясом, яблоки, сыр. И вино взяла – красное, которое ты хвалил.

– Ты всё продумала.

– Конечно. Хочу, чтобы этот день был особенным.

Едем к реке по знакомой дороге. Осенний лес красив – клёны алые, берёзы золотые, дубы медно-коричневые. Листья летят на ветровое стекло, как конфетти.

– Красиво, правда? – говорит Ольга, глядя в окно.

– Очень красиво.

– А помнишь, как мы летом сюда ездили? Купались, загорали?

– Помню.

– А как дети визжали от восторга, когда ты их на плечах катал?

– Помню.

Она поворачивается ко мне, изучает лицо.

– Лёша, что с тобой? Ты какой-то… далёкий сегодня.

– Всё нормально.

– Не нормально. Ты думаешь о вчерашнем дне?

– Не думаю.

– Думаешь. О ней думаешь.

Останавливаю машину на обочине, поворачиваюсь к Ольге.

– Оля, я думаю о тебе. О нас. О том, как нам дальше жить.

– А что не так с тем, как мы живём?

– Ничего не так. Просто… иногда нужно время, чтобы всё переосмыслить.

– Переосмыслить что? Нашу любовь?

– Не любовь. Ситуацию.

Ольга молчит, смотрит на жёлтые листья за окном.

– Лёша, скажи честно. Ты жалеешь, что ушёл от неё?

– Не жалею.

– Тогда что? Что тебя мучает?

Как объяснить? Что мучает совесть? Что чувствую вину за разрушенную семью? Что иногда кажется – я сбежал от проблем, а не решил их?

– Мучает то, что я кого-то обидел.

– Меня?

– Её. Катю.

– Но ведь ты же их не любил уже. Сам говорил – рутина, долг, усталость.

– Не любил. Но они меня любили.

– И что теперь? Вернуться из жалости?

– Нет. Жить дальше, но помнить об ответственности.

Ольга берёт мою руку, сжимает в своих ладонях.

– Лёша, послушай меня. Да, ты причинил боль. Да, им тяжело. Но если вернёшься из жалости, сделаешь только хуже. Любовь без любви – это пытка для всех.

– Знаю.

– Тогда давай просто будем счастливы. Здесь, сейчас, вместе. Давай не думать о прошлом и будущем. Только о моменте.

Она права. Нужно жить настоящим, а не терзаться прошлым.

– Хорошо. Поехали к реке.

Место для пикника Ольга выбрала удачно – небольшая поляна у самой воды, защищённая от ветра зарослями ивняка. Расстилаем плед, достаём еду из корзинки.

– Смотри, как красиво! – Ольга указывает на реку. Вода тёмная, спокойная, отражает жёлтые кроны деревьев на противоположном берегу.

– Да, красиво.

– А листья как падают! Как в сказке.

Действительно, листопад сегодня особенно сильный. Жёлтые и красные листья кружат в воздухе, ложатся на воду, плывут по течению.

– Знаешь, о чём я подумала? – говорит Ольга, наливая вино в пластиковые стаканчики. – Эти листья – как наши прошлые жизни. Отжили своё, упали, уплыли. А мы остались на дереве – живые, зелёные.

– Мы не зелёные. Уже не молодые.

– Не молодые, но живые. И любящие.

Чокаемся стаканчиками. Вино терпкое, согревает.

– За что пьём? – спрашиваю.

– За нас. За то, что мы есть друг у друга.

– За нас.

Пьём, едим пирожки. Ольга болтает о детях, о планах на зиму, о том, что нужно купить Алёшке новые ботинки. Обычные семейные разговоры, но звучат они как музыка после вчерашней тяжести.

– А ещё я подумала, – говорит она, устраиваясь поудобнее на пледе, – что нам нужен настоящий медовый месяц.

– Какой медовый месяц? Мы не молодожёны.

– А почему не можем быть? Мы же только начали жить вместе. Только узнаём друг друга по-настоящему.

– И что ты предлагаешь?

– Съездить куда-нибудь. Вдвоём. Хотя бы на выходные. В город, в театр, в ресторан.

– А дети?

– Дети останутся с соседкой. Или к твоей Кате съездят – познакомятся.

При упоминании Кати что-то кольнуло в груди. Да, дети Ольги могли бы познакомиться с моей дочерью. Стать друзьями. Одна большая семья.

– Не знаю, готова ли Катя к знакомству.

– А ты спроси. Может, ей будет интересно.

– Может быть.

Ольга придвигается ближе, кладёт голову мне на плечо.

– Лёша, мне так хорошо с тобой. Даже когда ты грустный и задумчивый.

– Мне тоже хорошо.

– Правда?

– Правда.

– Тогда поцелуй меня.

Поворачиваюсь к ней, целую. Губы тёплые, мягкие, с привкусом вина. Она отвечает на поцелуй, прижимается ближе.

– Как в первый раз, – шепчет она.

– В первый раз?

– Когда мы только познакомились. Помнишь, ты меня домой провожал после того дня рождения у Светки?

Помню. Тёплый июльский вечер, мы шли по тихим улочкам посёлка, говорили о всякой всячине. У её калитки я поцеловал её впервые – осторожно, неуверенно.

– Помню.

– А я всю дорогу думала: «Неужели этот серьёзный доктор меня заметил?»

– Заметил. Ещё как заметил.

– И что подумал?

– Подумал: какая красивая женщина. И как ей удаётся быть такой живой, такой… светлой?

– Светлой?

– Да. У тебя глаза светятся изнутри. Как у ребёнка.

Она смеётся, и этот смех разгоняет все тени вчерашнего дня. Да, это моя Ольга. Живая, непосредственная, умеющая радоваться мелочам.

– Знаешь, чего мне хочется? – говорит она озорно.

– Чего?

– Искупаться.

– В октябре? Ты с ума сошла!

– Не искупаться, а… ножки помочить. Как дети.

Встаёт, скидывает туфли, засучивает джинсы. Идёт к воде, осторожно входит по щиколотки.

– Ой! Холодная! Но приятно!

– Ольга, простудишься!

– Не простужусь! Иди сюда!

– Не пойду. Я взрослый серьёзный человек.

– Взрослый серьёзный человек должен иногда быть ребёнком!

Она брызгает на меня водой, смеётся. И я понимаю – она права. Нужно иногда позволять себе быть ребёнком.

Скидываю ботинки, засучиваю штанины. Вхожу в воду – действительно холодная, но бодрящая.

– Ну как? – спрашивает Ольга.

– Холодно, но хорошо.

– Видишь? А ты боялся.

Мы стоим в воде по щиколотку, держимся за руки, смотрим, как листья плывут по течению. Солнце греет лица, ветер играет волосами. Момент какой-то сказочный, нереальный.

– Лёша, – тихо говорит Ольга, – обещай мне что-нибудь.

– Что?

– Обещай, что будешь иногда быть таким. Живым. Не всё время думать о проблемах, о долге, о том, кого ты обидел.

– Обещаю.

– И ещё обещай, что не будешь сравнивать меня с ней.

– Не буду.

– И что не будешь уезжать к ней каждый раз, когда она позовёт.

Этот вопрос сложнее. Катя – моя дочь. Если ей понадобится помощь, я не смогу отказать.

– Оля, если с Катей что-то случится…

– С Катей – другое дело. Она твоя дочь. А её мать – уже не твоя забота.

– Хорошо. Обещаю.

– Вот и хорошо.

Возвращаемся на плед, вытираем ноги полотенцем. Солнце уже низко, скоро начнёт смеркаться. Но пока ещё тепло, уютно.

– Лёш, – Ольга ложится на плед рядом со мной, – а давай представим, что мы в отпуске. На море. В санатории.

– Давай.

– Только мы двое. Никаких детей, никаких проблем. Просто отдыхаем.

Ольга придвигается и проводит пальцами по моей рубашке.

– И что мы делаем в этом санатории?

– Любим друг друга.

Наклоняюсь, целую её. Она отвечает горячо, страстно. Руки скользят под куртку, под свитер. Кожа тёплая, мягкая.

– Здесь? – шепчу.

– Здесь. Нас никто не видит.

И правда, поляна укромная, со всех сторон прикрыта деревьями. А листопад шумит так, что заглушает любые звуки.

Стягиваем лишнюю одежду, укрываемся пледом. Тела сплетаются в знакомых объятиях, но что-то есть новое – отчаяние? нежность? желание удержать момент?

Осенний воздух холодит кожу, но мы не чувствуем холода. Есть только мы двое, плед, шорох листьев над головой. Её стоны сливаются с шумом ветра, моё дыхание – с её дыханием.

После лежим обнявшись, смотрим в небо сквозь жёлтые ветки. По-осеннему короткий день уже клонится к закату.

– Хорошо, – шепчет Ольга.

– Очень хорошо.

– Жалеешь, что согласился на пикник?

– Не жалею.

– А вчера жалел?

– Вчера было… по-другому.

– А сегодня как?

– Сегодня хорошо. Правильно.

Она целует меня в шею, прижимается ближе.

– Лёш, мне страшно иногда.

– Чего страшно?

– Что ты уйдёшь. Что вспомнишь о долге, о вине – и уйдёшь.

– Не уйду.

– Откуда знаешь?

– Потому что здесь мне хорошо. А там было… правильно, но тяжело.

– Понимаю.

Одеваемся, собираем вещи. Солнце садится, становится прохладно. Пора домой – к детям, к ужину, к обычной жизни.

– Спасибо за сегодня, – говорю, помогая Ольге собрать корзинку.

– За что спасибо?

– За то, что напомнила мне – я умею быть счастливым.

Домой приезжаем в половине седьмого. Дети уже дома, соседка Вера Степановна передала их Маше – старшая присматривает за младшими.

– Мама! Папа! – кричит Алёшка, выбегая навстречу. – А мы думали, вы не вернётесь!

– Почему не вернёмся? – смеётся Ольга, целуя его в макушку.

– Не знаю. Просто думали.

За Алёшкой выбегают Маша и Петя.

– Как съездили? – спрашивает Маша. – Красиво было?

– Очень красиво. Листопад, река, солнышко.

– А можно мы завтра тоже поедем?

– Завтра в школу, – напоминает Ольга. – А в выходные поедем всей семьёй.

Всей семьёй. Да, мы семья. Может, не идеальная, не традиционная, но семья.

Ужинаем, рассказываем детям о пикнике, слушаем их школьные новости. Маша получила четвёрку по физике, Петя выучил стихотворение Есенина, Алёшка научился завязывать шнурки.

После ужина укладываем детей спать. Алёшка как всегда просит сказку.

– Расскажи про осень, – просит он.

– Про какую осень?

– Про красивую. Про листики.

Рассказываю ему сказку про осеннее царство, где листья превращаются в золото, а деревья засыпают до весны. Он слушает, прижавшись ко мне, тёплый и доверчивый.

– Дядя Лёша, – шепчет он, когда сказка заканчивается, – ты наш папа теперь?

– Конечно, тёзка.

– Навсегда?

Вопрос повисает в воздухе. Навсегда. Что такое «навсегда» для взрослого человека? Обещание, которое может не выполниться? Клетка, из которой захочется сбежать?

– Надолго, – осторожно отвечаю.

– А навсегда нельзя?

– Навсегда – это очень долго. Никто не знает, что будет навсегда.

– А я знаю. Навсегда – это когда любишь.

Целую его в лоб, укрываю одеялом.

– Спи, философ.

Выхожу из детской. Ольга ждёт в спальне, читает книжку.

– Уложил?

– Уложил. Но задал сложный вопрос.

– Какой?

– Спросил, навсегда ли я их папа.

– И что ответил?

– Что навсегда – это очень долго.

Ольга откладывает книгу, всматривается в моё лицо.

– А сам как думаешь? Навсегда?

Ложусь рядом с ней, обнимаю.

– Не знаю, что такое навсегда. Знаю, что сегодня мне хорошо с вами.

– А завтра?

– Завтра тоже будет хорошо.

– А послезавтра?

– Ольга, зачем загадывать так далеко?

– Потому что дети привязались. Потому что я привязалась. Потому что «навсегда» для нас – не слово, а надежда.

Мы лежим в постели, её голова на моём плече. За окном шумят осенние листья, где-то вдалеке лает собака. Обычный осенний вечер в обычном доме.

Но вопрос Алёшки всё ещё висит в воздухе: «Навсегда?» А если «навсегда» – это клетка? Если через год, два, пять лет я опять почувствую усталость от ответственности, от необходимости быть всегда сильным, надёжным?

Петя стучит в дверь:

– Дядя Лёша, можно спросить?

– Конечно, заходи.

Он заглядывает в спальню – серьёзный, в пижаме.

– Дядя Лёша, ты наш папа теперь? Навсегда?

Отвечаю Пете «да», но впервые слышу в слове «навсегда» не обещание, а требование, которое однажды могу не выдержать.