Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Но после, когда она засыпает у меня на плече, снова возвращаются мысли. А что, если это не любовь, а благодарность? Что, если она со мной только потому, что я решаю её проблемы?

За окном кричат петухи – рассвет близко. Ещё один день, ещё одна порция детских просьб, женских забот, мужских обязанностей. И опять подработки, чтобы всем хватало денег.

Зачем я сюда пришёл? Чтобы опять стать волом в упряжке? Только теперь тащить не свою семью, а чужую?

Утром просыпаюсь от звонка телефона. Ольга спит, лицо спокойное, детское. На часах семь утра – рано для выходного дня.

Смотрю на экран – звонит Марина. Первый раз за все недели моей новой жизни.

Выхожу на кухню, чтобы не разбудить Ольгу.

– Слушаю.

– Алексей, это я.

Голос официальный, холодный. Деловой разговор, не более.

– Здравствуй, Марина.

– Мне нужно с тобой поговорить. О разводе.

– Что о разводе?

– Я подаю документы. Хочу заранее предупредить.

Сердце ёкает. Развод – это окончательно. Точка в двадцатипятилетней истории.

– Подавай.

– Я требую половину имущества. Дом, дачу, машину. По закону имею право.

Половину имущества. Половину жизни, которую мы строили вместе. Половину всего, что нажили.

– Марина, это же наш дом…

– Твой дом теперь не здесь. Так что не прикидывайся, что тебе это нужно.

Молчу. Она права – дом мне больше не нужен. Я выбрал другую жизнь.

– Хорошо. Забирай половину.

– Вот и договорились. Документы пришлю по почте.

– Марина, подожди…

– Что?

– Как дела? Как здоровье?

– Живу. Работаю. Лечу сердце, раз интересно.

– Марин, прости…

– За что прости? За то, что ушёл? Или за то, что нашёл замену так быстро?

– За всё.

– Прощать поздно, Алексей. Живи со своей новой семьёй. И не звони больше.

Она отключается. А я стою на кухне с телефоном в руке и понимаю – мосты сожжены. Назад дороги нет.

Из спальни выходит Ольга в ночной рубашке, волосы растрёпаны.

– С кем разговаривал?

– С бывшей женой. Подаёт на развод.

– И что сказал?

– Согласился.

Она обнимает меня сзади и прижимается щекой к плечу.

– Не думай о ней, Лёша. Здесь твоя любовь. Здесь твоя семья.

– Знаю.

– Не знаешь. Ты мучаешься, я вижу. – Она поворачивает меня лицом к себе. – Забудь прошлое. Ты нужен здесь.

Глава 10

Глава 10

Разводные бумаги лежат на тумбочке с вечера. Сегодня мне нужно поставить подпись под концом двадцатипятилетнего брака.

Июльский дождь бьёт по крыше. Ольга спит рядом, а я иду на кухню варить кофе и снова читаю первую страницу соглашения.

– Дядя Лёша, а почему такой сильный дождь? – Алёшка появляется на кухне в пижаме с машинками.

– Это лето, тёзка. Летом дождь тёплый, быстро проходит.

– А мне нравится. Можно дома сидеть, в игрушки играть.

Беру его на руки, смотрим вместе в окно. Этот малыш не знает, что сегодня я официально перестану быть женатым человеком. Что его «дядя Лёша» окончательно порвёт с прошлым.

– А ты грустный какой-то, – замечает Алёшка, касаясь моего лица.

– Не грустный. Задумчивый.

– Мама говорит, взрослые часто задумываются. О чём задумываешься?

О том, как объяснить пятилетнему ребёнку, что жизнь – это череда выборов, и каждый выбор что-то убивает. Выбрал новую семью – убил старую. Выбрал лёгкость – убил стабильность.

– О работе думаю.

– А можно я с тобой на работу поеду? Хочу посмотреть, как ты людей лечишь.

– Когда-нибудь обязательно. Только сегодня у меня важные дела.

Важные дела. Подписать бумаги, которые сделают меня свободным. Только почему эта свобода ощущается как приговор?

Просыпаются старшие дети. Маша жалуется, что из-за дождя не попадёт на тренировку по волейболу. Петя радуется, что можно весь день читать. Ольга встаёт последней, обнимает меня со спины.

– Как спалось?

– Нормально. Дождь всю ночь шёл.

– А у тебя сегодня что? В больницу?

– Сначала в кафе. С Мариной встречаюсь.

Она замирает, руки напрягаются на моей груди.

– Зачем?

– Бумаги подписать. Разводные.

– А… понятно.

Поворачиваюсь к ней. В глазах читается что-то между облегчением и тревогой.

– Оля, всё нормально. Это формальность.

– Знаю. Просто… странно как-то. Ты женатый был, а станешь свободным.

– И что в этом странного?

– Не знаю. Может, почувствуешь по-другому. К нам, к детям.

– Не почувствую.

– Откуда знаешь?

Обнимаю её крепче, целую в макушку. Пахнет шампунем и сном.

– Потому что выбор уже сделан. Моя жизнь здесь.

Она кивает, но я чувствую – не до конца верит. Боится, что официальная свобода что-то изменит. И может быть, права.

В половине двенадцатого еду в кафе «Родник» – единственное приличное заведение в посёлке. Дождь не стихает, дворники машины еле справляются. Радио играет старую песню – «Листья жёлтые», только листья сейчас зелёные, а жёлтыми станут наши с Мариной отношения.

В кафе народу мало – дождь загнал всех по домам. Марина сидит у окна за угловым столиком, перед ней папка с документами. Увидев меня, не встаёт, не улыбается. Официальная встреча.

– Привет.

– Здравствуй, Алексей.

Сажусь напротив. Она выглядит хорошо – платье новое, причёска аккуратная. Только глаза усталые, с тенями под ними.

– Как дела?

– Нормально. Работаю, живу. – Открывает папку. – Давай к делу. Времени мало.

Торопится. Хочет поскорее покончить с этой процедурой. Понимаю – ей тоже тяжело.

– Марин, может, сначала поговорим? Как люди?

– О чём говорить? О том, как ты нас бросил? Или о том, как быстро нашёл замену?

– О том, что мы прожили двадцать пять лет вместе. Это что-то значит.

Она поднимает глаза от бумаг. В них нет злости, только усталость.

– Значило. Раньше. А теперь это просто время, которое нельзя вернуть.

Официантка подходит принять заказ. Марина просит чай, я кофе. Как в старые времена – она всегда пила чай, я кофе. Некоторые привычки не меняются.

– Катя как? – спрашиваю.

– Плачет. Винит себя в нашем разводе.

– Почему себя?

– Думает, если бы не выиграла олимпиаду, ты бы не решил, что больше не нужен. Говорит, что была плохой дочерью.

У меня перехватывает дыхание. Катя винит себя в моём уходе, будто именно её взросление развалило семью.

– Это не из-за неё…

– Знаю. И она знает. Но всё равно мучается.

Приносят напитки. Марина помешивает сахар в чае, я смотрю, как дождь стекает по окну. Мы сидим рядом, но между нами пропасть.

– Алексей, давай подписывай. Чем быстрее, тем лучше.

Открываю папку. Стандартные документы о расторжении брака, разделе имущества. Сухие юридические формулировки вместо четверти века совместной жизни.

– Дом оставляешь себе?

– Половину продам, половину себе. Тебе он больше не нужен.

– А дача?

– Тоже поделим. Или продадим, деньги разделим.

Читаю документы, а перед глазами – как мы строили тот дом. Как по выходным ездили на дачу, сажали яблони, строили баню. Как Катя делала там первые шаги по траве.

– Марина, может, не надо дачу продавать? Катя там детство провела…

– Катя взрослая. Ей теперь город нужен, не дача.

– Но всё-таки…

– Алексей, ты ушёл. Ты выбрал другую жизнь. Не надо теперь за наше прошлое цепляться.

Права. Нельзя уйти и одновременно оставаться. Нельзя начать новую жизнь, не закончив старую.

Беру ручку, подписываю первый документ. Потом второй. Третий. Рука дрожит на последней подписи – той, что официально делает нас чужими людьми.

– Всё, – говорит Марина, убирая бумаги в папку. – Теперь ты свободен.

– А ты?

– И я тоже.

Мы допиваем чай и кофе молча. За окном дождь начинает стихать, между тучами пробиваются лучи солнца.

– Марин, прости меня.

– За что?

– За всё. За то, что не смог. За то, что устал. За то, что сбежал вместо того, чтобы попытаться что-то изменить.

Она долго всматривается в моё лицо, словно заново узнаёт.

– Знаешь, Алексей, я тоже виновата. Мы оба перестали стараться. Превратили брак в привычку.

– Но я первый сдался.

– Ты первый честно признался, что больше не можешь. Это тоже мужество.

Встаём из-за стола. Марина протягивает руку для рукопожатия – деловое, официальное.

– Удачи тебе, Алексей.

– И тебе, Марина.

Жмём руки – два человека, которые когда-то любили друг друга, создали семью, вырастили дочь. А теперь стали чужими.

Выходим из кафе под моросящий дождик. Марина идёт к автобусной остановке, я к своей машине. Оборачиваюсь – она стоит под навесом, смотрит мне вслед. Машу рукой. Она кивает в ответ.

И всё. Двадцать пять лет закончились.

Сажусь в машину, достаю телефон. Нужно позвонить Кате – сказать, что развод оформлен. Что теперь официально у неё родители живут отдельно.

Набираю номер. Отвечает не сразу.

– Алло?

– Катюш, это я.

– Пап… – В голосе слёзы. – Ты подписал?

– Подписал.

Молчание. Слышно, как она плачет.

– Катя, солнышко, не плачь. Это не значит, что я перестал тебя любить.

– Значит. Ты выбрал другую семью.

– Я не выбирал между тобой и ними. Я выбирал между двумя способами жить.

– И выбрал без нас.

– Катюш, попытайся понять…

– Пап, – прерывает она, – я принял решение. Я остаюсь с мамой. Буду о ней заботиться.

– Но ты же учишься в городе…

– Буду ездить каждые выходные. Мама одна, ей тяжело.

– Катя, ты молодая, у тебя своя жизнь должна быть…

– Была у меня своя жизнь. Пока семья не развалилась.

Понимаю – она выбирает сторону. Встаёт на защиту матери, как я когда-то встал на защиту своей новой жизни.

– Солнышко, я всё равно твой отец. И всегда буду любить тебя.

– Знаю, пап. И я тебя люблю. Но ты сделал выбор, теперь я делаю свой.

– Какой выбор?

– Я с мамой. А ты… живи как хочешь.

Она кладёт трубку. А я сижу в машине под дождём и понимаю – потерял дочь. Может, не навсегда, но на долгое время точно.

Завожу машину, еду к Ольге. Нужно рассказать ей, что теперь я официально свободный человек. И почему-то эта свобода ощущается как клетка.

Дождь усиливается опять, дорога становится скользкой. Еду медленно, осторожно. Думаю о Марине, о Кате, о том, что только что закончился большой этап жизни.

Звонит телефон. Иван Зайцев.

– Доктор, это Иван. Можете заехать?

– Что случилось? Опять запой?

– Нет, что вы. Уже неделю не пью. Просто хочу поговорить. По душам.

– Сейчас заеду.

Поворачиваю к дому Зайцевых. Интересно, что хочет сказать трезвый Иван.

Дом Ивана выглядит лучше – окна помыты, двор подметён. Надежда встречает с улыбкой.

– Доктор, проходите! Иван вас ждёт, чай поставил.

Иван сидит за столом в чистой рубашке, трезвый, бодрый. На столе чайник, печенье, варенье.

– Садитесь, доктор. Чаю налью.

– Иван Фёдорович, на вас не похоже. Что случилось?

– А то случилось, что понял кое-что. Про жизнь, про любовь.

Наливает чай в стаканы, придвигает сахарницу.

– Вы помните, говорили мне, что жена меня любит? Что если бы не любила, то давно ушла бы?

– Помню.

– Так вот, вы были правы. Она меня любит. Настоящей любовью, не за что-то, а просто так. А я дурак это не ценил, в бутылке искал то, что рядом лежало.

– И что теперь?

– А теперь бросил пить. Совсем. Надька не верит пока, думает, временно это. Но я серьёзно решил.

– Молодец, Иван.

– Да не молодец я. Тридцать лет жизни просрал. – Он помешивает сахар в стакане. – А вы как, доктор? Тоже понимание пришло?

– Какое понимание?

– Что любовь – штука сложная. Не каждая настоящая.

Смотрю на него удивлённо. Откуда такая мудрость у местного сварщика?

– Иван, ты о чём?

– Да о том, что любовь бывает разная. Есть любовь от привычки – как у меня с Надькой было. Есть любовь от благодарности – когда человек помогает, и думаешь, что любишь. А есть любовь от пустоты – когда человек заполняет дыру в душе.

– И что?

– А то, доктор, что только одна любовь настоящая – когда человек тебя таким принимает, какой ты есть. Без всяких условий.

За окном дождь барабанит по крыше, в доме тепло и уютно. Иван говорит простые слова, а они отзываются болью в груди.

– Иван, к чему ты это всё?

– А к тому, что вы тоже в запое, доктор. Только не алкогольном, а любовном.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что сбежали вы от одной рутины к другой. От одних обязанностей к другим. Думаете, новая женщина вас полюбит за то, что деньги носите, дом ремонтируете? Это не любовь, доктор. Это сделка.

Слова бьют точно в цель. Да, Ольга любит меня за то, что я делаю. За решённые проблемы, за финансовую поддержку, за отцовскую заботу о детях.

– А что, по-твоему, настоящая любовь?

– Настоящая любовь – когда тебя любят не за что-то, а вопреки всему. Когда ты можешь быть слабым, усталым, злым – а тебя всё равно принимают.

– И у тебя такая любовь?

– У меня есть. Надька меня тридцать лет пьяного терпела, врачей вызывала, лечила. Не за деньги, не за подарки. Просто любила.

– А у меня?

Иван всматривается в моё лицо.

– А у вас, доктор, запой. Любовный запой. Начинается он красиво – эйфория, новые ощущения, кажется, что жизнь изменилась. А потом приходит привыкание. И понимаешь, что ничего не изменилось. Те же проблемы, та же усталость. Только декорации другие.

– И что делать?

– Лечиться. Как я от алкоголя лечился. Признать, что проблема не в женщинах, не в семье. Проблема в вас самих.

Допиваю чай, встаю. За окном дождь превратился в мелкую морось.

– Спасибо, Иван. За чай и за… разговор.

– Да не за что, доктор. Вы мне столько раз помогали. Теперь моя очередь.

Выхожу от Зайцевых под мелким дождиком. В кармане лежат разводные бумаги, в голове крутятся Ивановы слова. «Любовь – как запой, доктор. Начинается эйфорией, кончится разбитым сердцем.»

Глава 11

Глава 11

В первый понедельник сентября Алёшка сидит на ковре у дивана и терпеливо ждёт, когда я открою глаза. С кухни пахнет овсянкой с яблоками, старшие собираются в школу.

– Дядя Лёша, а можно я сегодня с тобой на работу поеду?

– Доброе утро, тёзка. Почему захотел на работу?

– Хочу посмотреть, как ты людей спасаешь. Петя говорит, ты очень важный доктор.

За спиной малыша появляются Петя с учебниками и Маша, заплетающая косичку. Обычное утро в доме, который стал моим домом.

– А что скажет мама?

– Мама сказала, что ты наш якорь, – серьёзно отвечает Алёшка. – Что мы без тебя как корабль без якоря.

Якорь. Ольга права – я действительно стал их якорем. Тем, кто держит эту семью на плаву. И почему от этих слов становится теплее, чем было дома с Мариной последние годы?

Встаю, натягиваю джинсы. В доме пахнет овсянкой и кофе. Настоящие запахи дома, где тебя любят не по привычке, а по-настоящему.

На кухне Ольга накрывает на стол, напевает что-то тихонько. Увидев меня, улыбается.

– Как спалось?

– Отлично. Алёшка приглашает меня в компаньоны по работе.

– Не слушай его. – Она целует меня в щёку. – Он вчера всем во дворе рассказывал, что у него есть папа-доктор.

Папа-доктор. Чужой ребёнок гордится мной больше, чем родная дочь за последние годы.

– Садись завтракать. Овсянка с яблоками, как ты любишь.

Сажусь за стол. Дети тут же окружают – каждый со своими утренними заботами. Петя показывает решённую задачу по математике, Маша спрашивает, можно ли после школы пойти к подружке, Алёшка просто прижимается к моему плечу.

– Дядя Лёша, а ты всегда будешь с нами жить? – шепчет он.

– Конечно, тёзка.

– А если придёт твоя настоящая семья и позовёт назад?

Я не сразу отвечаю. Откуда пятилетний ребёнок знает о моей «настоящей» семье?

– Маша рассказала, – объясняет он, увидев мой взгляд. – Говорит, у тебя есть дочка и жена в другом доме.

– Была жена. Теперь нет. Развелись.

– А дочка?

– Дочка есть. Но она взрослая, у неё своя жизнь.

– А мы? Мы тоже твои дети теперь?

Смотрю на его серьёзное лицо, большие глаза. Этот малыш доверяет мне больше, чем многие взрослые в моей жизни.

– Конечно, мои. Вы все мои дети.

Он улыбается, обнимает меня за шею.

– Я же говорил! Мы семья!

Семья. Да, мы семья. Может, не по крови, но по чувствам. И эти чувства сильнее многих кровных уз.

Ольга слушает наш разговор, стоя у плиты. Поворачивается, в глазах благодарность.

– Лёша, ты даёшь им то, чего они никогда не имели. Настоящего отца.

– Они хорошие дети. Легко их любить.

– Не все так думают. Многие мужчины бегут от чужих детей.

– Я не бегу.

– Знаю. Поэтому ты наш якорь.

Дети разбегаются по своим делам – старшие в школу, Алёшка во двор. Остаёмся вдвоём.

– Ольга, а что будет, если я вдруг… не справлюсь? Если устану?

– От чего устанешь?

– От ответственности. От того, что нужно всё время быть сильным, надёжным.

Она подходит, садится рядом, берёт мою руку.

– Лёша, никто не просит тебя быть идеальным. Мы любим тебя не за то, что ты делаешь. А за то, что ты есть.

– Правда?

– Правда. Дети привязались не к твоим деньгам, не к починенному крану. Они привязались к тебе. К тому, как ты их слушаешь, как обнимаешь, как читаешь сказки.

Целую её в лоб. Хочется верить, что она права. Что эта любовь искренняя, без расчёта.

– Мне пора на работу. Машу провожу в школу?

– Конечно. Она только об этом и мечтает.

Выхожу из дома. Маша ждёт у калитки с портфелем через плечо. Двенадцать лет, серьёзная не по годам, но в глазах ещё детская непосредственность.

– Пап… то есть, дядя Лёша, поехали!

– Можешь называть папой, если хочешь.

– Правда можно?

– Конечно.

– Тогда поехали, пап!

Папа. Слово, которое родная дочь произносит всё реже, а чужая девочка – с такой радостью.

Едем в школу, Маша болтает без умолку.

– А знаешь, пап, я вчера Светке рассказала, что у меня есть папа. Она не поверила, говорит, у нас же никогда папы не было. А я говорю – был, только не помним. А теперь есть новый, ещё лучше!

– Лучше?

– Ну да! Ты же нас не бросил, как тот. И сказки читаешь, и с уроками помогаешь. А ещё ты доктор – это так здорово!

– Почему здорово?

– Потому что ты людей спасаешь. Как супергерой, только настоящий.

Супергерой. Когда Катя в последний раз говорила о моей работе с таким восхищением? Не помню.

– Маш, а ты не боишься, что я когда-нибудь уйду?

Она серьёзно смотрит на меня.

– Боюсь. Очень боюсь. Но мама говорит, что если человека любить по-настоящему, он никуда не денется.

– И вы меня любите по-настоящему?

– А ты не знаешь разве?

– Знаю.

– Вот и не уйдёшь.

Подъезжаем к школе. Маша собирается выходить, но вдруг оборачивается.

– Пап, а можно вопрос?

– Конечно.

– А твоя дочка… она обиделась, что ты теперь с нами?

Молчу. Как объяснить двенадцатилетней девочке сложности взрослых отношений?

– Немножко обиделась.

– А ты её всё равно любишь?

– Конечно, люблю.

– Тогда она поймёт. Ведь сердце может любить много людей сразу, правда?

– Правда, Машенька.

Она выскакивает из машины, машет на прощание. А я сижу и думаю о её словах. «Сердце может любить много людей сразу.» Устами младенца глаголет истина.

В больнице новости уже разошлись. Коллеги смотрят по-другому – кто-то с осуждением, кто-то с любопытством. В коридоре ловлю обрывки разговоров:

– Жену бросил, детей…

– Говорят, с какой-то продавщицей теперь…

– У неё трое детей от разных мужиков…

Сплетни. В маленьком посёлке ничего не скроешь. Все знают, что главврач ушёл от семьи к женщине с тремя детьми.

Принимаю пациентов, стараюсь не обращать внимания на шёпот за спиной. В обеденный перерыв заглядывает Татьяна с чаем.

– Алексей Петрович, как дела?

– Нормально. Работаю.

– А как… новая семья?

Смотрю на неё удивлённо. Татьяна не из тех, кто сплетничает.

– Хорошо. А что?

– Просто интересно. Как это – жить с чужими детьми?

– Они не чужие. Я их люблю.

– Любите? – Она садится напротив, складывает руки. – За что?

– За то, что они есть. За улыбки, за доверие. За то, как радуются, когда я прихожу домой.

– А своей дочери как объяснили?

Молчу. Кате я ничего толком не объяснил. Только сказал, что «долг выполнен».

– Сложно объяснить.

– Алексей Петрович, дети – не игрушки. Нельзя одних бросить, других подобрать.

– Я никого не бросал…

– Бросали. Катя страдает, а вы играете в папу с чужими детьми.

Слова больно бьют. Но ведь это правда? Я действительно играю в счастливую семью, пока моя родная дочь не разговаривает со мной.

– Татьяна Ивановна, не всё так просто…

– Просто, Алексей Петрович. Просто и страшно. Вы нашли замену семье, как люди находят замену старой машине. Новая красивее, проблем меньше.

– Это не так…

– А как? Вы двадцать пять лет прожили с женой. Вырастили дочь. И вдруг всё бросили ради новой любви. Как это назвать?

Встаю, подхожу к окну. На больничном дворе играют дети – чьи-то сыновья и дочери, которых любят просто за то, что они есть.

– Назовите как хотите. Но я счастлив впервые за много лет.

– Счастливы? А почему тогда глаза грустные?

Поворачиваюсь к ней. Татьяна смотрит внимательно, по-женски мудро.

– Дети – не твои, но сердце болит? – тихо спрашивает она.

– Болит.

– За них или за свою?

– За всех.

Она встаёт, подходит ко мне.

– Алексей Петрович, сердце не делится пополам. Оно либо целое отдаётся одним, либо рвётся на части между разными. Вам больно, потому что пытаетесь жить в двух мирах сразу.

– А что делать?

– Выбирать. Или возвращаться к своим, или окончательно уходить к чужим. Но честно, без оглядки назад.

Она выходит из кабинета, оставляя меня наедине с мыслями. Выбирать. Но как выбрать между тремя детскими сердцами, которые привязались ко мне, и одним, которое я сам ранил?

Домой возвращаюсь вечером в хорошем настроении. День в больнице закончился, впереди семейный ужин, домашний уют.

В доме меня встречает обычная суета – Петя делает уроки за кухонным столом, Маша помогает маме готовить ужин, Алёшка строит что-то из кубиков на полу.

– Папа пришёл! – кричит Алёшка, бросая игрушки.

Беру его на руки, целую в макушку. Пахнет детским шампунем и домом.

– Как дела, строитель?

– Я дом строил! Как ты нам строишь!

– А что я вам строю?

– Семью строишь, – серьёзно отвечает он.

Из уст младенца. Да, я строю им семью. И себе тоже.

– Лёша, садись ужинать, – зовёт Ольга. – Картошка с мясом, твоё любимое.

Садимся за стол. Дети наперебой рассказывают о дне – Маша получила пятёрку по литературе, Петя решил сложную задачу, Алёшка научился писать букву «А».

– А ты как, папа? – спрашивает Петя. – Много людей вылечил?

– Несколько человек. Но самое главное – прихожу домой к вам.

– А мы тебя ждём! – подхватывает Маша. – Правда же, мам?

– Правда, – улыбается Ольга. – Весь день ждём.

После ужина помогаю Пете с математикой, читаю Алёшке сказку, слушаю, как Маша рассказывает стихотворение, выученное на завтра.

Укладываю малыша спать. Он крепко обнимает меня за шею.

– Папа, а завтра ты тоже придёшь?

– Конечно, тёзка.

– А послезавтра?

– И послезавтра.

– А когда я вырасту?

– И тогда приду. Только ты уже большой будешь, сам жить будешь.

– Не буду! Буду с тобой жить всегда!

Целую его в лоб, накрываю одеялом. Выхожу из детской и понимаю – вот оно, счастье. Три детских сердца, которые бьются в унисон с моим. Женщина, которая любит меня не за успехи и достижения, а просто так. Дом, где меня ждут каждый день.

Иду в спальню. Ольга читает книгу, но откладывает её, увидев меня.

– Как прошёл день?

– Хорошо. Хотя в больнице сплетничают.

– О нас?

– О нас. Говорят, бросил жену ради молодой любовницы с детьми.

– Тебя это расстраивает?

– Не очень. Пусть говорят.

Ложусь рядом, обнимаю её. Она пахнет домом и счастьем.

– Лёша, а ты не жалеешь? Что ушёл из старой жизни?

– Иногда жалею. Но не о том, что ушёл. А о том, что не смог раньше что-то изменить.

– Понимаю.

– Ольга, а ты боишься, что я когда-нибудь уйду отсюда?

– Боюсь. Но стараюсь не думать об этом.

– Никуда я не уйду. Здесь моя семья.

Она улыбается, прижимается ближе. И в этот момент звонит телефон.

Смотрю на экран – Катя. Первый раз за две недели.

– Возьми, – говорит Ольга. – Это твоя дочь.

– Алло?

– Пап, это я. – Голос дрожащий, заплаканный.

– Катюш, что случилось?

– Пап, мама… мама совсем плохая. Не встаёт с кровати, не ест. Говорит, что жить не хочет.

Сердце останавливается. Марина не встаёт с кровати. Из-за меня.

– Катя, вызывай врача…

– Вызывала. Он говорит, депрессия. Нужно к психиатру. Но она отказывается.

– Что она говорит?

– Ничего не говорит. Лежит и смотрит в потолок. Пап, приезжай, пожалуйста. Может, ты с ней поговоришь?

Я не отвечаю. Ольга ждёт.

– Пап, ты слышишь?

– Слышу.

– Приезжай. Или мы её потеряем. А я одна не справлюсь.

– Катя…

– Пап, я знаю, у тебя новая семья. Но мама… мама умирает без тебя. Приезжай, пожалуйста.

Она плачет в трубку, а я сижу в постели рядом с Ольгой и понимаю – выбор пришёл сам. Три детских сердца здесь стучат в унисон, но одно разбитое сердце там, в старом доме, может остановиться навсегда.

– Хорошо, Катюш. Завтра приеду.

– Спасибо, пап. Спасибо.

Кладу трубку. Ольга молчит, но я чувствую её напряжение.

– Что случилось?

– Марина заболела. Депрессия.

– И ты поедешь?

– Должен. Катя одна не справится.

Ольга кивает, но отворачивается к стене.

– Лёша, а если ты там останешься?

– Не останусь.

– Откуда знаешь?

Обнимаю её крепче, целую в плечо.

– Потому что сейчас мой дом здесь. И я вернусь.