Долг выполнен. Я ухожу (СИ)

Текст добавлен: 28 июля 2026, 18:30

Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 20

Запах яблок поднимает меня с постели десятого сентября. В саду ветви гнутся под плодами, картофельная ботва пожелтела – урожай ждать не будет.

– Лёша, поднимайся. Урожай собирать пора.

– Какой урожай?

– Яблоки созрели, груши. И картошку пора копать. Если не соберём – пропадёт всё.

Встаю, подхожу к окну. Действительно – яблони гнутся от плодов, грушевое дерево усыпано золотистыми грушами. В огороде картофельная ботва пожелтела – время копать.

– А дети помогать будут?

– Конечно. Им нравится на свежем воздухе возиться.

Последний месяц с лишним после того разговора мы с Ольгой как будто ходим по минному полю. Каждое слово взвешиваем, каждый жест осторожный. Виктор больше не заезжает, но чувствую: он звонит, они общаются.

Может, совместная работа в огороде поможет восстановить близость? Ведь когда-то с Мариной мы тоже на даче работали вместе, и это было хорошее время.

– Хорошо. Устроим семейный день урожая.

– Правда? – Ольга оживляется. – Ты не убежишь на подработку?

– Не убегу. Сегодня только для семьи.

Она подходит, целует в щёку.

– Спасибо. Давно мы всей семьёй ничего не делали вместе.

– Давно.

Завтракаем, будим детей. Они радуются – день на воздухе, работа в огороде, которая больше похожа на игру.

– А я буду яблоки собирать! – пищит Алёшка.

– И я! – подхватывает Петя.

– А я грушки, – говорит Маша. – Они жёлтенькие, красивые.

– Хорошо. Каждому своё дерево.

Одеваемся, берём корзины, вёдра, лопаты. Выходим в огород всей семьёй. Солнце греет, но не жарко. Воздух пахнет спелыми яблоками и прелыми листьями.

– Дядя Лёша, а мы весь урожай соберём? – спрашивает Петя.

– Постараемся.

– А что с ним потом делать будем?

– Часть съедим свежими, часть на зиму заготовим. Компоты, варенье.

– А можно я помогу варенье варить?

– Конечно можно.

Дети разбегаются по деревьям. Алёшка забирается на низкие ветки яблони, Петя подает ему корзину. Маша аккуратно собирает груши, каждую рассматривает.

– Мам, а эту можно съесть? Она такая красивая!

– Можно, доченька. Только помой.

Ольга работает рядом со мной – мы копаем картошку. Она в старых джинсах и клетчатой рубашке, волосы собраны в хвост. Выглядит молодо, красиво. Как та женщина, в которую я влюбился прошлой весной.

– Лёш, а помнишь, как мы первый раз встретились?

– На автобусной остановке. Ты с детьми стояла, дождь лил.

– А ты остановился, подвёз до дома.

– Подвёз. И влюбился с первого взгляда.

– Правда влюбился?

– Правда. Ты показалась мне… свободной. Лёгкой.

– А сейчас?

– А сейчас… – Не знаю, что сказать. – Сейчас ты мать моих детей.

– Приёмных детей.

– Они стали родными.

Ольга молчит, копает картошку. В корзине уже полно – крупная, чистая, хорошо уродилась в этом году.

– Лёш, а ты счастлив сейчас?

– Думаю, да. А ты?

– Не знаю. Иногда счастлива, иногда… грустно.

– Отчего грустно?

– От того, что время идёт, а жизнь стоит на месте.

– Не стоит. Мы дом построили, детей растим, урожай собираем.

– Это не жизнь, Лёш. Это существование.

– А что такое жизнь?

– Не знаю. Но когда она есть – чувствуешь. А когда нет – тоже чувствуешь.

Её слова отзываются тревогой в груди. Она чувствует отсутствие жизни. А я что чувствую? Усталость, рутину, обязательства. Но это и есть взрослая жизнь, разве нет?

– Мама! Папа! – кричит Маша. – Смотрите, сколько груш!

Подходим к грушевому дереву. Действительно – корзина полная, груши золотистые, сочные.

– Молодец, доченька. Хороший урожай.

– А можно я одну съем?

– Конечно.

Маша откусывает грушу, сок течёт по подбородку. Смеётся, вытирается рукавом.

– Вкусная! Сладкая-сладкая!

– Это потому что созрела на солнце, – объясняю. – Не в магазине покупная.

– А в магазине невкусные?

– Не такие вкусные. Свои всегда лучше.

Алёшка слезает с яблони, показывает своё яблоко.

– Дядя Лёш, а это моё яблоко?

– Твоё, тёзка.

– А можно я его маме подарю?

– Конечно можно.

Он бежит к Ольге, протягивает яблоко.

– Мам, это тебе! Самое красивое!

– Спасибо, сынок. – Ольга целует его в лоб. – Ты у меня самый добрый.

– А папа добрый?

– И папа добрый.

– А мы хорошая семья?

– Хорошая, малыш.

Работаем до обеда, собираем весь урожай. Корзины полные яблок и груш, мешки картошки. Дети устали, но довольные.

– Папа, а теперь что делать будем? – спрашивает Петя.

– Обедать. На свежем воздухе.

– На траве?

– На траве. Пикник устроим.

Ольга приносит из дома покрывало, бутерброды, термос с чаем. Располагаемся под яблоней в тени. Дети едят с аппетитом – воздух и работа разыгрывают голод.

– Как хорошо! – говорит Маша. – Правда, мам?

– Правда, доченька.

– А давайте каждую субботу так делать!

– Какую субботу урожай собирать? – смеётся Ольга.

– Ну… что-нибудь вместе. Чтобы папа не на работу убегал, а с нами был.

– А ты хочешь, чтобы папа чаще дома был? – спрашиваю.

– Конечно хочу! – хором отвечают дети.

– Тогда будет меньше денег.

– Ну и что? – пожимает плечами Петя. – Зато весело будет.

– А вам весело со мной?

– Очень весело! – кричит Алёшка. – Ты самый лучший папа!

Смотрю на Ольгу. Она улыбается, но в глазах грусть.

– А тебе весело? – спрашиваю её.

– Да. Сегодня весело.

– А вообще?

– А вообще… не всегда.

После обеда дети играют в саду, а мы с Ольгой относим урожай в сарай. Там прохладно, пахнет сеном и старым деревом. Раскладываем яблоки на полках, складываем картошку в ящики.

– На зиму хватит, – говорю.

– Хватит. Хороший урожай в этом году.

– Как и положено. Земля отдаёт то, что в неё вложил.

– А люди отдают?

– Какие люди?

– Любые. Мужья жёнам, жёны мужьям.

– Должны отдавать.

– А если не хотят?

– Тогда не семья, а сделка.

Ольга подходит ближе, смотрит в глаза.

– Лёш, а что у нас? Семья или сделка?

– Не знаю. А как ты думаешь?

– Думаю… что хочу семью. Настоящую.

– А что для этого нужно?

– Чтобы мы друг друга хотели. Не терпели, не привыкли. Хотели.

– А мы не хотим?

– Не знаю. Давно не проверяли.

Она подходит совсем близко, кладёт руки мне на плечи. Пахнет от неё солнцем, яблоками, собственным запахом. Женщина, которую я когда-то страстно желал.

– Проверим? – шепчет.

Целую её. Ольга отвечает на секунду и напрягается; ладони остаются на моих плечах, будто удерживают расстояние.

– Лёш… – Отстраняется. – А ты меня ещё хочешь?

– Хочу.

– Правда?

– Правда.

Но и я проверяю себя. Хочу ли я её или просто привык? Любовь это или обязательство?

Она начинает расстёгивать рубашку. Медленно, глядя мне в глаза. Проверяет мою реакцию.

– Здесь? – спрашиваю.

– Здесь. Как в первый раз.

Помню тот первый раз – в этом же сарае, на сене. Она была другой – дикой, страстной. И я был другим – голодным до неё.

А сейчас? Сейчас мы как актёры, играющие роли самих себя из прошлого.

Но всё равно обнимаю её, целую шею, плечи. Она отвечает, но чувствую – мы оба проверяем, есть ли ещё искра между нами.

Опускаемся на сено. Она под мной, глаза закрыты, дышит часто. Красивая женщина, мать моих детей. Почему же чувствую, что мы оба играем роли?

– Лёш, – шепчет она, – скажи, что любишь.

– Люблю.

– Скажи, что не отпустишь.

– Не отпущу.

– Скажи, что мы будем счастливы.

– Будем.

Говорю всё, что она хочет слышать. А сам думаю – а правда ли всё это? Или мы просто цепляемся за прошлое?

Близость происходит отчаянно, голодно. Будто мы пытаемся вернуть что-то утраченное. Но чем сильнее стараемся, тем дальше это от нас.

После лежим на сене, обнявшись. Она прижимается ко мне, но чувствую – думает о чём-то своём.

– О чём думаешь? – спрашиваю.

– Да так… ни о чём.

– Ольг, что с нами происходит?

– Не знаю. Честно не знаю.

– А что делать будем?

– Не знаю и этого.

Встаём, одеваемся молча. После этих слов между нами уже нельзя сделать вид, что разговор был случайным. Но что именно – понять не могу.

– Идём к детям, – говорит она. – А то заждались.

Выходим из сарая. Дети играют в саду, смеются. Алёшка строит домик из веток, Петя и Маша играют в мяч.

– Папа! – кричит Алёшка. – Смотри, какой дом!

– Красивый дом.

– А мы в нём жить будем?

– Это игрушечный дом, тёзка.

– А настоящий дом где?

– Настоящий вон там. – Показываю на наш дом.

– А мы в нём всегда жить будем?

– Всегда.

– А мама тоже?

– И мама тоже.

Но говорю без уверенности. Что-то подсказывает – не всегда. И не все.

Вечером, когда дети легли спать, сижу на крыльце, курю. Звёзды яркие, воздух прохладный. Осенняя ночь, красивая и грустная.

Ольга выходит из дома, садится рядом.

– Хороший день был, – говорит.

– Хороший. Как в старые времена.

– А старые времена были лучше?

– Не знаю. Другие.

– А сегодня… в сарае… что это было?

– Не знаю, Ольг. А как ты думаешь?

– Думаю, мы прощались.

– С чем прощались?

– С тем, что было раньше.

– А что будет дальше?

– Не знаю.

Телефон звонит. Смотрю на экран – незнакомый номер.

– Алло?

– Алексей? – Грубый мужской голос. – Это Сергей.

Сергей – брат Марины. Мы не общались с тех пор, как я ушёл из семьи.

– Здравствуй, Сергей.

– Не здоровайся. Слушай, что скажу.

– Слушаю.

– Видел я твою новую… как её… Ольгу. С дальнобойщиком одним видел. В кафе обнимались, целовались. Думал – не моё дело. Но потом решил – скажу. Мужик должен знать правду.

Мир вокруг замирает. Ольга с Виктором в кафе. Обнимались, целовались.

– Сергей, ты уверен?

– На сто процентов уверен. Собственными глазами видел. Вчера было, днём. В «Дорожном» кафе, на трассе.

– Понятно.

– Алексей, я не желаю тебе зла. Но считаю – должен знать. Как с Мариной было, так и тут. Одна и та же песня.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что женщины у тебя одинаковые. Сначала любят, потом устают, потом ищут других. А ты всё работаешь и работаешь, думаешь – заслужишь верность.

– Сергей…

– Не заслужишь, брат. Верность либо есть, либо её нет. А твоя Ольга – такая же, как моя сестра была. Хочет лёгкой жизни.

– Хорошо, Сергей. Спасибо, что сказал.

– Ну и что теперь делать будешь?

– Не знаю.

– А я знаю. Приеду завтра, поговорим. Мужик с мужиком. Надоело смотреть, как тебя дурачат.

– Не надо приезжать.

– Надо. Время правду сказать этой… как её. Ольге. Пусть знает – не всех мужиков можно вокруг пальца обводить.

Кладёт трубку. А я сижу с телефоном в руках и чувствую, как рушится всё, что пытался построить.

Ольга ждёт ответа.

– Кто звонил?

– Сергей. Брат Марины.

– И что хотел?

– Сообщить новости.

– Какие новости?

Смотрю на неё – красивое лицо, знакомые черты. Женщина, ради которой я разрушил семью, бросил дочь, начал новую жизнь.

– Новости о том, что тебя видели с Виктором в кафе. Вчера днём.

Ольга бледнеет, отводит взгляд.

– Лёш, это не то, что ты думаешь…

– А что это?

– Мы просто… разговаривали.

– Обнимались и целовались тоже просто разговаривали?

– Лёш…

– Отвечай честно. Ты изменяешь мне с Виктором?

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание.

– Отвечай!

– Да, – тихо говорит она. – Да, изменяю.

Встаю, хожу по крыльцу. В груди пустота, в голове туман.

– Сколько это длится?

– Месяц. С начала августа, когда он стал приезжать чаще.

– И что это значит?

– Не знаю, Лёш. Честно не знаю.

– Ты его любишь?

– Не знаю.

– А меня?

– Тоже не знаю.

– А детей ты любишь?

– Детей люблю.

– Но недостаточно, чтобы сохранить семью.

– Лёш, я не хотела так. Просто… получилось.

– Получилось. – Смеюсь горько. – У меня тоже когда-то получилось. С тобой.

– И что теперь?

– А теперь ты понимаешь Марину. Как ей было больно.

– Понимаю.

– И всё равно не можешь остановиться?

– Не могу.

Сажусь обратно на скамейку. Ольга плачет тихо, не всхлипывая.

– Лёш, прости меня.

– За что прости? За то, что повторяешь мою историю?

– За то, что причиняю боль.

– А что дальше будет?

– Не знаю.

– А Виктор что говорит?

– Говорит… что увезёт нас с детьми. В город. Квартиру снимет.

– И ты согласна?

– Не знаю. Может быть.

Встаю, иду в дом. Ольга остаётся на крыльце плакать. А я ложусь в постель и думаю о том, что урожай мы собрали сегодня не только в огороде.

За день мы вынесли из земли картошку, из сада – яблоки, а из разговора – правду, которую оба откладывали.

Глава 21

Тридцать первого декабря дом просыпается непривычно тихим. Ольга с детьми украшает ёлку, а снег за окнами медленно засыпает двор.

– С добрым утром, – целую её в щёку.

– Утром. – Отвечает сухо, не оборачиваясь.

Почти четыре месяца мы живём как соседи. Вежливо, отстранённо. Дети ни о чём не подозревают, но чувствуют напряжение.

– Папа! – Алёшка бежит ко мне с золотистым шариком. – Смотри, какой красивый!

– Красивый, тёзка. Повесим на самое видное место.

– А сегодня Дед Мороз придёт?

– Конечно придёт. Ты же хорошо себя ведёшь.

– А мама с папой хорошо себя ведут?

Вопрос ребёнка застаёт врасплох. Дети всё чувствуют, даже если не понимают.

– Взрослые по-разному себя ведут, сынок.

– А вы с мамой дружите?

– Дружим, – говорю, но слова звучат фальшиво даже для меня.

Помогаю детям развешивать игрушки и стараюсь не смотреть на Ольгу дольше необходимого. Семейный праздник получается убедительным только издалека.

– Лёш, – говорит Ольга, вешая на ёлку звезду, – может, всё-таки встретим Новый год дома? Тихо, семейно?

– А разве мы не дома встречаем?

– Дома. Только… не знаю. Чувствую, что тебя что-то тяготит.

Смотрю на неё внимательно. Почти четыре месяца назад она призналась в измене, а теперь переживает за моё настроение?

– Меня ничего не тяготит.

– Лёша, давай не будем врать друг другу. У нас и так достаточно недосказанности.

– А что ты хочешь услышать?

– Правду. О том, что ты чувствуешь.

– Чувствую усталость. От всего.

– От меня тоже?

– И от тебя тоже.

Она молчит, продолжает развешивать игрушки. Дети играют в соседней комнате, не слышат нашего разговора.

– Лёш, а что если мы попробуем начать заново? С чистого листа?

– А что будет с Виктором?

– Забудем про Виктора. Как про ошибку.

– Так просто?

– А как ещё? Сложно не получается.

Хочется поверить, что начать заново действительно можно. Мешает одно: прошлое никуда не делось и уже изменило нас обоих.

– Ольга, я подумаю об этом.

– Хорошо. Думай.

Вечером звонит телефон. Иван Зайцев – давно не слышал его голос.

– Алексей Петрович, не побеспокоил?

– Нет, что вы. Как дела?

– Да так… живу потихоньку. А можно к вам заехать? Поговорить хочется.

– Конечно. Адрес помните?

– Помню. Часа через два буду.

Ольга смотрит вопросительно.

– Кто звонил?

– Иван Зайцев. Мой пациент. Заедет на огонёк.

– Сегодня, перед Новым годом?

– Ему некуда идти. Жена ушла, дети не общаются.

– Понятно. Тогда я детей уложу пораньше.

Убираемся, готовим стол. Ольга печёт пирог, я покупаю вино. Играем роль гостеприимных хозяев.

В семь вечера приезжает Иван. Выглядит лучше, чем обычно – трезвый, причёсанный, в чистой одежде.

– С наступающим! – Вручает бутылку шампанского.

– И вас с наступающим. Проходите, располагайтесь.

Садимся в гостиной у камина. Ольга подаёт чай, пирог, быстро исчезает – чувствует, что разговор будет мужской.

Я спрашиваю, как он держится. Иван отвечает, что не пьёт полтора месяца, но трезвость не сделала пустой дом менее пустым.

– Знаете, что тяжелее одиночества, доктор? Жить в полном доме и понимать, что все рядом уже чужие. Крик хотя бы честный. Хуже, когда люди молчат, пока кто-нибудь не уйдёт.

Он говорит без прежней пьяной философии, спокойно, и от этого слова цепляют сильнее.

– Вы сейчас выбираете не между счастьем и несчастьем, – продолжает Иван. – Выбираете, какую правду сможете выдержать. Остаться в удобной лжи или выйти одному.

– А вы что выбрали бы?

– За меня уже выбрали. Но мороз оказался честнее дома, где все притворялись.

Мы говорим до половины десятого. Иван уезжает задолго до полуночи, оставляя меня с тяжёлыми мыслями.

Возвращаюсь в дом. Ольга ждёт с глинтвейном – красивый, ароматный, с корицей и апельсином.

– Как прошёл разговор?

– Хорошо. Мудрый человек, этот Иван.

– О чём говорили?

– О жизни. О том, какой холод по силам.

– Понятно.

Пьём глинтвейн у камина. Тепло, уютно, дети спят. Можно представить, что мы счастливая семья.

– Лёш, а ты думал о том, что я предложила? О новом начале?

– Думал.

– И к какому выводу пришёл?

– К тому, что не знаю, возможно ли это.

– Почему не возможно?

– Потому что доверие разрушено.

– А можно восстановить?

– Не знаю. Времени много нужно.

– А я готова ждать.

– А Виктор готов ждать?

Ольга замирает с чашкой в руках.

– Я же сказала – забудем про Виктора.

– Легко сказать.

– Лёш, давай хотя бы попробуем. Ради детей.

– Хорошо. Попробуем.

Целую её в лоб. Она улыбается, прижимается ко мне. Пахнет глинтвейном и надеждой на новое начало.

– Лёш, а можно я скажу одну вещь?

– Говори.

– Я люблю тебя. Правда люблю. Просто… запуталась в последнее время.

– Понимаю.

– А ты меня любишь?

– Люблю.

– Правда?

– Правда.

Говорю это, но сам не уверен. Любовь или привычка? Желание спасти семью или страх одиночества?

– Лёш, пойду к подруге. Договорились встретить Новый год вместе, по старой традиции.

– К какой подруге?

– К Светлане. Мы ещё со школы дружим. Каждый Новый год вместе встречаем, загадываем желания.

– А дети?

– Дети спят. А ты дома будешь.

– А во сколько вернёшься?

– Да рано. Часам к двум максимум.

Она собирается, надевает лучшее платье, духи. Выглядит красиво, нарядно.

– Лёш, не скучай без меня.

– Не буду.

– И не думай плохого. Это правда подруга.

– Верю.

Но не верю. Какая подруга в такую ночь? И зачем так наряжаться для женской компании?

Ольга уезжает, а я остаюсь дома с детьми. Смотрю новогодние программы, думаю о разговоре с Иваном. О том, что предательство холодит как зимняя ночь.

В два часа ночи слышу звук машины во дворе. Ольга возвращается. Встречаю её в прихожей.

– Как дела у подруги?

– Хорошо. Весело посидели.

Но от неё пахнет не женскими духами. Пахнет морозом и чужим табаком. Мужским табаком.

– А что за табак?

– Какой табак?

– От тебя пахнет сигаретами. А ты не куришь.

– Подруга курила. Ветер был, дым на одежду попал.

– Понятно.

Ольга снимает шубу, вешает в шкаф. Движения нервные, взгляд бегающий.

– Лёш, извини, что поздно. Подруга задержала – прости.

– Ничего. Главное, что вернулась.

– Конечно вернулась. Куда я денусь?

Идём в спальню. Она быстро переодевается, ложится в постель. Отворачивается к стене, притворяется, что засыпает.

А я лежу и думаю о словах Ивана: «Предательство начинается незаметно».

От неё пахнет морозом и чужим табаком. Губы припухшие, волосы растрёпаны не от ветра – от чужих рук.

Какая подруга? Какая Светлана?

Глава 22

Первое январское утро начинается с новой машинки Алёшки, Петиной настольной игры и запаха яичницы. Только мы с Ольгой ведём себя так, будто ночью ничего не произошло.

– Доброе утро, – говорю сухо.

– С Новым годом, – отвечает она, не поворачиваясь.

– И тебя с Новым.

Наливаю кофе, сажусь за стол. Дети вбегают на кухню, весёлые, в пижамах. Алёшка тащит новую машинку, показывает, как крутятся колёса.

– Папа, смотри! Дед Мороз принёс!

– Красивая машинка, тёзка.

– А тебе Дед Мороз что-то принёс?

– Мне принёс хорошее настроение.

Вру. Настроение паршивое, в голове туман, в душе тревога. Всю ночь ворочался, думал о том, где она была, с кем встречала Новый год.

Ольга подаёт яичницу, садится напротив. Ест молча, иногда поглядывает на меня украдкой. Чувствует – что-то не так.

– Лёш, ты какой-то мрачный с утра.

Я ссылаюсь на головную боль. Ольга несколько раз поглядывает на меня поверх чашки и сама заводит разговор о том, что вернулась поздно.

Когда дети убегают в гостиную, я спрашиваю, где живёт её Светлана. Ольга без запинки называет улицу, частный дом и фамилию после развода. Деталей слишком много для случайного ответа и слишком мало, чтобы я поверил.

– От тебя пахло табаком, – говорю. – Подруга курит?

– Курит. После развода нервы ни к чёрту.

Она отвечает быстро, но взгляд уже не выдерживает моего.

– Это был «Парламент». Виктор курит именно их. Я видел пачку, когда он чинил машину у нас во дворе.

Ольга бледнеет. Несколько секунд на кухне слышно только, как в гостиной Алёшка гоняет машинку по полу.

– Где ты была ночью?

– У Виктора, – говорит она наконец. – Встречала Новый год у него.

Я знал и чувствовал это ещё ночью, но услышать признание всё равно больно.

– И что там делала?

– Встречала Новый год.

– А обо мне думала? О детях?

– Думала. Всё время думала.

– И всё равно не вернулась домой?

– Не смогла. Он… он меня не отпускал.

– Не отпускал или ты сама не хотела?

– И то, и другое.

– Понятно.

Сажусь за стол, держусь за голову. Больно. Очень больно. Как удар ножом в спину.

– Лёша, прости меня…

– За что прости? За то, что изменяешь мне уже пятый месяц?

– За то, что причиняю боль.

– А почему причиняешь? Что я такого сделал?

Ольга садится напротив, смотрит в глаза.

– Ты ничего плохого не сделал. Просто… ты скучный.

– Скучный?

– Да. Работаешь постоянно, дома молчишь, никаких эмоций. Как робот какой-то.

– А он интересный?

– Очень интересный. Весёлый, заботливый. С ним я чувствую себя женщиной.

– А со мной не чувствуешь?

– Со скукой чувствую. С обязательством.

– Но я же работаю для вас! Детей кормлю, дом содержу!

– Кормишь, содержишь. А где любовь? Где страсть? Где желание?

– А где твоя верность? Где благодарность?

– А за что благодарность? За то, что ты как вол пашешь, а потом требуешь любви в ответ?

– Я не требую! Я заслуживаю!

– Любовь не заслуживают, Лёша! Её дарят или не дарят!

Встаю резко, стул падает.

– Значит, ты мне ничего не должна? За почти два года жизни вместе, за заботу о детях?

– Не должна! Я не просила тебя нас спасать!

– Но приняла спасение! И дом приняла, и деньги, и подарки!

– Приняла, потому что ты сам предлагал! А теперь счета предъявляешь?

– Предъявляю! Потому что ты берёшь, не давая ничего взамен!

– Не даю? – Ольга вскакивает, лицо красное от ярости. – А кто тебе детей родил? Кто дом ведёт? Кто постель согревает?

– Чужих детей! А постель согреваешь не только мне!

– А может, потому что ты – как вол! Работаешь, работаешь, а про женщину забыл!

– Работаю, чтобы вам лучше жилось!

– А мне не лучше! Мне хуже! Потому что живу с человеком без огня!

– Без огня? А что это за огонь – измена?

– Это огонь жизни! Того, что ты потерял в работе!

Хватаю её за плечи, трясу.

– Значит, я во всём виноват? Я плохой, скучный, без огня?

– Не плохой! Но мёртвый! Как труп ходячий!

– А он живой?

– Очень живой!

– Тогда живи с ним!

– Может, и буду!

– Бросай детей и живи!

– Не брошу детей! Они не виноваты!

– А я виноват?

– Виноват в том, что убил в себе мужчину!

Отпускаю её, отхожу к окну. За стеклом серое январское утро, тает снег. Как тают мои иллюзии о семье, о любви, о верности.

– Ольга, а что ты хочешь от меня?

– Хочу, чтобы ты был мужчиной, а не кошельком на ножках.

– А что для этого нужно?

– Не знаю. Может быть… чувствовать. Желать. Ревновать, в конце концов.

– Я ревную.

– Молча ревнуешь. А нужно – ярко.

– А ты хочешь, чтобы я ревновал?

– Хочу, чтобы ты меня хотел. По-настоящему хотел.

Оборачиваюсь к ней. Стоит у стола, растрёпанная, красная от ссоры. Красивая женщина, мать троих детей. И я её действительно хочу. Несмотря на измену, несмотря на боль.

– Хочу, – говорю хрипло.

– Правда?

– Правда.

– Тогда покажи.

Подхожу к ней, беру за руку.

– Дети дома.

– Дети играют. Не услышат.

Ведёт меня в спальню, закрывает дверь на ключ. Поворачивается ко мне, смотрит в глаза.

– Хочешь меня?

– Хочу.

– Несмотря ни на что?

– Несмотря ни на что.

– Тогда возьми.

Близость происходит яростно, отчаянно. Мы не любим друг друга – мы воюем. Каждое движение – это обвинение, каждый поцелуй – это претензия. Я хочу наказать её за измену, она хочет доказать, что я её желаю.

Тела сплетаются в гневе, в страсти, в отчаянии. Это не нежность – это схватка. Борьба за право быть первым в её жизни.

– Лёша… – шепчет она. – Вот видишь… ты можешь быть мужчиной…

– Могу.

– Тогда будь всегда.

– Буду.

– А Виктора забудешь?

– Забуду.

Врём друг другу и себе. Знаем, что завтра всё вернётся на круги своя. Но сейчас важно только это – огонь, который мы разожгли из обид и претензий.

После лежим, обнявшись. Дышим тяжело, приходим в себя. Между нами хрупкое перемирие, которое может разрушиться от любого неосторожного слова.

– Ольг, – тихо говорю, – а что с нами будет дальше?

– Не знаю.

– А что ты чувствуешь сейчас?

– Усталость. И вину.

– А любовь?

– И любовь тоже. Странную, болезненную любовь.

– К кому? Ко мне или к нему?

– К тебе. Он – это… другое. Увлечение.

– А увлечение пройдёт?

– Должно пройти.

– А если не пройдёт?

– Тогда… тогда посмотрим.

Встаём, одеваемся молча. Что-то важное только что произошло между нами. Но что именно – понять трудно. Примирение или последняя схватка перед расставанием?

– Лёш, – говорит Ольга, застёгивая халат, – давай попробуем жить по-другому.

– Как по-другому?

– Честнее. Открытее. Без этих вечных недосказанностей.

– А что значит честнее? Ты будешь рассказывать мне о встречах с Виктором?

– Не будет встреч с Виктором.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– А если всё-таки будут?

– Тогда скажу честно. Без вранья про подруг.

– Хорошо. Договорились.

Выходим из спальни. Дети играют в гостиной, не подозревают о буре, которая только что прошла между родителями. Алёшка подбегает, обнимает меня за ноги.

– Папа, а почему дядя дверь закрывал?

– Дядя отдыхал.

– А почему мама плакала?

– Не плакала мама. Показалось тебе.

– Но я слышал…

– Алёшка, иди играй. Взрослые иногда говорят громко.

– А вы не ругались?

– Нет, сынок. Просто разговаривали.

Дети всё слышат, всё понимают. Даже если не могут объяснить.

Остаток дня проходит в натянутом спокойствии. Мы с Ольгой вежливы друг с другом, внимательны к детям. Играем роль нормальной семьи, которая встретила Новый год и строит планы на будущее.

Но внутри у меня всё холодно. Понимаю – сегодняшняя ссора и примирение ничего не изменили. Мы всё те же чужие люди, которые живут под одной крышей по привычке.

Вечером, когда дети легли спать, сижу на кухне с чаем. Ольга моет посуду, напевает что-то тихонько. Вроде бы идиллия – муж и жена после трудного дня.

Телефон мигает – пришло сообщение. Смотрю – от Кати.

«Пап, с Новым годом! Извини, что поздно пишу. Была в гостях у мамы. Кстати, у неё, кажется, роман. Видела её на рынке с каким-то мужчиной. Красивый, интеллигентный. Мама светилась от счастья. А как у тебя дела? Что у тебя там творится?»

Читаю сообщение несколько раз. У Марины роман. Она счастлива с другим мужчиной. А я тут пытаюсь склеить отношения с женщиной, которая изменяет мне с дальнобойщиком.

Ольга подходит, смотрит через плечо.

– От кого сообщение?

– От Кати. Поздравляет с Новым годом.

– И что пишет?

– Что у Марины роман. Счастлива, говорит.

– Понятно. А ты что чувствуешь?

– Не знаю. Странно как-то.

– Ревнуешь?

– Не ревную. Но… завидую, наверное.

– Чему завидуешь?

– Тому, что она счастлива. По-настоящему счастлива.

– А мы не счастливы?

– А как ты думаешь?

Ольга садится рядом, берёт мою руку.

– Лёш, мы можем быть счастливы. Если захотим.

– А мы хотим?

– Я хочу.

– Правда?

– Правда. Сегодня поняла – ты мне нужен. Не Виктор, а ты.

– Откуда такая уверенность?

– От того, что с тобой я чувствую себя защищённой. А с ним – только возбуждённой.

– А что важнее?

– Для семьи важнее защищённость. А для женщины – возбуждение.

– И что выбираешь?

– Пытаюсь найти и то, и другое в одном человеке.

– В каком?

– В тебе.

Целую её руку. Тёплая, знакомая рука. Рука женщины, которая родила моих детей. Приёмных детей, но всё равно моих.

– Ольг, ты ещё хочешь, чтобы у нас получилось?

– Хочу верить.

– А достаточно ли желания?

– Не знаю. Но попробовать стоит.

Смотрю на экран телефона – сообщение от Кати всё ещё горит. «Что у тебя там творится?»

А что у меня творится? Я пытаюсь спасти семью, которой, возможно, никогда не было. Борюсь за женщину, которая любит другого. Играю роль отца для детей, которые не мои.

И при этом моя настоящая дочь где-то далеко, а бывшая жена счастлива с новым мужчиной.

– Лёш, о чём думаешь? – спрашивает Ольга.

– О том, что жизнь странная штука.

– В каком смысле?

– В том, что мы теряем то, что имеем, и гонимся за тем, чего не можем получить.

– А что мы потеряли?

– Я потерял Марину и Катю. А теперь пытаюсь не потерять тебя и детей.

– А получается?

– Пока не знаю.

За окном тает снег – январская оттепель. Капает с крыш, журчит в водостоках. Зима отступает, весна где-то рядом. Время перемен.

– Лёш, – тихо говорит Ольга, – а что если мы действительно попробуем начать заново? С чистого листа?

– А Виктор?