Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Глава 3

В два часа ночи я всё ещё не сплю.

Гостевая кровать короткая, пружина упирается в бок. За стеной тихо. Не знаю, спит Марина или лежит так же, как я, и перебирает вчерашние слова.

Телефон вибрирует на тумбочке.

– Алексей Петрович? – шёпотом говорит дежурная Лариса. – Горбунова привезли. Давление низкое, рвота, сознание спутанное. В областную отказывается, требует вас.

– Ставьте физраствор, снимите кардиограмму. Я еду.

Одеваюсь в темноте. В прихожей включается свет – Марина стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

– Опять?

– Тяжёлый пациент.

– У тебя все тяжёлые, когда нужно уйти из дома.

– Не начинай.

– Я и не начинала. Это ты начал.

Она уходит, прежде чем я нахожу ответ.

Майская ночь тёплая, пахнет черёмухой. Посёлок спит, окна тёмные. По радио тихо играет старая песня, и я выключаю звук: сегодня любое чужое чувство раздражает.

В приёмном покое Лариса встречает меня с готовой кардиограммой.

– Стабилизировался немного. Пил, похоже, дней пять.

Николай Васильевич Горбунов лежит под капельницей, худой, небритый. Ему шестьдесят, выглядит старше. До пенсии преподавал историю, после смерти жены начал пить так, будто хотел стереть не только память, но и самого себя.

– Здравствуйте, Николай Васильевич.

Он приоткрывает глаза.

– Аустерлиц проиграли, доктор.

– Сейчас май. Аустерлиц был в декабре.

– Время – условность. – Он морщится. – У меня Тоня три года назад умерла, а я вчера с ней разговаривал.

Проверяю пульс, живот, реакцию зрачков. Ничего нового: организм снова платит за несколько дней отчаяния.

– В этот раз зачем пили?

– А повод нужен?

– Желательно. Тогда хотя бы понятно, что лечить кроме печени.

Он усмехается и тут же кашляет.

– Сорок лет рядом была. Утром чай ставила, ворчала, что носки бросаю. Я думал: вот выйдем на пенсию, поедем по России. А она не дождалась. Теперь просыпаюсь – и вроде свободен. Никто не ворчит, куда хочу, туда и иду. Только идти некуда.

Я поправляю скорость капельницы.

– Свобода вам не понравилась?

– Это не свобода, доктор. Это когда тебя никто не ждёт.

Слова попадают слишком точно.

– У вас дочь есть.

– В Воронеже. Звонит. Зовёт к себе. А я не хочу обузой быть.

– Зато хотите быть пациентом.

– Пациентом проще. Пациента лечат по инструкции.

– А человека?

– Человека не всегда можно.

Он закрывает глаза. Я смотрю на капли в прозрачной трубке и думаю, что сам ночью приехал сюда по той же причине. Здесь есть инструкция: давление, раствор, анализы, наблюдение. В доме инструкции закончились.

– До утра останетесь под наблюдением, – говорю. – Потом решим насчёт нарколога.

– Не надо меня решать. Лучше себя решите.

– Что вы имеете в виду?

– Посёлок маленький. Говорят, вы из дома уходить собрались.

– Посёлок слишком много говорит.

– А вы слишком мало. От этого тоже болеют.

– Спите, Николай Васильевич.

– Видите? – Он криво улыбается. – Сразу командовать. А ответить страшно.

Я выхожу, не продолжая разговор.

В коридоре приходится задержаться: у пожилой женщины из соседней палаты начинается приступ удушья. Молодой дежурный врач растерянно листает назначения, хотя причина видна сразу – отёк нарастает после нового антибиотика.

– Адреналин готовьте, – говорю Ларисе. – Кислород. Давление каждые две минуты.

Дальше тело работает раньше мыслей. Команды, дозировки, контроль дыхания. Через несколько минут женщина снова может говорить, ругается, что мы разрезали рукав её любимой кофты. Это хороший признак.

– Алексей Петрович, я бы сам справился, – тихо говорит молодой врач, когда её переводят под наблюдение.

– Возможно. Но при анафилаксии «возможно» слишком дорого стоит.

– Я не сразу понял.

– Поэтому запомните. Ошибка не в том, что не поняли мгновенно. Ошибка была бы сделать вид, что поняли, и не позвать.

Он кивает. В его лице вижу себя двадцатипятилетнего: такое же желание доказать, что можешь один. С возрастом оно не исчезло, просто стало лучше маскироваться.

Лариса приносит новую карту.

– Вы дома вообще бываете?

– Бываю.

– Сегодня праздник у дочери, а вы снова здесь.

– Меня вызвали.

– Вызвали к Горбунову. С соседней пациенткой дежурный справился бы, если бы вы дали ему шанс.

– Только что не справился.

– Потому что вы вошли и сразу всё взяли на себя.

Я хочу возразить, но молодой врач всё ещё стоит у дверей и слышит. Лариса, заметив это, забирает карту и уходит.

Возвращаюсь к Николаю Васильевичу. Он уже дремлет, дыхание ровное. У его кровати нет никого, кроме пластиковой бутылки воды и куртки на стуле. Через несколько часов дочь, наверное, позвонит из Воронежа. Он решит, брать трубку или нет. Ни одна капельница этого решения не заменит.

В ординаторской Лариса наливает мне чай.

– Домой поедете?

– Скоро. Подожду результаты.

– У вас всё нормально, Алексей Петрович?

– Нормально.

Она не верит, но вопросов не задаёт. За это я ей благодарен.

К половине четвёртого давление у Горбунова выравнивается. Пишу назначения, предупреждаю дежурного врача и выхожу на улицу.

У входа курит водитель скорой. Увидев меня, прячет сигарету за спину, хотя ему давно за сорок.

– Алексей Петрович, всё нормально?

– У пациента – да.

– А вы чего мрачный?

– Ночь.

Он кивает, будто это объясняет всё. В посёлке привыкли считать меня человеком без личной жизни: доктор появляется, когда его зовут, и исчезает после того, как становится легче. Никто не думает, куда он возвращается.

Я сажусь в машину, но вместо дома еду по кругу мимо школы. В окнах актового зала темно. Через несколько недель здесь будет выпускной Кати. Потом она уедет. На школьном заборе висят плакаты о последнем звонке, дождём размыло слово «вперёд».

Останавливаюсь у магазина. На двери объявление: «Открываемся в восемь». Вчера здесь смеялась Ольга, и Марина заметила мой взгляд раньше меня самого.

Можно развернуться, приехать домой, разбудить жену и честно сказать: я не знаю, что со мной происходит. Вместо этого сижу в машине, пока телефон не звонит.

Незнакомый номер становится удобным спасением от разговора, который я снова откладываю.

Рассвет ещё не начался, но небо у горизонта уже светлеет. Сажусь в машину и не сразу завожу двигатель. Домой не хочется. Не потому, что там Марина, а потому, что придётся продолжить разговор, в котором я сам не знаю своей правды.

Телефон звонит. Номер незнакомый.

– Алексей Петрович? – Женский голос дрожит. – Это Ольга Смирнова. Простите, что ночью.

Я выпрямляюсь.

– Что случилось?

– У Пети температура под сорок и кашель такой, что дышать не может. «Скорая» говорит, ждать долго. Я не знаю, что делать.

На заднем плане плачет ребёнок. Другой голос спрашивает: «Мам, дядя доктор приедет?»

– Адрес говорите.

– Старая часть посёлка, дом с голубыми ставнями, у реки. Алексей Петрович, я заплачу, сколько скажете.

– Сейчас не о деньгах. Дайте Пете жаропонижающее, откройте форточку, приготовьте документы. Буду через десять минут.

– Спасибо. Я правда не знала, кому ещё позвонить.

Кладу телефон и завожу машину.

Я еду к больному ребёнку. Только к больному ребёнку – повторяю себе, пока сворачиваю с дороги, ведущей домой.

Но от её облегчённого «спасибо» в груди становится тепло, и это уже не имеет отношения к медицине.

Глава 4

Глава 4

Калитка действительно покосившаяся – едва держится на одной петле, скрипит жалобно. Поднимаюсь по тропинке к крыльцу, и каждый шаг отдаётся в груди. Не от усталости – от предвкушения чего-то нового, незнакомого.

Дом старый, но ухоженный. Голубые ставни хоть и облупились местами, но покрашены недавно. В палисаднике – нарциссы, тюльпаны, какие-то кустики, которые скоро зацветут. Видно, что здесь живут – не выживают, а именно живут.

Не успеваю постучать – дверь распахивается, и на пороге появляется Ольга. Халат накинут поверх ночнушки, волосы растрёпаны, но глаза светятся благодарностью.

– Алексей Петрович! Как хорошо, что вы приехали! – Она отступает, пропуская меня в дом. – Извините за вид, я не ждала… то есть ждала, но…

– Всё нормально, – улыбаюсь. – Где больной?

– Петька в комнате. Пойдёмте, только тихо – остальные спят.

Иду за ней по коридору. В доме пахнет… как бы это сказать? Жизнью. Не духами, не освежителями воздуха, а именно жизнью – детством, молоком, печёными яблоками, чуть-чуть лекарствами. Стены увешаны детскими рисунками, на полу валяются игрушки, в углу стоит велосипед с погнутым колесом.

– Здесь немного беспорядок, – извиняется Ольга, убирая с дороги грузовик без одного колеса. – Дети разбросали, а я не успеваю убирать.

– Да ничего страшного. У меня дома тоже… – начинаю и замолкаю. У меня дома никогда не было такого «беспорядка». Марина всё держит в идеальном порядке. Каждая вещь на своём месте, каждая игрушка Кати в детстве убиралась в специальные коробки.

– Вот здесь наш пациент, – Ольга приоткрывает дверь в детскую.

Комната небольшая, но уютная. Две кровати – на одной спит кудрявая девочка лет двенадцати, на другой – мальчик. Он не спит, лежит и тихо кашляет в подушку. Подхожу, сажусь на край кровати.

– Привет, – говорю шёпотом. – Ты Петя?

Мальчик кивает. Худенький, большеглазый, волосы тёмные, прилипшие от пота ко лбу. Трогаю лоб ладонью – горячий.

– Покажи горлышко.

Он послушно открывает рот. Горло красное, но не критично. Слушаю грудную клетку – хрипов нет, дыхание чистое. Обычная простуда, судя по всему.

– Мам, – тихо зовёт Петя, – я буду здоровый?

– Конечно, солнышко, – Ольга садится с другой стороны кровати, гладит сына по голове. – Доктор тебе поможет.

Достаю из сумки термометр, ставлю ему под мышку. Пока ждём, наблюдаю за ними. Ольга не суетится, не паникует, просто сидит рядом с ребёнком и тихо напевает какую-то песенку. Петя расслабляется, закрывает глаза.

– Тридцать восемь и семь, – сообщаю, убирая термометр. – Ничего страшного. Обычная простуда.

Достаю сироп от кашля, жаропонижающее.

– Вот это от кашля – три раза в день по чайной ложке. А это, если температура поднимется выше тридцати восьми и пяти. Много пить – чай с мёдом, морс, компот. Через пару дней будет как новенький.

– Спасибо вам огромное! – Ольга встаёт, провожает меня из комнаты. – Я так переживала… Одной с детьми всегда страшно, когда кто-то заболеет.

– Понимаю. А отцы детей не помогают?

Вопрос вырывается сам собой. Она замирает на секунду, потом пожимает плечами.

– Машин папа погиб в автокатастрофе, когда ей было три года. Петин – уехал в Америку, новую семью там завёл. А Алёшкин… – усмехается грустно. – Алёшкин просто испугался ответственности и исчез, когда узнал, что я беременна.

– Тяжело, наверное.

– Бывает тяжело, – соглашается она. – Но мы справляемся. Дети хорошие растут, я работаю. Не жалуемся.

Идём на кухню. Она включает чайник, достаёт чашки – простые, без росписи, но чистые. На столе – хлеб, масло, варенье в банке с самодельной этикеткой «Яблочное, 2022».

– Будете чай? – спрашивает она. – Или кофе? Правда, кофе растворимый только.

– Чай, спасибо.

Сажусь за стол. Кухня маленькая, но какая-то… живая. На подоконнике цветы в банках от сметаны, на холодильнике магнитики и детские рисунки, на стене – календарь с отмеченными датами. Обычная кухня обычной семьи, где готовят, едят, разговаривают. Не музей, как у нас дома.

– Алексей Петрович, а у вас есть дети? – спрашивает Ольга, разливая чай.

– Дочь. Катя. Восемнадцать лет, осенью поступает в медицинский.

– В медицинский?

– Да. Хочет стать хирургом.

– Молодец какая! Наверное, гордитесь.

– Конечно. Она умная девочка, целеустремлённая.

– А жена? Она тоже врач?

– Нет, учительница. Начальные классы.

Ольга кивает, подвигает ко мне варенье.

– Намажьте на хлеб, очень вкусное. Сама варила прошлой осенью.

Беру ложку варенья. Действительно вкусное – с кусочками яблок, пахнет корицей.

– А вы где работаете? – спрашиваю.

– В магазине продавщицей. Где мы вчера встретились. Зарплата небольшая, но хоть что-то. А ещё подрабатываю – детские вещи шью, в огороде что-то выращиваю на продажу.

– Нелегко одной.

– А кому сейчас легко? – философски замечает она. – Главное, дети здоровы и счастливы. Остальное приложится.

В её голосе нет жалости к себе, нет упрёков судьбе. Простое принятие того, что есть. Когда Марина последний раз говорила о нашей жизни без упрёков и вздохов?

– Мам! – в кухню врывается маленький мальчик в пижаме с динозаврами. Кудрявый, конопатый, глаза сонные, но любопытные. – А кто это?

– Алёшка, это доктор. Он Петю лечил. Поздоровайся.

– Здравствуйте, дядя доктор, – вежливо говорит малыш, но не отходит от мамы. – А Петька не умрёт?

– Не умрёт, – улыбаюсь. – Выздоровеет через пару дней.

– А вы всех лечите? И меня можете?

– Могу. Ты что, заболел?

– Нет, но вдруг заболею. Мам, а дядя доктор останется у нас жить?

Ольга краснеет:

– Алёша, что ты говоришь! У доктора своя семья есть. Иди спать.

– Не хочу спать. Хочу с дядей доктором поговорить.

Он забирается ко мне на колени – просто так, без стеснения, как делают только дети. Пахнет детским мылом и сном.

– А как тебя зовут? – спрашиваю.

– Алёша. Алексей Дмитриевич. А вас?

– Алексей Петрович. Мы тёзки.

– Да! – радуется он. – Мама, мы с дядей доктором тёзки!

– Вижу, солнышко. А теперь спать, уже поздно.

– Мам, а у дяди доктора есть инструменты? Можно посмотреть?

– Можно, – достаю стетоскоп. – Хочешь послушать своё сердце?

Надеваю ему на уши, прикладываю мембрану к груди. Алёшка замирает, прислушивается, потом глаза округляются от восторга.

– Мам! Там тук-тук-тук! Очень громко!

– Это сердце стучит, – объясняю. – У всех людей сердце стучит.

– И у вас?

– И у меня.

– А можно послушать ваше?

Снимаю куртку, даю ему послушать своё сердце. Ольга смотрит на нас, улыбается. В её взгляде что-то тёплое, благодарное.

– Дядя доктор хороший, – заявляет Алёшка. – Мам, давай его усыновим!

– Алёша! – смеётся Ольга. – Что ты говоришь!

– А что? У него тоже сердце тук-тук, значит, он живой. И он Петьку лечит. Хороший дядя.

Детская логика: усыновить доктора, потому что у него сердце бьётся. Смеюсь вместе с Ольгой, но Алёшкино «он живой» застревает в памяти. Дома меня давно не просили остаться просто так: я всегда был мужем, отцом, врачом, кормильцем – кем-то по обязанности.

– Ладно, засиделся я, – встаю, снимаю Алёшку с колен. – Пора домой.

– Уже? – Ольга смотрит на часы. – Время так быстро прошло…

– Мам, а дядя доктор ещё придёт? – спрашивает Алёшка.

– Если что-то случится, обязательно приду, – обещаю.

– А если ничего не случится?

Мы оба замолкаем. По лицу Ольги ясно: она думает о том же.

– Посмотрим, – отвечаю уклончиво.

– Мам! – из коридора доносится голос. – Мам, кран опять сломался!

– Ой, – всплёскивает руками Ольга. – Совсем забыла. Маша, иди сюда!

В кухню входит девочка в пижаме – та самая, что спала в детской. Темноволосая, с серьёзными глазами, похожими на материнские. Видно, старший ребёнок – ответственная, взрослая не по годам.

– Мам, в ванной кран течёт уже неделю. Я пыталась сама починить, но у меня не получается.

– Маша, это доктор Алексей Петрович. Он Петю лечил. А это моя старшая дочь Маша.

– Здравствуйте, – девочка протягивает мне руку по-взрослому. – Спасибо, что Петьку лечили.

– Пустяки. А что с краном?

– Не знаю, – вздыхает Ольга. – Сантехника нет в посёлке, а до города дорого ездить. Думала, само пройдёт, но только хуже становится.

– Можно посмотреть?

– Да вы что! Не буду вас затруднять…

– Никакого затруднения. У меня инструменты в машине, может, что-то простое.

Выношу из машины ящик с инструментами – привычка ещё с девяностых, когда приходилось и электрику играть, и сантехника, и строителя. Идём в ванную.

Кран действительно течёт – струйка тонкая, но постоянная. Снимаю куртку, засучиваю рукава, залезаю под раковину искать вентиль.

– Маш, подержи фонарик, – прошу.

Девочка послушно светит, пока я возюкаюсь с трубами. Прокладка износилась, как я и думал. Достаю из ящика новую, подходящую по размеру.

– А вы всё умеете? – интересуется Маша.

– Не всё, но многое. В жизни всё пригождается.

– А меня можете научить? Мне в школе говорят, что девочки не должны инструментами пользоваться. А я хочу.

– Конечно, должны. Кто сказал, что не должны?

– Учительница труда. Говорит, девочки должны готовить и шить.

– А ты готовить умеешь?

– Умею. И шить тоже мама учит. Но хочется и инструментами работать.

– Правильно хочется. Подай вот тот ключ.

Работаем вместе минут двадцать. Маша – помощница отличная, сообразительная. Подаёт инструменты, держит детали, задаёт вопросы. Напоминает мне Катю в детстве – такая же серьёзная, взрослая.

– Всё, готово, – выбираюсь из-под раковины. – Попробуй.

Маша поворачивает кран – вода течёт ровно, без протечек.

– Ура! – радуется она. – Мам, идите смотреть! Дядя доктор починил!

Ольга появляется в дверях ванной вместе с Алёшкой.

– Не может быть! Неделю мучились, а вы за полчаса починили!

– Опыт, – пожимаю плечами, отряхивая руки. – В девяностые всему научился по необходимости.

– Мам, а дядя доктор может ещё что-нибудь починить? – спрашивает Маша. – У нас ещё дверь в кладовке скрипит, и табуретка шатается.

– Маша! – одёргивает её Ольга. – Доктор и так нам очень помог. Не наглей.

– Да ничего страшного, – смеюсь. – В другой раз посмотрю. Сейчас действительно поздно.

– Мам, а давайте дядю доктора чаем ещё напоим? – предлагает Алёшка. – С вареньем!

– Детки, доктор устал, ему домой пора.

– Не устал я, – возражаю, хотя понимаю, что домой действительно пора. Марина проснётся, обнаружит, что меня нет – скандал обеспечен. – Но домой правда пора.

– Конечно, конечно, – спохватывается Ольга. – Спасибо вам огромное! И за Петю, и за кран. Сколько я вам должна?

– Что вы, ничего не нужно.

– Как это ничего? Вы ночью приехали, лечили, чинили…

– Петя – мой пациент, это работа. А кран – так, мелочь. Соседская помощь.

– Но всё равно… – Она открывает кошелёк, достаёт мятые купюры. – Возьмите хоть что-то.

– Не нужно, правда.

– Дядя доктор, а вы завтра придёте? – спрашивает Алёшка, повисая на моей руке.

– Посмотрю, как Петя себя чувствует.

– А если хорошо, то не придёте?

– Алёша, не приставай к доктору, – одёргивает мама. – У него своя семья, свои дела.

– Но мне нравится дядя доктор!

– И мне нравится, солнышко. Но нельзя людей беспокоить.

Собираю инструменты, одеваю куртку. Дети провожают до двери – все трое, даже Петя выполз из кровати посмотреть.

– Спасибо ещё раз, – говорит Ольга на пороге. – Я не знаю, как отблагодарить…

– Не за что. Выздоравливайте.

– Дядя доктор, – Алёшка тянет меня за рукав. – А можно вас обнять?

Наклоняюсь, он обнимает крепко, прижимается щекой. Пахнет детством, теплом, доверием.

– До свидания, дядя Лёша, – шепчет он. – Приходите ещё.

– До свидания, тёзка.

Маша жмёт руку по-взрослому:

– Спасибо за урок инструментов.

Петя машет слабо, но улыбается.

Ольга не отводит глаз, потом неожиданно подходит и коротко обнимает меня. От её волос пахнет яблочным шампунем; ладонь на секунду задерживается у меня на спине.

– Спасибо, – шепчет она. – За всё.

Отстраняется, краснеет слегка.

– Извините, я не хотела… просто так благодарна…

– Всё в порядке.

Иду к машине, оборачиваюсь – они все стоят на крыльце, машут. Семья. Живая, настоящая семья, где радуются каждому дню, где обнимаются просто так, где чинят краны вместе и пьют чай с домашним вареньем.

Сажусь в машину, завожу мотор. В салоне ещё пахнет больницей, лекарствами. А на рубашке – слабый аромат её духов, детского мыла, домашнего уюта.

Еду домой через мост, мимо спящих домов. На часах половина шестого утра. Скоро рассвет. Скоро Марина проснётся, спросит, где я был. Что отвечу? Что лечил ребёнка и чинил кран? Что впервые за много лет чувствовал себя нужным не как кормилец, а как человек?

Подъезжаю к дому. Окна ещё тёмные, но скоро загорится свет в спальне – Марина встаёт в семь. Тихо открываю дверь, прохожу в гостевую. Раздеваюсь, ложусь на кровать. Рубашку вешаю на стул – постираю утром.

Закрываю глаза, но не сплю. В голове прокручивается всё: как Петя доверчиво открывал рот, показывая горло. Как Алёшка слушал моё сердце и решил меня «усыновить». Как Маша серьёзно держала фонарик и просила научить её работать инструментами. Как Ольга обнимала на прощание – просто, искренне, без расчёта.

Когда меня последний раз обнимали просто так? Не потому что надо, не по привычке, а потому что хотелось?

За стеной зазвонил будильник Марины. Семь утра. Обычный день начинается.

А я лежу и думаю о том, что через несколько часов схожу в больницу, проведу обход, приму пациентов. Потом домой, ужин, телевизор, молчание. Обычная жизнь. Правильная жизнь. Жизнь, которую я выбрал двадцать пять лет назад.

Но почему тогда два часа в чужом доме показались мне ярче всех этих лет?

За стеной шаги – Марина встала. Сейчас пойдёт в ванную, потом на кухню ставить чайник. Привычный ритуал утра. Как кран капает – регулярно, монотонно, предсказуемо.

А у Ольги кран теперь не капает. Я починил.