Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"
Автор книги: Анастасия Вежина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 7
Глава 7
Алёшка тянет меня за руку ещё до рассвета. Над диваном нависает его растрёпанная голова в пижаме с динозаврами.
– Дядя Лёша, вставай! Мама кашу варит!
Сижу, потираю шею. Диван неудобный, короткий, но спал крепко – впервые за месяцы без снотворного. В гостиной полумрак, через старые окна пробивается утренний свет. На полу мои вещи из сумки – вчера так и не разобрал, свалился без сил.
– Сколько времени, тёзка?
– Не знаю. Мама сказала тебя будить. А ещё она сказала, что теперь ты с нами живёшь!
С кухни доносятся звуки – гремят кастрюли, шипит что-то на плите. Голос Ольги:
– Маш, собирайся быстрее! Опоздаешь в школу!
– Мам, а где мой учебник математики? – кричит Маша из детской.
– Петя взял вчера! Петя, отдай сестре книжку!
– Я не брал! Это Алёшка спрятал!
– Не спрятал! – возмущается мой тёзка.
Хаос. Но живой, настоящий хаос. Дома в это время была бы тишина – Марина молча готовила бы завтрак, Катя ещё спала бы. А здесь кипит жизнь, как в муравейнике.
Встаю, натягиваю джинсы, иду на кухню. Ольга стоит у плиты в халате, волосы заплетены в небрежную косу. Помешивает кашу в кастрюле, одновременно намазывает бутерброды и следит, чтобы молоко не убежало.
– Доброе утро, – говорю осторожно.
Поворачивается, улыбается – сонная, но сияющая.
– Доброе! Как спалось? Диван удобный?
– Нормально. Спасибо, что приютила.
– Глупости. – Она румянеет слегка. – Садись завтракать. Каша овсяная, с изюмом – детки любят.
Сажусь за стол. Маша вбегает в кухню – волосы в хвосте, форма помятая, портфель через плечо.
– Доброе утро, дядя Лёша! – Она быстро целует меня в щёку, как родного. – Мам, я опаздываю!
– Позавтракай хотя бы!
– Некогда! – Хватает бутерброд, убегает.
Петя появляется следом – тихий, аккуратный, с учебниками под мышкой.
– Здравствуйте, дядя Лёша. Спасибо, что остались.
– Пожалуйста, Петя.
Он садится рядом, Ольга ставит перед нами тарелки с кашей. Алёшка забирается ко мне на колени – просто так, без стеснения.
– Дядя Лёша будет с нами жить всегда? – спрашивает он маму.
– Не знаю, солнышко. Это дядя Лёша должен решить.
– Я уже решил, – говорю, глядя на Ольгу. – Если вы не против.
– Ура! – радуется Алёшка. – Теперь у нас есть папа!
Ольга краснеет, отворачивается к плите. А я думаю: так просто они принимают меня. Без вопросов, без условий. Когда Катя последний раз вешалась у меня на шее просто от радости, что папа дома?
Это то, чего мне не хватало? Или я меняю одну рутину на другую – только с чужими детьми?
После завтрака дети разбегаются – Маша и Петя в школу, Алёшка во двор играть. Остаёмся с Ольгой вдвоём.
– Лёша, – говорит она, убирая посуду, – если ты правда останешься… тут многое нужно починить. Но денег нет. Извини, что сразу о таком говорю, но…
– Покажи, что требует ремонта.
– Правда? Ты не против?
– У меня руки из правильного места. И деньги есть.
Ведёт меня по дому. Показывает проблемы – покосившаяся дверь в кладовке, протекающая крыша в углу спальни, старые рамы, которые не держат тепло. Окна советские, деревянные, краска облупилась. Пол скрипит в нескольких местах.
– Много работы, – признаёт она. – Понимаю, если передумаешь…
– Не передумаю. Всё можно починить.
Осматриваю дом хозяйским взглядом. Мысленно составляю список – материалы, инструменты, время. Вложиться придётся прилично, но это не проблема. У меня есть сбережения, которые откладывал на Катино образование. А она будет учиться на бюджете.
– Начну с крыши, – говорю. – Потом окна, полы. За месяц-другой приведу всё в порядок.
– Лёша… – Ольга касается моей руки. – Ты уверен? Это же чужой дом, чужие дети…
– Не чужие. Если я здесь живу – значит, мои.
Она не отводит глаз. Благодарность в них смешана с осторожностью.
– Хорошо. Но я буду помогать. И дети тоже – что смогут.
– Конечно. Семья – это когда все вместе.
Семья. Говорю это слово и чувствую, как что-то тёплое разливается в груди. Семья. Новая семья, которую я буду защищать и обеспечивать.
Вечером возюкаюсь с детьми. Петя делает домашнее задание по математике, я помогаю – объясняю дроби, как объяснял когда-то Кате.
– Дядя Лёша, – спрашивает он, не отрываясь от тетрадки, – а ты теперь наш папа?
Я не нахожу быстрого ответа восьмилетнему ребёнку.
– Не знаю, Петя. Хотел бы быть.
– А мне можно будет называть тебя папой? – Маша поднимает голову от книжки.
– Дети, не приставайте к дяде Лёше с расспросами! – из кухни кричит Ольга.
– Ничего страшного. – Сажусь рядом с Машей. – Если хотите называть папой – называйте. Я не против.
– Ура! Папа! – радуется Алёшка, подбегая ко мне.
Обнимаю его, а сам думаю: они так просто принимают меня. Так легко соглашаются на новую жизнь. Дети вообще быстро привыкают к переменам. А Катя? Как она переживает мой уход?
Стоп. Нельзя сравнивать. Это другая жизнь. Новая семья. Здесь я не усталый кормилец, а любящий отец. Здесь меня ждут не по долгу, а по любви.
– Папа, а ты мне сказку расскажешь? – просит Алёшка.
– Конечно, тёзка.
Укладываю его в кровать, рассказываю про Колобка. Он слушает, прижавшись ко мне, тёплый, доверчивый. Пахнет детским мылом и молоком.
Когда он засыпает, иду на кухню. Ольга моет посуду, напевает что-то тихо. Останавливаюсь в дверях, любуюсь – домашняя, уютная картина. Моя женщина, мой дом.
– Дети спят?
– Спят. Алёшка заснул на середине сказки.
– Он тебя уже папой назвал. Не рано?
– Не знаю. Мне приятно.
Она вытирает руки полотенцем, поворачивается ко мне.
– Лёша, я хочу тебе сказать… Я понимаю, ты сейчас в состоянии аффекта. Может, стоит подумать? Вернуться к семье, пока не поздно?
– Не хочу возвращаться. Хочу остаться здесь.
– А твоя дочь? Катя? Она же страдает.
Катя… В кармане лежит телефон с её Сообщение. Не отвечал весь день, боялся сломаться.
– Катя взрослая. Поймёт со временем.
– Лёша, мне страшно. – Ольга садится за стол, смотрит в свои ладони. – А вдруг ты завтра поймёшь, что ошибся? Что семью нельзя было бросать? Что останешься тогда со мной и детьми?
– Не ошибся. Я это знаю.
– Откуда?
– Потому что здесь я живой. А там медленно умирал.
Подхожу к ней, беру за руки.
– Не бойся, Оля. Я никуда не денусь. Дети не мои по крови, но я их полюблю. Уже полюбил.
Она поднимает на меня глаза – зелёные, выразительные, полные сомнений и надежд.
– Правда?
– Правда.
Наклоняюсь, целую её. Осторожно, нежно – она не отстраняется. Губы тёплые, чуть солёные от слёз. Первая настоящая близость за много лет.
– Лёша, – шепчет она, – я так долго одна была… Боюсь поверить, что это всерьёз.
– Это всерьёз. Обещаю.
Обнимаю её крепче, чувствую, как она расслабляется в моих руках. Пахнет недорогими духами и домашним уютом. Моя женщина. Моя новая жизнь.
Почти полночь. Сидим на кухне, пьём чай, тихо разговариваем о планах. Ольга рассказывает о детях, о работе, о том, как трудно одной. Я слушаю, киваю, планирую, как всё изменить к лучшему.
Звонит телефон. Смотрю на экран – Сергей. Опять.
– Не бери, – говорит Ольга. – Это же он вчера угрожал?
– Лучше поговорить сейчас, чем потом.
Снимаю трубку.
– Слушаю.
– Я знаю, где ты, предатель, – голос Сергея пьяный, но злой. – Видел твою машину у этой шлюхи. Завтра приеду – и мы поговорим мужским разговором.
– Сергей, ты пьян. Ложись спать.
– А ты трезвый? Трезвый мужик семью бросает ради бабёнки с детьми? Ты знаешь, что Марина из-за тебя слегла? У нее сердце прихватило! В сорок шесть лет!
Сердце екает. Марина больна?
– Что с ней?
– А тебе не всё равно? Ты же новую семью завёл! – Он орёт так громко, что Ольга вздрагивает. – Слушай меня внимательно, Ковалёв. Передай своей новой пассии – если она думает, что отобрала чужого мужа, то крепко ошибается. Ты вернёшься к семье. По-хорошему или по-плохому.
– Ты мне угрожаешь?
– Я тебе обещаю. Завтра увидимся.
Он бросает трубку. А я сижу с телефоном в руке и думаю о Марине. Таблетки от сердца? В сорок шесть лет? Из-за меня?
– Лёша, что случилось? – Ольга берёт меня за руку. – Ты бледный.
– Ничего. Сергей угрожает.
– А что он сказал про таблетки?
Рассказываю. Ольга слушает, лицо становится всё бледнее.
– Лёша, а вдруг он прав? – шепчет она. – Вдруг мы ломаем чужую жизнь? Вдруг твоя жена правда заболела из-за нашего… из-за нас?
– Не знаю. Не думаю. Марина сильная женщина.
– Но всё же… – Ольга отстраняется, смотрит в окно. – Может, тебе стоит съездить, проведать? Убедиться, что с ней всё в порядке?
– Не поеду. Это провокация.
– А если не провокация?
Что ответить? Что если Марина правда плохо себя чувствует? Что если мой уход довёл её до сердечного приступа? Что если Катя одна ухаживает за больной матерью, а отец развлекается с новой семьёй?
– Не бойся, милая, – обнимаю Ольгу крепче. – Мы вместе. Мои новые стены крепче старых.
Глава 8
Глава 8
Утро начинается с капельницы для Ивана Зайцева – местного сварщика, который третий день лежит после запоя. Ставлю иглу в вену; он морщится, но не жалуется.
– Доктор, – говорит хриплым голосом, – жена моя вчера звонила. Говорит, скучает. А я не знаю – вернуться или нет.
– Почему не знаешь?
– А вдруг опять начну пить? Вдруг опять всё испорчу?
Регулирую скорость капания. Иван смотрит в потолок, а я думаю о себе. Тоже ушёл от семьи, тоже не знаю, правильно ли поступил. Только у меня запой другой – от новой жизни, от детского смеха в доме Ольги.
– Лечись сначала, Иван. Потом решишь.
– А вы как, доктор? Слышал, тоже семью оставили?
Не отвечаю. В коридоре появляется Татьяна Петрова с обходным листом.
– Алексей Петрович, к вам дочка звонила. Три раза. Голос… взволнованный.
Под рёбрами тянет. Катя звонила в больницу, значит, на мобильный не дозвонилась. Я сам поставил его на беззвучный, чтобы не думать о доме, который больше не мой.
– Что сказала?
– Просила, чтобы вы обязательно перезвонили. Сказала, что с мамой плохо.
С Мариной плохо. Что значит «плохо»? Опять сердце? Или просто не может справиться без меня?
Достаю телефон – семь пропущенных от Кати. Последнее сообщение час назад: «Пап, мама не ест третий день. Приезжай, пожалуйста.»
Мама не ест. Из-за меня. Из-за того, что я выбрал лёгкость вместо долга.
– Алексей Петрович, – Татьяна касается моего плеча, – может, съездите? Девочка переживает.
– Не могу сейчас. У меня пациенты.
– Я подменю на час.
Смотрю на неё – добрые, понимающие глаза за очками. Татьяна всегда была рядом, когда было трудно. Почему я раньше не замечал, какая она надёжная?
– Спасибо. Но я… я не могу туда ехать.
– Почему?
Как объяснить? Что если поеду к Марине, то снова почувствую себя виноватым. Что начну сомневаться в своём выборе. Что могу не выдержать и вернуться в ту серую рутину, от которой еле вырвался.
– Сложно.
Татьяна кивает. Она не давит, не требует объяснений. Просто стоит рядом и ждёт, если понадоблюсь.
– Ладно, Иван, капельница почти закончилась. Полчаса ещё полежишь.
Выхожу из палаты. В коридоре тишина, только где-то скрипит тележка санитарки. Набираю Катин номер.
Отвечает сразу:
– Пап! Наконец-то! Где ты? Почему не отвечаешь?
– Работаю, солнышко. Что с мамой?
– Она не ест, не спит. Сидит на кухне и смотрит в одну точку. Я боюсь, пап.
Представляю Марину на нашей кухне. За тем столом, за которым мы завтракали двадцать пять лет. Одну, с пустой чашкой в руках.
– Катюш, я не могу сейчас приехать…
– Как не можешь? Она твоя жена!
– Бывшая жена.
– Пап, ну что ты говоришь? Бумаги же ещё не подписали!
Бумаги. Да, развод ещё не оформлен. Юридически я всё ещё муж Марины. А фактически – живу с другой женщиной и её детьми.
– Катя, мы уже говорили. Я больше не могу жить в том доме.
– А где ты живёшь? У кого?
Молчу. Не могу же сказать дочери, что сплю на диване у Ольги, что помогаю её детям с уроками, что играю в отца чужим малышам.
– Это неважно.
– Важно! – В её голосе слёзы. – Пап, я не понимаю, что происходит. Почему ты нас бросил?
– Не бросил. Ты взрослая, осенью уедешь в институт. Я решил, что долг выполнен.
– Какой долг? Я твоя дочь, а не обязанность!
Слова бьют точно в цель. Да, она не обязанность. Она моя кровь, моя радость. Но почему тогда последние годы, когда я смотрел на неё, чувствовал только усталость? Только мысль: «Ещё немного – и она вырастет, и я буду свободен»?
– Катюш, давай встретимся. Поговорим спокойно.
– Когда?
– Сегодня, после работы. Приезжай в больницу.
– Я уже еду.
Она бросает трубку. А я стою в коридоре и понимаю: сейчас будет самый трудный разговор в моей жизни. Дочь приедет, будет спрашивать, обвинять. И что я ей скажу? Что устал быть отцом? Что хочется побыть просто мужчиной, а не кормильцем и ответственным за всё?
Заканчиваю обход, принимаю последних пациентов. В половине пятого Татьяна заглядывает в кабинет:
– Алексей Петрович, ваша дочка в холле ждёт.
Иду в холл. Катя сидит на пластиковом стуле, в руках комкает платок. Поднимает глаза – красные, опухшие. Моя девочка плакала из-за меня.
– Привет, пап.
– Привет, солнышко.
Обнимаю её, чувствую, как дрожит. Такая взрослая с виду, а на самом деле – ребёнок, который не понимает, что происходит с его миром.
– Пойдём в кабинет, поговорим.
В кабинете усаживаю её в кресло для пациентов, сам сажусь напротив. Будто она пришла на приём к врачу. Только болезнь у неё душевная, и лечить её должен не доктор, а отец.
– Катя, расскажи, как мама.
– Плохо, пап. Очень плохо. Она пьёт таблетки от сердца, говорит, что болит в груди. А вчера я нашла её в ванной – сидит и плачет.
Сердце. У Марины никогда не было проблем с сердцем. Крепкая была, выносливая. Значит, это от нервов. От того, что я ушёл.
– Может, к врачу сводить?
– Пап, ей не врач нужен. Ей муж нужен.
– Катюш…
– Нет, послушай! – Она встаёт, начинает ходить по кабинету. – Двадцать пять лет вы были вместе. Двадцать пять лет! Неужели это ничего не значит?
– Значит. Но люди меняются. Мы с мамой… разные стали.
– В чём разные?
Как объяснить? Что Марина погрузилась в свою работу, в свои проблемы, и мы стали как соседи по коммуналке. Что она смотрела на меня как на источник денег, а я на неё – как на обязанность. Что мы перестали разговаривать по душам, смеяться вместе, мечтать о будущем.
– Мы устали друг от друга.
– А теперь что? Нашёл кого-то, кто не утомляет?
Молчу. Не могу же рассказать дочери про Ольгу. Про то, как она смеётся над моими шутками, как её дети радуются, когда я прихожу домой. Как там я чувствую себя живым, а не механизмом для зарабатывания денег.
– Пап, скажи честно. У тебя кто-то есть?
Смотрю в её глаза – такие же карие, как у меня. Моя дочь. Моя кровь. Имеет право знать правду.
– Есть.
Катя садится, как подкошенная.
– И что, любишь её?
– Не знаю. Может быть.
– Больше, чем маму?
– По-другому, чем маму.
Она молчит долго, смотрит в окно. На улице начинает смеркаться, включаются фонари.
– Пап, а где ты живёшь?
– Снимаю жильё.
– Где?
– В посёлке.
– С ней?
Киваю. Нет смысла врать.
– У неё есть дети?
– Есть.
– Сколько?
– Трое.
Катя вскакивает, начинает ходить по кабинету. Руки дрожат.
– Трое детей? И ты… ты играешь с ними в папу?
– Я помогаю им. Они хорошие дети.
– А я? Я плохая дочь, да? Поэтому ты ушёл к чужим детям?
– Катюш, ты прекрасная дочь…
– Если прекрасная, то почему бросил? – Она плачет, не стесняясь слёз. – Почему выбрал их, а не меня?
Подхожу к ней, обнимаю. Она не отталкивает, но и не прижимается, стоит как деревянная.
– Я тебя не бросал. Ты взрослая, у тебя своя жизнь…
– Мне восемнадцать лет! Я только школу закончила! Какая у меня своя жизнь?
– Катя, попытайся понять. Я тридцать лет жил для других. Работал на трёх работах, чтобы у вас всё было. Не спал по ночам, когда ты болела. Возил на кружки, помогал с уроками. Я выполнил свой долг отца.
– Долг? – Она отстраняется, смотрит на меня так, будто видит впервые. – Я для тебя была долгом?
– Нет, не только долгом…
– А чем ещё?
Молчу. Потому что если честно – да, последние годы она была больше долгом, чем радостью. Я устал быть ответственным за всё. Устал от того, что каждое моё решение влияет на чью-то судьбу.
– Понятно, – говорит она тихо. – Долг ты выполнил. Теперь можешь жить для себя.
– Катюш…
– Нет, пап. Всё ясно. – Она берёт сумку, идёт к двери. – Живи со своей новой семьёй. Играй с чужими детьми. А мы как-нибудь без тебя.
– Катя, постой!
Но она уже уходит. Слышу, как её каблуки стучат по коридору, как хлопает дверь на выходе.
Сижу в кабинете и смотрю в окно. Вижу, как она садится в автобус. Моя дочь уезжает, а я остаюсь. И почему-то не бегу за ней.
Домой еду уже в темноте. Всю дорогу думаю о разговоре с Катей. О её слезах. О том, как она сказала: «Играешь с чужими детьми.»
Может, она права? Может, я правда играю? Строю иллюзию семьи с людьми, которые не мои по крови?
Но когда подъезжаю к дому Ольги, когда вижу свет в окнах, когда слышу детский смех – все сомнения исчезают. Это не игра. Это жизнь. Настоящая, живая, не отягощённая годами взаимных претензий.
Захожу в дом. Малыш Алёшка бежит ко мне с криком:
– Дядя Лёша! А мы тебя ждали!
Поднимаю его на руки, он обнимает за шею. Такой тёплый, доверчивый. Когда Катя в последний раз так меня встречала?
– Как дела, тёзка?
– Хорошо! А Петя получил пятёрку по математике! Покажи дяде Лёше, Петя!
Петя подбегает с тетрадкой. Смотрю – действительно пятёрка за сложную задачу.
– Молодец! Я же говорил, что у тебя получится.
– Это потому, что вы мне объяснили, – серьёзно говорит Петя. – Мама не умеет такие задачи решать.
Из кухни выходит Ольга. Улыбается, но в глазах тревога.
– Лёша, как дела? Ты какой-то бледный.
– Устал просто.
– Дети, идите мыть руки. Сейчас ужинать будем.
Дети убегают, мы остаёмся вдвоём.
– Лёша, что случилось? Ты с утра молчишь.
Рассказываю про звонок Кати, про встречу в больнице. Ольга слушает, кивает.
– И что она сказала?
– Что я бросил их ради чужих детей. Что играю в папу.
Ольга придвигает стул и накрывает мою ладонь своей.
– А ты как думаешь? Играешь?
– Не знаю. Иногда кажется, что да. Что это всё не настоящее.
– Лёша, посмотри на меня. – Она поворачивает моё лицо к себе. – Ты видишь игру в моих глазах? В глазах детей?
– Нет.
– Мы тебя любим. По-настоящему. Не за деньги, которые ты приносишь, не за то, что ремонтируешь дом. А за то, что ты есть.
– Но Катя права. Вы не моя семья по крови.
– А что такое семья? Кровь? Или люди, которые любят друг друга?
Смотрю на неё – такая простая мудрость. Почему с Мариной мы никогда так не разговаривали? Почему всё было о деньгах, планах, проблемах, но не о чувствах?
– Ольга, а если я ошибаюсь? Если моё место там, с ними?
– Тогда иди. Я не буду держать.
– Правда?
– Правда. Но сначала честно ответь себе: где ты счастлив? Там, где долг и привычка? Или здесь, где любовь?
Из детской раздаётся смех – Маша рассказывает что-то смешное братьям. Обычный вечер обычной семьи. Только семьи, которую я не создавал восемнадцать лет, а нашёл готовой.
– Я не хочу никого бросать, – говорю тихо. – Ни тебя, ни их.
– Но выбирать придётся.
– Почему?
– Потому что нельзя жить в двух мирах одновременно. Рано или поздно один из них потребует полной отдачи.
Знаю, что она права. Но пока не готов выбирать. Пока хочется просто жить здесь, в этом тёплом доме, где меня ждут не потому, что должны, а потому, что хотят.
Ужинаем все вместе. Дети рассказывают про школу, я помогаю Пете с домашним заданием, Ольга готовит чай. Обычный семейный вечер. Если бы не звонок телефона.
Смотрю на экран – Катя.
– Возьми, – говорит Ольга. – Она твоя дочь.
– Алло?
– Пап, это я. Прости, что сорвалась. Просто… мне больно.
– Я понимаю, солнышко.
– Пап, скажи честно. Ты к ним не вернёшься, да?
Я не отвечаю. Ольга ждёт, дети притихают.
– Не знаю, Катя.
– Понятно. Тогда… тогда прощай, пап.
– Катя, постой…
Но она уже отключилась. А я сижу с телефоном в руке и понимаю: вот он, выбор. Дочь сказала «прощай». Она не будет ждать, пока я определюсь. Она делает выбор за меня.
– Что она сказала? – тихо спрашивает Ольга.
– Сказала «прощай».
Ольга встаёт, обнимает меня со спины.
– Не слушай, Лёша. Здесь твоё место. Здесь тебя любят.
Дети подходят тоже – Маша берёт за руку, Петя прижимается к плечу, малыш Алёшка забирается на колени.
– Дядя Лёша, не уходи, – шепчет он. – Ты же наш папа теперь.
Сижу в окружении чужих детей, которые называют меня папой. Женщина, которая не моя жена, гладит меня по голове. А где-то далеко моя настоящая дочь плачет, сказав мне «прощай».
Ночью слова Кати возвращаются. Здесь дети называют меня папой, а родная дочь впервые не хочет со мной разговаривать.
Глава 9
Глава 9
Слова Кати – «Прощай, пап» – не дают уснуть. Ещё до рассвета на диван осторожно забирается Алёшка.
– Дядя Лёша, ты не спишь? Мама блинчики печёт!
За спиной малыша маячат Петя с учебниками и Маша, которая заплетает косу на ходу.
– Доброе утро, папа, – говорит она так естественно, будто я всю жизнь был её отцом.
Папа. Вчера вечером родная дочь сказала мне «прощай», а сегодня чужая девочка называет папой. И почему от её слов становится теплее, чем от Катиных слёз?
Встаю, натягиваю джинсы. В доме пахнет блинами и кофе – запахи настоящего дома, не того склада, куда я приходил ужинать после работы двадцать пять лет.
На кухне Ольга стоит у плиты в халате, переворачивает блин на сковороде. Оборачивается, улыбается.
– Как спалось?
– Хорошо.
Неправда. Полночи ворочался, думал о Катином звонке. «Прощай, пап.» Два слова, а режут хуже скальпеля.
– Ты наш герой, Лёша. – Ольга подходит, целует в щёку. – Дети с утра о тебе говорят. Петя хвастается, что ты ему математику объяснил.
Герой. Я герой для чужих детей и предатель для своей дочери. Как так получается?
– Сядь, позавтракай. Блинчики с творогом, как ты любишь.
Сажусь за стол. Дети тут же окружают – Петя показывает исправленную двойку по русскому, Маша рассказывает про школьную олимпиаду, Алёшка просто прижимается к моему плечу.
– Дядя Лёша, – шепчет он, – а ты сегодня тоже поздно придёшь?
– Не знаю, тёзка. А что?
– А то мне страшно засыпать одному. Когда ты дома, не страшно.
Становится не по себе: этот малыш доверяет мне больше, чем родному отцу, которого не помнит, а вчера одного разговора с Катей хватило, чтобы я мысленно собрался назад.
– Постараюсь пораньше прийти.
– Лёша, – Ольга садится рядом, – не обещай, если не уверен. Дети привязываются, потом болезненно переживают.
В её голосе нотка тревоги. Она чувствует, что я шатаюсь после вчерашнего. Боится, что сбегу обратно к старой жизни.
– Никуда я не денусь, – говорю, глядя ей в глаза. – Это мой дом теперь.
Она улыбается, но не до конца верит. И правильно делает. Сам не знаю, что будет завтра.
Дети разбегаются – старшие в школу, Алёшка во двор к соседским ребятишкам. Остаёмся вдвоём.
– Лёша, я хотела поговорить…
– О чём?
– О деньгах.
Деньги. Всегда всё упирается в деньги. Дома с Мариной – о деньгах. Здесь с Ольгой – тоже о деньгах.
– Что с деньгами?
– Маше нужна форма для олимпиады. Пете – учебники новые. А у Алёшки ботинки совсем прохудились.
Считаю в уме. Форма – две тысячи. Учебники – полторы. Ботинки – тысяча. Итого четыре с половиной.
– Это не проблема.
– Лёша, я не прошу. Просто говорю, что нужно. Мы как-нибудь…
– Ольга, – беру её за руки, – я сказал – не проблема. Дети должны ни в чём не нуждаться.
– Но ведь это большие деньги для тебя…
Для меня? У меня на счету лежит сто тысяч – накопления на Катино образование. Только теперь Катя со мной не разговаривает, а дети Ольги нуждаются в самом необходимом.
– Я возьму дополнительные подработки. Ночные вызовы хорошо оплачиваются.
– Ты и так устаёшь…
– Не устаю. Я сильный.
Целую её в лоб, встаю. Пора на работу. Пора зарабатывать на новую семью, раз старая от меня отказалась.
В больнице обычная суета. Принимаю пациентов, подписываю документы, консультирую коллег. В час дня заглядывает Татьяна с обходным листом.
– Алексей Петрович, вас вызывают на ночную смену в травматологию. Согласитесь?
– Конечно.
– Это уже третья ночная за неделю. Вы не перерабатываете?
Смотрю на неё – добрые глаза за очками, морщинки от постоянных улыбок. Татьяна всегда обо всех заботится, всех жалеет.
– Не перерабатываю. Нужны деньги.
– На что, если не секрет?
– На детей.
Она кивает, но в глазах вопрос. Знает ведь, что деньги на Катино общежитие и первые месяцы учёбы я уже отложил.
– На каких детей, Алексей Петрович?
Молчу. Не могу же сказать, что зарабатываю на чужих детей, пока родная дочь со мной не разговаривает.
– Просто нужны деньги.
– Подработки – не спасение, Алексей Петрович. От проблем не убежишь, сколько ни работай.
– Какие проблемы? У меня всё хорошо.
– Хорошо? – Она садится напротив, складывает руки на коленях. – Алексей Петрович, я вас двадцать лет знаю. Видела, как вы радовались, когда Катя первые шаги делала. Как гордились её успехами. А теперь…
– Что теперь?
– Теперь вы бегаете по ночным вызовам, чтобы не думать. Это не решение.
Встаю, подхожу к окну. На больничном дворе играют дети медперсонала – кто-то построил им песочницу. Обычные дети со своими родителями. А мои дети – и родные, и приёмные – страдают из-за моих метаний.
– Татьяна Ивановна, у меня сложная ситуация…
– Расскажите.
Поворачиваюсь к ней. В её глазах нет осуждения, только желание понять.
– Я ушёл из семьи.
– Знаю.
– Живу с другой женщиной.
– Догадываюсь.
– У неё трое детей. Они нуждаются, а я… я хочу им помочь.
– А своей дочери?
– Моя дочь со мной не разговаривает. Сказала «прощай».
Татьяна молчит долго, потом встаёт.
– Алексей Петрович, деньгами любовь не купишь. Ни детскую, ни женскую.
– Я не покупаю…
– Покупаете. Думаете, если будете больше зарабатывать, то заслужите их привязанность. А что будет, когда устанете? Когда поймёте, что опять впрягаетесь в тележку ради других?
Не отвечаю, потому что она права. Уже чувствую, как накатывает знакомая усталость. Та самая, от которой убегал от Марины.
– Бери ночную смену, – говорю. – Иван Зайцев просил приехать вечером. У него опять запой.
– Алексей Петрович…
– Всё, Татьяна Ивановна. Решил.
Она вздыхает, выходит из кабинета. А я остаюсь один со своими мыслями. Деньгами любовь не купишь. Но без денег семья не выживет. Парадокс, который не решить.
К Ивану Зайцеву еду в половине десятого вечера. Живёт он на окраине, в старом доме без удобств. Местный сварщик, работящий мужик, но раз в месяц напивается так, что приходится вызывать врача.
Стучу в дверь. Открывает жена – Надежда, женщина лет сорока пяти, уставшая от постоянных запоев мужа.
– Доктор, спасибо, что приехали. Он уже третий день не просыхает.
Захожу в дом. Пахнет перегаром и немытым телом. Иван лежит на диване в одних трусах, бормочет что-то несвязное. Начинаю ставить капельницу, а он, игнорируя всхлипывания жены за моей спиной, хватает меня за руку.
– Доктор, скажи как мужик мужику. Вот ты от жены ушёл. Нашёл другую. И что, она тебя любит?
Формально я не изменял: сначала ушёл, потом начал отношения с Ольгой. Только формулировка не меняет сути – я предал Марину и сбежал в поисках лёгкости.
– Изменял, – признаюсь.
– И как? Лучше стало?
– По-другому стало.
– А жена простила?
– Жена подаёт на развод.
Иван кивает, будто я подтвердил его догадки.
– Вот и моя подаст. Найдёт молодого, красивого, а меня выгонит.
– Надя никуда тебя не выгонит, – говорю, глядя на его жену. Стоит в дверях, плачет тихонько. – Она тебя любит, дурак ты старый.
– Любит? Тогда зачем к Михалычу ходит?
– За хлебом ходит, в магазин! – всхлипывает Надежда. – Михалыч же продавец в единственной лавке на весь посёлок!
Смеюсь против воли. Вот и вся измена – поход в сельский магазин.
– Иван, ты жену мучаешь понапрасну. Она тебе верна.
– А вы откуда знаете?
– Потому что если бы изменяла, давно бы ушла. А она каждый раз врача вызывает, когда ты запиваешь. Ухаживает, лечит. Любящая женщина так не поступает с нелюбимым.
Иван задумывается. Капельница капает ровно, в доме тишина, только где-то скрипит половица.
– Доктор, а вы свою жену довели до измены?
– Наверное. Не до измены, а до равнодушия. Это хуже.
– И ушли?
– Ушёл.
– К молодой?
– К другой.
– И она вас любит, эта другая?
Думаю об Ольге. О том, как она смотрит на меня, как обнимает, как говорит «ты наш герой». Любит ли? Или просто благодарна за то, что я решаю её проблемы?
– Не знаю.
– Не знаете? – Иван приподнимается на локте. – Как это не знаете? Она же с вами живёт.
– Живёт. Но я не знаю, любит меня или то, что я для неё делаю.
– А какая разница? Лишь бы хорошо было.
– Разница есть. Если любит то, что делаю, то стоит перестать делать – и любовь кончится.
Иван молчит, переваривает мою мысль. Надежда подходит ближе, слушает наш разговор.
– Доктор, – говорит она тихо, – а вы не боитесь, что с этой женщиной будет то же самое, что с женой было?
– Боюсь.
– Тогда зачем ушли?
– Хотелось по-другому пожить. Легче.
– И живётся легче?
Смотрю на часы – половина одиннадцатого. Дома меня ждёт Ольга, завтра с утра дети попросят денег на школьные нужды, потом снова работа, подработки, усталость. Легче ли?
– Пока не знаю.
Капельница заканчивается. Убираю иглу, заклеиваю место укола пластырем.
– Иван, три дня не пить. Совсем. И жену извинения попроси – она их заслужила.
– А если опять потянет выпить?
– Позвони мне. Поговорим.
Выхожу от Зайцевых в полночь. Еду домой – к Ольге. Всю дорогу думаю о разговоре с Иваном. «Лишь бы хорошо было.» Но мне-то хорошо? Или я просто обманываю себя, что новая клетка лучше старой?
Дом тёмный, только в спальне горит ночник. Дети спят, Ольга читает в постели. Поднимает глаза, улыбается.
– Как Зайцев?
– Лечится. Жену ревнует без причины.
– Бывает. – Она откладывает книгу. – Иди мойся. Устал, наверное.
Иду в ванную, смываю с себя больничные запахи, усталость дня. В зеркале отражается чужое лицо – серое, осунувшееся. Когда я так постарел?
Возвращаюсь в спальню. Ольга выключила свет, но лунная дорожка из окна освещает её лицо на подушке. Красивая женщина. Моложе Марины, непосредственнее. Почему же так тяжело на душе?
Ложусь рядом. Она поворачивается ко мне, кладёт руку на грудь.
– Лёша, с тобой всё хорошо?
– Хорошо.
– Ты какой-то… отсутствующий.
– Устал просто.
– Только устал?
Поворачиваюсь к ней, смотрю в глаза. В полумраке они кажутся бездонными.
– Оля, скажи честно. Ты меня любишь?
– Люблю.
– За что?
– За то, что ты есть.
– А если бы я не помогал деньгами? Не чинил дом? Не возился с детьми?
Она молчит долго, потом тихо:
– Не знаю. Наверное, всё равно любила бы.
– Наверное?
– Лёша, какие глупые вопросы. Конечно, любила бы.
Но в её голосе неуверенность. И я понимаю – она сама не знает. Привыкла ко мне, как к спасителю, как к решению всех проблем. А если проблемы исчезнут, что останется?
Целую её. Она отвечает, прижимается ближе. Руки скользят по её телу, она тихо стонет. Хочется раствориться в этой близости, забыть все вопросы, все сомнения.
Мы сплетаемся в объятиях, тела движутся в древнем ритме. Она шепчет моё имя, я чувствую её дыхание на шее, солёный вкус кожи. В эти минуты кажется – вот оно, счастье. Простое, земное, без лишних слов.
