Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23

Глава 23

Мартовская капель звучит слишком бодро для дома, где несколько месяцев говорят вполголоса. Ольга напевает на кухне; я слушаю и пытаюсь поверить, что вчерашний разговор что-то исправил.

На кухне семейная идиллия. Ольга жарит яичницу, насвистывает мелодию из старого фильма. Алёшка строит башню из кубиков, серьёзно сопит от усердия. Петя рисует в альбоме – выводит буквы разными цветами: «МАМА» синим, «ПАПА» красным. Маша читает учебник, готовится к контрольной.

– Доброе утро, – говорю, целую Ольгу в макушку.

– Утро, – отвечает мягко. – Кофе будешь?

– Буду.

– С молоком, как любишь.

Садится рядом, кладёт руку на мою. Тёплая, знакомая рука. Вчера этой рукой она клялась, что больше не будет лгать. Хочется верить, что клятва что-то значит.

– Лёш, а может, ты сегодня не пойдёшь на работу? – спрашивает осторожно, поглядывая на меня снизу вверх.

– Почему?

– Хочется побыть вместе. Семьёй. Давно такого не было.

Смотрю на детей. Алёшка тащит кубик, выкусывает язык от старания – точь-в-точь как я в его возрасте, рассказывала мама. Петя старательно выводит буквы, хочет показать, как научился писать. Маша поглядывает на нас украдкой, проверяет настроение взрослых – дети всё чувствуют, даже когда молчат.

– Хорошо, – решаю. – Возьму выходной.

– Правда? – глаза Ольги загораются, и на секунду мне кажется, что вижу ту женщину, в которую влюбился почти два года назад.

– Правда. Дежурный врач меня подменит, а Татьяна Ивановна передаст ему мои записи.

Звоню на работу и договариваюсь с дежурным врачом. Татьяна Ивановна обещает передать ему карты; в её голосе слышится удивление – выходных я почти никогда не беру.

– Алексей Петрович, у вас всё в порядке? Вы же никогда не берёте выходных.

– Всё нормально. Просто хочется с семьёй побыть.

– Это хорошо. Работа никуда не денется, а дети быстро растут.

Кладу трубку. Дети уже знают, что папа остаётся дома – радуются, как будто объявили праздник.

– Папа, пойдём гулять! – просит Алёшка, тянет меня за руку. – Там снег тает, можно кораблики пускать!

– Пойдём, – соглашаюсь. – Всей семьёй пойдём.

Через час мы в городском парке. Весна здесь особенно заметна – проталины чернеют среди белого снега, с крыш капает, воздух пахнет талой водой и чем-то свежим, обновлённым. Дети бегают по дорожкам, смеются. Алёшка действительно пускает кораблики из палочек в ручейке. Петя собирает первые подснежники для мамы. Маша фотографирует всё подряд на телефон – делает «семейный альбом», как она говорит.

Мы с Ольгой идём за ними, держимся за руки. Её рука тёплая, хотя на улице ещё прохладно. Впервые за долгие месяцы чувствую что-то похожее на счастье. Может, мы действительно сможем начать заново? Может, вчерашняя ссора и примирение что-то изменили?

– Лёш, – тихо говорит Ольга, – мне хорошо с тобой. По-настоящему хорошо.

– И мне с тобой хорошо.

– Вот так бы всегда.

– А что мешает?

– Работа твоя. Усталость. Недосказанность какая-то.

– А теперь не чувствуешь недосказанности?

– Сейчас нет. Сейчас чувствую… покой.

Целую её руку. В этот момент телефон вибрирует в кармане. Сначала не обращаю внимания – пусть подождёт, кто бы ни звонил. Но звонок повторяется, настойчивый.

– Возьми, – говорит Ольга. – Может, что-то важное.

Смотрю на экран. Марина. Странно – она почти никогда не звонит, только по делам, связанным с Катей.

– Марин, привет.

– Лёша, привет. Не занят?

– Немного. Гуляем с детьми.

– А, понятно. Слушай, можно пару минут? Хочу… поделиться чем-то.

В её голосе что-то новое. Радость, что ли? Лёгкость, которой не было все последние годы нашего брака.

– Конечно. Говори.

Отхожу от Ольги, сажусь на скамейку. Дети играют поодаль, Ольга кормит голубей крошками из пакета. Всё мирно, всё спокойно. И вдруг этот звонок.

– Лёша, я… я встречаюсь с человеком.

Сердце делает странный скачок. Не ревность – что-то другое. Удивление, что ли.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Уже несколько месяцев. Его зовут Михаил Александрович, он… он профессор в институте. Филолог.

– Понятно. И как дела?

– Лёша, я счастлива. – Голос дрожит от эмоций. – Ты понимаешь? Я счастлива по-настоящему. Впервые за… за очень долгое время.

Молчу. Что сказать? Поздравить? Пожелать счастья? А что я чувствую сам?

– Он… он совсем не такой, как ты, – продолжает Марина. – Он много читает, любит театр, музеи. Мы ходим на выставки, обсуждаем книги. Он смотрит на меня так, как будто я самая умная женщина на свете.

– Это хорошо, – говорю сухо. – Рад за тебя.

– Правда рад?

– Правда.

Вру. Не рад. Завидую. Она нашла то, что искала. А я всё ещё пытаюсь склеить разбитое, восстановить то, что было разрушено моими же руками.

– Лёша, я хотела сказать… спасибо.

– За что спасибо?

– За то, что отпустил меня. За то, что не держал, когда я хотела уйти. Если бы не развод, я бы никогда не встретила Михаила.

Развод. Который я воспринимал как поражение, как крах всего, во что верил. А для неё он оказался освобождением, началом новой жизни.

– Марин, а ты… ты не жалеешь? Ни о чём?

– О чём жалеть, Лёша? О том, что мы были неподходящими друг другу? О том, что я наконец поняла, чего хочу?

– О годах, которые потратили.

– А кто сказал, что потратили? У нас есть Катя. Есть опыт. Есть понимание себя. Ничего не потрачено – всё пригодилось.

Она права. И от этого становится ещё больнее. Марина извлекла урок из нашего брака, выросла, изменилась. А я застрял в том же болоте, только с другой женщиной.

– Как Катя к нему относится?

– Хорошо относится. Говорит, что давно не видела меня такой довольной.

– Понятно.

– Лёша, а у тебя как дела? Катя рассказывала, что ты с семьёй живёшь. С женщиной и её детьми.

– Да. Живу.

– И как? Счастлив?

Вопрос на миллион. Счастлив ли я? Сейчас, когда сижу в весеннем парке, слушаю детский смех, а в нескольких метрах женщина, которую люблю, кормит голубей? Должен быть счастлив. Но почему тогда так болезненно слушать о счастье бывшей жены?

– Стараюсь быть счастливым.

– Это не то же самое.

– Знаю.

– Лёша, ты заслуживаешь счастья. По-настоящему заслуживаешь. Не вини себя за наш развод, не тащи вину как мешок с камнями. Живи дальше.

– Пытаюсь.

– Больше, чем пытайся. Решайся. Я решилась – и посмотри, что получилось.

Она вешает трубку, а я сижу на скамейке, смотрю на тающий снег. Марина расцвела. Обрела себя, поняла, чего хочет, нашла мужчину, который даёт ей то, чего я дать не смог. А я? Что у меня?

Женщина, которая изменяет мне с дальнобойщиком. Трое детей, которые не мои, но которых я пытаюсь любить как своих. Дом, который купил не я. Жизнь, которая больше похожа на исполнение чужих желаний.

– Лёш, кто звонил? – спрашивает Ольга, подходя к скамейке.

– Марина.

– И что хотела?

– Рассказать, что счастлива.

– А, понятно. – Лицо Ольги каменеет. – И зачем ей это? Не может оставить тебя в покое?

– Она просто… поделилась.

– Поделилась. – Ольга садится рядом, но уже не берёт меня за руку. – И что, радуешься за неё?

– А должен не радоваться?

– Не знаю. Но странно как-то. Бывшая жена звонит рассказывать о своём счастье.

– Ольг, она не со зла звонила.

– А с чего тогда? С доброты душевной?

– Может, и с доброты.

– Лёша, она хочет тебе показать, как ей без тебя хорошо. Понимаешь? Хочет, чтобы ты знал – она не страдает, не скучает.

– А если не страдает? Это же хорошо.

– Для кого хорошо? Для неё – да. А для тебя? Тебе приятно знать, что она забыла тебя как страшный сон?

Встаю со скамейки. Разговор принимает неприятный оборот. Ольга ревнует к прошлому, хотя у неё самой есть настоящее в виде Виктора.

– Ольг, давай не будем ссориться из-за Марины.

– А из-за чего будем? Из-за того, что ты весь вечер будешь думать о её счастье?

– Я не буду думать о её счастье.

– Будешь. Я вижу по лицу. Ты уже думаешь.

– Ольга, хватит. Дети смотрят.

Действительно, дети перестали играть, стоят в стороне, смотрят на нас с тревогой. Алёшка сжимает в руке мокрые палочки от корабликов, Петя прячется за Машу.

– Всё нормально, – говорю детям. – Просто разговариваем.

– А почему мама сердитая? – спрашивает Алёшка.

– Мама не сердитая. Мама… устала.

Ольга встаёт, отряхивает куртку.

– Пойдёмте домой. Холодно стало.

Холоднее не стало, но прогулка закончилась. Солнце ушло за тучи, дети молча собирают мокрые палочки и идут к выходу из парка.

Дорога домой проходит в молчании. Дети идут впереди, мы с Ольгой – сзади. Между нами метр расстояния, но кажется – километры. Утренняя близость улетучилась, как будто её и не было.

Дома дети смотрят мультики, мы готовим ужин. Каждый сам по себе. Ольга нарезает овощи, я жарю мясо. Работаем молча, как чужие люди.

– Лёш, – наконец говорит она, – а что она рассказывала? Про своё счастье?

– Встречается с профессором. Ходят в театры, на выставки.

– Понятно. Интеллигентный роман.

– А что в этом плохого?

– Ничего. Просто… она показывает тебе, какой ты не интеллигентный. Не театрал. Не эстет.

– Она ничего не показывает. Просто живёт.

– Живёт и звонит бывшему мужу. Очень естественно.

– Ольга, ты ревнуешь к женщине, с которой я развёлся два года назад?

– А ты завидуешь женщине, которую бросил ради меня?

Молчу. Попал в точку. Завидую. Марина смогла. Взяла и начала новую жизнь. А я всё пытаюсь реанимировать старую.

– Завидую, – признаюсь. – Она нашла то, что искала.

– А ты не нашёл?

Смотрю на неё. Красивая женщина, мать троих детей. Почти два года назад казалась мне идеалом, спасением, новой жизнью. А сейчас? Сейчас чувствую усталость. От подозрений, от попыток угадать её настроение, от необходимости постоянно доказывать свою любовь.

– Не знаю, – отвечаю честно. – Не знаю, что я нашёл.

Ольга отводит взгляд, продолжает нарезать морковку. Нож стучит по доске ритмично, как метроном.

– Может, ты тоже хочешь начать заново? – спрашивает тихо.

– С кем заново?

– С кем захочешь. С ней, например.

– Ольг, ты что несёшь?

– А что я несу? Она счастлива с новым мужчиной, ты завидуешь её счастью. Может, пора честно признать – мы ошиблись?

– В чём ошиблись?

– В том, что решили – нам друг с другом будет лучше.

Кладу лопатку, подхожу к ней.

– Ольга, утром ты говорила совсем другое. Говорила, что нам хорошо вместе.

– Утром я не знала, что твоя бывшая жена счастлива без тебя.

– И что это меняет?

– То, что ты понял – можно быть счастливым не с нами. А если можно не с нами, значит, можно вообще без нас.

– Это глупо.

– Это честно.

Дети ужинают, болтают о чём-то своём. Мы с Ольгой сидим напротив друг друга, едим молча. Атмосфера такая напряжённая, что её можно резать ножом.

После ужина укладываем детей спать. Читаем им сказки, целуем на ночь, как всегда. Но даже они чувствуют – что-то не так. Алёшка долго не может заснуть, Петя спрашивает, почему мама и папа не смеются.

– Завтра будем смеяться, – обещаю. – Завтра всё будет хорошо.

Хочется верить в свои слова.

Когда дети засыпают, мы с Ольгой сидим на кухне, пьём чай. Молчим. О чём говорить? О том, что звонок Марины разрушил хрупкое равновесие, которое мы пытались построить? О том, что я завидую счастью бывшей жены? О том, что Ольга ревнует к прошлому?

Телефон Ольги вибрирует на столе. Она быстро хватает его, смотрит на экран. Лицо меняется – краснеет, потом бледнеет.

– От кого сообщение? – спрашиваю.

– От подруги.

– От какой подруги?

– От Светланы. Помнишь, я у неё Новый год встречала.

Понимаю – врёт. Но проверить не могу.

– И что пишет подруга?

– Приглашает в гости. На выходных.

– Понятно.

Ольга убирает телефон в карман, но я успеваю заметить – сообщение не от женщины. Слишком короткое, слишком интимное. Такие сообщения пишут мужчины.

– Ольг, покажи сообщение.

– Зачем?

– Хочу посмотреть.

– Не покажу. Это личная переписка.

– С подругой?

– С подругой.

– Тогда что личного в приглашении в гости?

– Лёша, не начинай. Пожалуйста.

– Что не начинать? Проверку телефона? А ты обещала – больше никакой лжи.

– Я не вру!

– Тогда покажи.

– Не покажу, потому что не обязана отчитываться за каждое сообщение!

Встаю из-за стола. В голове всё смешалось. Счастье Марины, зависть, подозрения, усталость от постоянной борьбы.

– Хорошо. Не показывай. Но тогда не говори мне о честности.

– Лёша, при чём здесь честность? Это моя личная переписка!

– С Виктором?

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание.

– Ольга, это сообщение от Виктора?

– Да, – тихо говорит она. – От него.

– И что он пишет?

– Просто… скучает.

– И всё?

– И всё.

– Покажи.

– Не покажу.

– Ольга, ты два часа назад держала меня за руку и говорила, что нам хорошо вместе. А сейчас прячешь сообщения от любовника.

– Он не любовник!

– А кто?

– Просто… знакомый.

– Который зовёт тебя встречаться Новый год?

– Лёша, не устраивай сцену. Дети услышат.

– Пусть услышат! Пусть знают, что их мама врёт!

– Я не вру! Я просто… не всё говорю.

– В чём разница?

– В том, что я никого не предаю! Никуда не ухожу! Остаюсь с тобой!

– Из жалости?

– Из… привязанности.

Привязанность. Красивое слово для обозначения привычки.

– Ольг, а что писал Виктор? Честно скажи.

Она достаёт телефон, смотрит на экран. Долго молчит.

– Он предлагает… уехать. Вместе. С детьми.

– Куда уехать?

– В другой город. Он там работу нашёл. Хорошую работу.

– И ты что ответила?

– Ничего не ответила.

– А что думаешь?

– Думаю… думаю, что устала от этого всего.

– От чего этого?

– От подозрений. От ревности. От необходимости постоянно выбирать между вами.

– Никто не заставляет выбирать. Ты сама создаёшь ситуацию выбора.

– Я не создаю! Ситуация создалась сама!

– Потому что ты изменяешь мне с ним!

– А ты живёшь прошлым! Завидуешь бывшей жене! Не можешь забыть то, что было!

Попал в точку. И больно, потому что правда.

– Может, ты права, – говорю тихо. – Может, нам действительно не по пути.

– Может, и не по пути.

– Тогда зачем мучаемся?

– Из-за детей. Они привыкли к тебе.

– А ты?

– А я… я не знаю, к чему я привыкла.

Сажусь рядом с ней, беру за руку. Она не отдёргивает, но и не отвечает на прикосновение.

– Ольг, скажи честно – ты хочешь уехать с ним?

– Хочу перестать разрываться между вами.

– Это не ответ на вопрос.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

За окном совсем стемнело. Весенний день закончился, принёся не обновление, а разочарование. Утром мы проснулись семьёй, а вечером сидим как чужие люди.

Телефон Ольги вибрирует снова. Она смотрит на экран, читает сообщение. Лицо становится задумчивым.

– Что теперь пишет?

– Говорит, что любит. И что место для работы ждать не будет.

– То есть нужно решать быстро?

– Получается, что так.

– И что решишь?

– Не знаю, Лёша. Честно не знаю.

Встаю из-за стола, иду к окну. На улице тает снег, бегут ручьи. Весна – время обновления. Но иногда обновление означает разрушение старого.

Звонок Марины сегодня показал мне, что можно быть счастливым после развода. Можно найти себя, найти того, кто подходит именно тебе. Можно не цепляться за прошлое, а строить будущее.

А я цепляюсь. За женщину, которая не может выбрать между мной и другим. За семью, которая существует только потому, что мы боимся что-то менять.

– Ольг, – говорю, не оборачиваясь, – а если бы не было детей? Что бы ты выбрала?

– Если бы не было детей, я бы давно ушла, – отвечает честно.

– К нему?

– От тебя. К кому – это уже детали.

Разворачиваюсь, смотрю на неё.

– Почему от меня?

– Потому что с тобой я не чувствую себя женщиной. Чувствую себя… функцией. Хозяйкой дома. Матерью детей. Но не женщиной.

– А с ним чувствуешь?

– С ним чувствую, что я нужна. Не как домработница, а как женщина.

– Я тоже думал, что ты мне нужна как женщина.

– Нет, Лёша. Я тебе нужна как доказательство того, что ты можешь начать заново. Как способ забыть прошлое.

Опять в точку. И опять больно.

Телефон вибрирует третий раз. Ольга даже не смотрит на экран.

– Не будешь отвечать?

– Не буду.

– Почему?

– Потому что не знаю, что ответить.

– А если подумаешь?

– Если подумаю… наверное, отвечу «да».

Садится на стул, прячет лицо в ладони.

– Лёша, я не хотела, чтобы так получилось. Правда не хотела.

– Знаю.

– Я хотела, чтобы мы были счастливы.

– И я хотел.

– Но не получилось.

– Не получилось.

– И что теперь?

– Теперь… наверное, нужно честно признать то, что есть.

– А что есть?

– Есть два человека, которые пытались построить семью, но не смогли. Не потому, что плохие. Просто не подошли друг другу.

Ольга поднимает голову, смотрит на меня. Глаза красные от слёз, которые она старается сдержать.

– Лёш, я уйду к нему. Но не сейчас. Нужно подготовить детей.

– Понятно.

– Ты не злишься?

– Злюсь. Но понимаю.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что пытался. За то, что почти два года был нашим отцом. За то, что не держишь силой.

Обнимаю её. Последний раз обнимаю как женщину, которую любил. Завтра она станет матерью детей, которым нужно объяснить, почему папа Лёша не будет больше с ними жить.

За окном тает снег. В доме ничего не рушится с грохотом – просто решение, которое мы месяцами откладывали, наконец произнесено.

Глава 24

Глава 24

Июльское пекло бьёт по асфальту, воздух дрожит от жары. В больнице духота невыносимая – старые кондиционеры не справляются, а открытые окна не помогают. Пациенты приходят вялые, измученные зноем. Даже алкоголики жалуются на жажду вместо того, чтобы просить рецепт.

Уже четыре месяца живём в каком-то подвешенном состоянии. После весеннего разговора Ольга ведёт себя отстранённо, но не уходит. Говорит – ждёт подходящего момента, чтобы не травмировать детей. А может, просто не решается сделать окончательный шаг.

Виктор звонит ей каждый день. Я знаю по её лицу: когда телефон вибрирует, она краснеет, отворачивается, уходит в другую комнату. Детям объясняет: «Дела по работе». Какие дела, если сегодня у неё нет смены?

Пытаюсь не думать об этом, погружаюсь в работу. Беру дополнительные смены, езжу на вызовы. Дома становлюсь чужим – ем, сплю, ухожу снова. Дети скучают, Алёшка спрашивает: «Папа, почему ты не играешь с нами?» А что ответить? Что их мама готовится уйти к другому мужчине, а я не знаю, как это пережить?

– Алексей Петрович, – окликает Татьяна Петрова, заходя в кабинет с папкой карт. – У вас такой вид… Не заболели?

– Нет, просто жарко.

– Жарко всем, а выглядите только вы, как будто температура под сорок.

Она права. Чувствую себя больным, хотя градусник показывает норму. Болезнь другая – от неопределённости, от ожидания, когда же упадёт топор.

– Татьяна Ивановна, а как вы пережили развод? – спрашиваю внезапно.

Она останавливается, удивлённо смотрит на меня.

– А зачем вам это знать?

– Просто… может, пригодится.

– Пережила честно. Не цеплялась за то, что умерло. Больно было, но отпустила.

– А если бы были дети?

– Дети у нас были. Сын остался с отцом – так лучше было для мальчика.

– И не жалеете?

– О разводе? Ни дня не жалею. О том, что сын далеко – каждый день жалею.

Телефон звонит – спасает от неловкого разговора. Смотрю на экран: Сергей Сергеевич. Брат Марины обычно звонит редко и по делу.

– Сергей, привет.

– Лёха, ты где сейчас?

– В больнице. А что случилось?

– Твою видел. С тем дальнобойщиком. В кафе на трассе сидят, обнимаются.

В животе становится пусто, ладони мгновенно намокают, хотя в кабинете и без того душно.

– Ты уверен, что это она?

– Уверен. Красивая, рыжеватая, с ним уже не первый раз вижу. Лёха, она тебе изменяет. В открытую изменяет.

– Знаю.

– Знаешь? И что, терпишь?

– А что делать?

– Как что? Поговорить с ней! С ним! Разобраться наконец!

– Сергей, это сложно…

– Да что там сложного? Приезжай, они ещё в кафе. Разберись, как мужик должен.

Кладу трубку, сижу в кабинете, смотрю в окно. Солнце печёт нещадно, асфальт плавится. И внутри меня тоже что-то плавится – терпение, надежда, остатки самоуважения.

Татьяна стоит рядом, молчит. Видит, что происходит что-то серьёзное.

– Езжайте, – тихо говорит она. – Я вызову дежурного врача и передам ему ваших пациентов.

– Спасибо.

– И Алексей Петрович… Что бы ни произошло – держитесь достойно. Ради себя.

Сажусь в машину, еду по раскалённой трассе. Кондиционер не работает, ветер из окна горячий, как из духовки. Радио играет какую-то весёлую песню – полная противоположность моему настроению.

Кафе на трассе – обычная забегаловка для дальнобойщиков и путешественников. Парковка забита грузовиками и легковушками. Останавливаюсь в тени, вытираю пот со лба.

И вижу их.

Сидят за столиком под навесом, смеются. Ольга в лёгком летнем платье, волосы собраны в хвост, смотрится молодо, счастливо. Виктор напротив – загорелый, в футболке, рука лежит на её плече. Интимно, по-хозяйски.

Выхожу из машины, иду к ним. Ноги ватные, в голове звенит от жары и ярости. Они не замечают меня – слишком увлечены разговором.

– Здравствуйте, – говорю, подходя к столику.

Ольга вздрагивает, бледнеет. Виктор поворачивается, оценивающе смотрит на меня. Не удивлён – видимо, ждал этой встречи.

– Лёша… – шепчет Ольга. – Откуда ты здесь?

– Видел вас. Сергей рассказал.

– Присаживайся, – спокойно говорит Виктор, кивая на свободный стул. – Поговорим по-мужски.

– Не присяду. Скажи лучше, что ты делаешь с моей женщиной?

– С твоей? – Виктор усмехается. – А она знает, что твоя?

– Она живёт со мной. Воспитывает со мной детей.

– Живёт – не значит принадлежит. Может, просто привыкла к комфорту?

Ольга молчит, смотрит в стол. Щёки красные, руки дрожат.

– Ольга, – обращаюсь к ней, – объясни, что здесь происходит.

– Я… мы просто разговариваем.

– За обедом? В обнимку?

– Лёша, не устраивай сцену. Люди смотрят.

Оглядываюсь. Действительно, посетители кафе поглядывают на нас с любопытством. Но мне уже всё равно.

– Устрою сцену! Потому что надоело молчать!

– А что ты молчал? – встревает Виктор. – Несколько месяцев знал, что она ко мне ездит, и молчал. Теперь что, проснулся?

– Убирайся от моей женщины!

– А если не уберусь?

– Заставлю убраться!

Виктор встаёт. Он крупнее меня, моложе, руки у него рабочие, сильные. Но мне всё равно – внутри клокочет ярость, которую копил месяцами.

– Заставишь? – переспрашивает он. – Интересно, как?

– Не знаю, как! Но заставлю!

– Лёша, успокойся! – Ольга встаёт между нами. – Виктор, не надо!

– Да я и не собираюсь ни с кем драться, – говорит Виктор, но не садится. – Просто удивляюсь. Несколько месяцев смотрел сквозь пальцы, а теперь героя изображаешь.

– Она мне не жена!

– Вот именно. Не жена. И не твоя. Так что претензии неуместны.

– Претензии уместны, потому что она мать моих детей!

– Не твоих. Её детей. Которых ты содержишь, но которые тебе не родные.

Удар ниже пояса. Больно, потому что правда. Алёшка, Петя, Маша – не мои дети. Но я привязался к ним, полюбил их. А теперь этот тип говорит мне, что у меня нет права на них.

– Они мои, потому что я их воспитываю!

– Воспитываешь или содержишь? – усмехается Виктор. – Подработки твои, деньги твои, а дети что? Дети видят тебя по вечерам усталого и злого.

– А ты что видишь? Кроме её тела?

– Вижу женщину, которая устала от твоих подвигов. Которая хочет нормального мужчины рядом, а не вола пахотного.

– Вол пахотный? – Ярость поднимается волной, заливает глаза красной пеленой. – Я для них всё делаю! Дом купил, одеваю, кормлю, лечу!

– Делаешь, делаешь. А любишь?

– Конечно, люблю!

– Как любишь? Как собственность? Как заслуженную награду за подвиги?

– Люблю, как семью!

– А семья – это что? Чек за оплаченные услуги?

– Замолчи!

– Не замолчу! Потому что надоело смотреть, как ты её мучаешь своей «заботой»!

– Я её не мучаю!

– Мучаешь. Каждым своим вздохом мучаешь. Она тебе должна за дом, за деньги, за подарки. И ты это помнишь каждую минуту.

– А ты что ей даёшь? Кроме постели?

– Даю лёгкость. Ощущение, что она женщина, а не домработница с окладом.

– Виктор, хватит! – Ольга пытается его остановить, но он не слушает.

– Хватит молчать! Пусть он знает правду! Ты к ней приходишь как к сотруднику. Поесть, переспать, переночевать. А потом – снова на подвиги. На подработки. На спасение человечества.

– Я работаю для семьи!

– Работаешь от семьи! Потому что дома неуютно! Потому что она тебе не благодарна так, как ты хочешь!

– Неправда!

– Правда! И она устала от этого! Устала чувствовать себя виноватой за каждый рубль, который ты на неё тратишь!

Хочу ударить его. Кулаки сжаты, мышцы напряжены. Но Ольга встаёт между нами, кладёт руку мне на грудь.

– Лёша, не надо. Пожалуйста.

– Скажи ему правду! – кричу на неё. – Скажи, что он врёт!

– Он… он не всё говорит неправду.

– То есть что-то правда?

– Лёша, ты действительно… ты работаешь не для нас. Ты работаешь от нас.

– Это как?

– Ты избегаешь дома. Потому что дома ты чувствуешь, что мы тебе не достаточно благодарны. А в работе ты герой, спаситель.

– Чушь!

– Не чушь. Ты любишь нас не такими, какие мы есть. А такими, какими мы должны быть в ответ на твои жертвы.

Я хочу отмахнуться, но узнаю в её словах собственную привычку: дома ждать благодарности, а на работе – подтверждения, что без меня не справятся.

– А с ним тебе легче?

– С ним я просто женщина. Не должница. Не получательница благотворительности.

– Значит, я для тебя благотворитель?

– Лёша, ты хороший человек. Но ты даёшь не то, что нужно.

– А что нужно?

– Нужно, чтобы меня хотели. Не за что-то, а просто так. Чтобы со мной хотели быть, а не чтобы мне помогали.

– Я хочу с тобой быть!

– Хочешь, чтобы я была благодарна. Это разные вещи.

Виктор слушает молча, не торжествует. Видимо, понимает – для Ольги этот разговор тоже мучителен.

– Оль, так ты идёшь с ним или остаёшься со мной?

– Я… я иду с ним.

– А дети?

– Дети поедут с нами.

– Все?

– Все.

– В том числе Алёшка?

– В том числе Алёшка.

Понимаю – это конец. Не только наших отношений. Конец моей попытки стать отцом, создать семью, начать новую жизнь.

– Когда уедете?

– На следующей неделе, – отвечает Виктор. – У меня работа новая началась.

– Понятно.

Поворачиваюсь, иду к машине. Они не останавливают, не зовут. Ольга плачет, но тихо, чтобы другие посетители не слышали.

Сажусь за руль, завожу двигатель. Руки дрожат от адреналина и бессилия. Хочется вернуться, сказать что-то важное, последнее. Но что сказать? Что они правы? Что я действительно любил не их, а свою роль спасителя?

Еду домой по жаре, радио играет ту же весёлую песню. Абсурд – мир рушится, а музыка звучит, как будто ничего не произошло.

Дома дети играют в саду. Алёшка строит замок из песка, Петя помогает ему, Маша читает книжку в тени. Увидев меня, Алёшка бежит навстречу:

– Папа! Смотри, какой замок!

– Красивый замок, тёзка.

– А где мама?

– Мама… мама скоро придёт.

– А почему у тебя лицо грустное?

– Жарко очень. Устал.

Маша поднимает голову от книги, внимательно смотрит на меня. Она старше остальных, чувствует подтекст.

– Дядя Лёша, а вы с мамой не ругались?

– Нет, Машенька. Не ругались.

– А почему тогда вы оба грустные?

Из горла кота ребёнка не выдернешь. Дети всё видят, всё понимают. Просто не знают, как это назвать.

– Взрослые иногда грустят. Это нормально.

Через час приезжает Ольга. Лицо опухшее от слёз, но она старается выглядеть обычно. Готовит ужин, купает детей, читает им сказки. Будто ничего не произошло.

Когда дети засыпают, мы сидим на кухне. Молчим. Что говорить после того кафе?

– Лёш, – тихо начинает она, – мне очень жаль.

– За что жаль?

– За то, что не получилось. За то, что причиняю боль.

– А можно было не причинять?

– Можно было врать дальше. Но это хуже.

– Для кого хуже?

– Для всех. Для тебя, для меня, для детей.

– Дети-то при чём?

– Дети видят, что между нами нет любви. Только обязательства. Это плохо для них.

– А с Виктором будет любовь?

– Не знаю. Но будет честность.

– В чём честность?

– В том, что мы не будем изображать семью, которой не являемся.

Встаю из-за стола, иду к окну. На дворе всё ещё жарко, хотя солнце садится. Асфальт остывает, но медленно.

– Оль, а что дети скажут, когда узнают?

– Скажу, что папа Лёша не сможет больше с нами жить. Но будет помогать и навещать.

– Буду?

– Будешь, если захочешь.

– А если не захочу?

– Это твой выбор.

Поворачиваюсь к ней.

– Ольг, а ты хоть немного меня любила? Или только пользовалась?

– Любила. По-своему любила. Но это была любовь-благодарность, а не любовь-желание.

– В чём разница?

– В том, что благодарность кончается. А желание должно оставаться.

– У тебя к нему желание?

– К нему есть то, чего не было к тебе. Лёгкость. Ощущение праздника.

– А стабильность?

– А стабильность… может, она не так важна, как кажется.

– Может, и не важна.

Сажусь рядом с ней, беру за руку. Последний раз беру за руку женщину, с которой хотел прожить остаток жизни.

– Ольг, а когда уедете?

– В воскресенье. Виктор снял квартиру в областном центре. Там работы больше.

– А дом?

– Он оформлен на тебя. После ремонта, когда брали кредит, я переоформила дом. Помнишь?

– Помню.

– Оставь себе. Детям сейчас важнее, чтобы мы не спорили из-за стен.

– Хорошо. Дом останется мне.

Целую её в лоб. Прощальный поцелуй. Завтра она начнёт собираться, а я буду делать вид, что это не происходит.

– Лёш, – шепчет она, – ты найдёшь того, кому будешь нужен не как спаситель, а как мужчина.

– Может, найду.

– Найдёшь. Обязательно найдёшь.

– А ты будешь счастлива?

– Не знаю. Но буду честной перед собой.

– Это уже что-то.

За окном совсем стемнело. Жара спадает, становится легче дышать. Но внутри по-прежнему пекло – от ярости, боли и мысли, что больше двух лет жизни прошли впустую.

Или не впустую? Эти два с лишним года с Ольгой научили меня многому: любовь нельзя заработать подвигами, семью нельзя купить деньгами, а дети чувствуют фальшь, даже когда взрослые пытаются её скрыть.

Может, этот урок стоил двух с лишним лет и разбитого сердца.

Воскресенье наступает быстро, как всегда бывает с нежеланными событиями. Виктор приезжает с утра на грузовичке. Ольга собрала вещи заранее – два чемодана и несколько сумок. Удивительно немного для двух с лишним лет совместной жизни.

Дети не понимают, что происходит. Думают – едут в отпуск. Алёшка спрашивает:

– Папа, а ты с нами поедешь?

– Нет, тёзка. Папе нужно работать.

– А когда приедешь к нам?

– Скоро приеду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Вру. Не приеду. Не смогу смотреть на их новую жизнь, где мне нет места.

Виктор ведёт себя корректно. Не торжествует, не злорадствует. Помогает грузить вещи, благодарит за дом, в котором они жили.

– Лёша, – говорит он, подавая руку, – без злобы?

– Без злобы, – отвечаю и жму его руку.

– Ты хороший мужик. Просто мы с Ольгой… по-другому любим.

– Понимаю.

– И детей не забывай. Они к тебе привязались.

– Не забуду.

Вру снова. Забуду, потому что иначе сойду с ума.

Ольга подходит последней. Глаза красные, но сдерживается – при детях не плачет.

– Лёш, спасибо за всё.

– И тебе спасибо.

– За что?

– За то, что показала мои ошибки.

– Какие ошибки?

– То, что любовь нельзя заслужить. Её можно только получить в подарок.

– Или не получить.

– Или не получить.

Обнимаемся коротко, по-дружески. Дети уже сидят в машине, ждут. Алёшка машет мне из окна, Петя прижался к нему, Маша смотрит серьёзно – она понимает, что это не отпуск, а прощание.