Текст книги "Долг выполнен. Я ухожу (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Долг выполнен. Я ухожу

Глава 1

– Пап! Мам! Я выиграла! У меня мед без экзаменов!

Катя влетает в гостиную, едва не сшибает плечом дверной косяк и машет телефоном так, будто там не протокол олимпиады, а приказ о награждении.

– Победитель! Теперь подаю документы в мед и иду на бюджет без вступительных. Смотрите, вот моя фамилия!

Я поднимаюсь слишком резко, газета соскальзывает с колен. Катя смеётся, бросается мне на шею. Обнимаю её и чувствую, как дрожат собственные руки.

– Молодец, солнышко. Я знал, что получится.

– Не знал. Ты последние три дня спрашивал, когда обновят сайт.

– Это был врачебный контроль.

Из кухни выбегает Марина – с половником в одной руке и полотенцем в другой.

– Что? Уже вывесили?

Катя суёт ей телефон. Марина читает, прикрывает рот ладонью, а потом прижимает дочь к себе. Мы стоим втроём посреди комнаты, пахнет борщом, укропом и горячим хлебом. Обычный наш дом, обычная среда – и всё же именно сейчас заканчивается что-то, ради чего я жил много лет.

Дочь выиграла профильную олимпиаду и получила право поступить в медицинский на бюджет без вступительных. Формальности будут летом, но для меня цель уже достигнута.

От этой мысли должно стать легче. Вместо облегчения внутри образуется свободное место, которому я пока не знаю названия.

– Сегодня празднуем, – решает Марина. – Откроем вино, торт испеку. А завтра позовём Лиду с Валерой, Сергея. Такое один раз бывает.

– Мам, завтра у меня девчонки собираются.

– Перенесёшь. Родители тоже имеют право порадоваться.

Катя закатывает глаза, но спорить не начинает. Она счастливая, взрослая и всё ещё наша – хотя уже одной ногой в другой жизни.

– Пап, ты чего молчишь?

– Смотрю на будущего врача.

– Пока только на человека, который летом будет спать до обеда.

– До сентября можешь. Потом забудешь, что такое сон.

Она фыркает и убегает звонить подругам. Марина возвращается на кухню. Слышно, как хлопает дверца шкафа, звякают бокалы. Праздник уже поставлен ею в план и потому непременно состоится.

Я остаюсь посреди комнаты с газетой на полу.

Когда Катя была маленькой, всё казалось понятным. Нужно было зарабатывать, лечить, строить дом, доставать лекарства, покупать сапоги на зиму, сидеть над задачами по физике, когда она плакала и говорила, что никогда не поступит. У каждой недели была цель. У каждого вызова – причина.

Теперь цель выросла, собрала документы и скоро уедет в общежитие.

На кухне Марина ставит передо мной тарелку.

– Садись. Борщ остынет.

– Сейчас.

– Лёш, правда, что с тобой?

– Ничего. Рад за неё.

– По лицу не скажешь.

– Устал.

Это объяснение у нас универсальное. Им можно прикрыть плохое настроение, молчание, ссору, позднее возвращение. Марина принимает его без возражений, только двигает ко мне хлебницу.

Катя возвращается через десять минут, садится напротив и начинает рассказывать, кто ещё прошёл по спискам. Я слушаю, задаю вопросы, запоминаю имена. Она говорит быстро, перескакивает с общежития на учебники, с учебников – на белый халат, который обязательно купит сама.

– И вообще, вы теперь сможете пожить вдвоём, – заявляет она. – Без моего вечного бардака.

Марина усмехается:

– Будто ты собираешься исчезнуть навсегда.

– Не навсегда. Но каждую неделю приезжать не обещаю.

– Посмотрим, – говорит жена.

Катя переводит взгляд с неё на меня.

– Вы же не поссоритесь без меня?

Она задаёт это почти шутя, но я вспоминаю вчерашний вечер. Мы с Мариной ужинали вдвоём, Катя задержалась у подруги. За сорок минут обсудили коммунальные платежи, треснувшую плитку в ванной и моё дежурство. Потом включили телевизор. Марина вязала, я листал медицинский журнал. Ни разу не поссорились – потому что ни к чему не прикоснулись по-настоящему.

– Вы иногда странные, – продолжает Катя. – Когда я дома, вы оба разговариваете. Стоит мне выйти – тишина.

– Не преувеличивай, – говорит Марина.

– Я не обвиняю. Просто не хочу уехать и потом узнать, что вы жили вместе только ради меня.

Марина выпрямляется.

– Мы прожили вместе двадцать пять лет не ради одной причины.

– Тогда хорошо.

Катя берёт хлеб, но есть не начинает. Я понимаю, что лёгкого ответа ей было бы достаточно. Она хочет верить, что родительский дом останется на месте, пока сама пробует взрослую жизнь.

– Мы справимся, – говорю.

Слово привычное и надёжное. Только на этот раз не знаю, что именно оно означает.

– С чего нам ссориться? – Марина первой отвечает и начинает собирать со стола лишние ложки.

– Не знаю. Вы иногда разговариваете только через меня.

В комнате на секунду становится слишком тихо.

– Тебе показалось, – говорю я.

– Может быть.

Катя не спорит, но смотрит так, как смотрела в детстве, когда понимала, что взрослые врут ради её спокойствия.

После ужина иду в погреб за вином. На полках стоят Маринины банки: огурцы, помидоры, вишнёвый компот. На каждой крышке дата и аккуратная подпись. В нашем доме всему отведено место. Даже будущему: в коробке лежат новые полотенца «для общежития», купленные ещё зимой.

Выбираю красное сухое – Марина любит именно такое. За двадцать пять лет я выучил её вкусы, привычки, расписание. Знаю, какой чай она пьёт утром и сколько раз проверяет выключенный утюг. Но, стоя в сыром погребе, неожиданно не могу ответить на простой вопрос: о чём мы будем говорить, когда Катя уедет?

Наверху уже накрыт стол. Марина переоделась в тёмно-синее платье, Катя принесла свечи и поставила их в хрустальные подсвечники, которыми мы пользуемся дважды в год.

– За студентку, – говорю, поднимая бокал.

– За врача в семье, – поправляет Марина.

– За ещё одного врача, – смеётся Катя. – Папа уже есть.

Мы пьём. Катя показывает фотографии будущего общежития, Марина подсчитывает, сколько понадобится денег на дорогу и питание. Я обещаю купить хороший фонендоскоп, хотя он ей понадобится не скоро.

– Только не самый дорогой, – говорит Марина. – Сначала всё равно растеряет половину вещей.

– Мам!

– Я правду говорю.

Их спор привычный, почти ласковый. Я должен улыбаться – и улыбаюсь. Только всё время ловлю себя на том, что смотрю на них со стороны, будто уже вышел из комнаты.

Когда Катя уходит к себе, Марина собирает посуду. Я отношу тарелки к мойке, она моет, я вытираю. Так мы делали много лет назад, пока не стало проще оставлять всё на ней.

– Хорошую дочь вырастили, – говорит она.

– Хорошую.

– Справились.

Слово царапает. Справились – словно закрыли историю болезни.

– Марин, а дальше?

Она не сразу понимает.

– Что дальше?

– Катя уедет. Мы останемся вдвоём. Что будем делать?

– Жить. Работать. Домом заниматься.

– А кроме этого?

Вода продолжает шуметь. Марина ставит вымытую чашку на сушилку.

– Ты к чему ведёшь?

– Ни к чему. Спрашиваю.

– Тогда не задавай вопросов, на которые сам не знаешь ответа.

Она выключает кран, вытирает руки. В её лице нет злости – только усталость и настороженность. Я вдруг понимаю, что она тоже думала об этом. Просто не собиралась произносить вслух.

– Я иногда не знаю, кто мы друг другу без Кати, – говорю.

– Муж и жена.

– Это название. А по сути?

– Лёш, сегодня праздник. Не порть его.

– Я не порчу.

– Портишь. У тебя всегда так: пока всё спокойно, начинаешь искать болезнь.

Профессиональная привычка. Может, она права.

Телефон звонит прежде, чем я успеваю ответить. Рабочая мелодия. Дежурная медсестра говорит, что Иван Зайцев снова в тяжёлом запое, давление скачет, везти в областную он отказывается и требует меня.

– Буду через двадцать минут.

Марина качает головой.

– Конечно. Как же иначе.

– Там человек в плохом состоянии.

– Здесь тоже люди, Лёша.

Катя появляется в дверях комнаты.

– Пап, ты уезжаешь?

– Ненадолго. Постараюсь вернуться.

Я говорю это уверенно, хотя сам знаю: если Ивану станет хуже, вернусь под утро.

В прихожей надеваю куртку. За спиной остаются жена и дочь, свечи, открытое вино, недоеденный торт. Впереди – больница, где от меня ждут понятных действий.

Я умею быть врачом. Умею быть отцом. А кем буду, когда дочь уедет и дом перестанет нуждаться в моём подвиге, – не знаю.

В больнице пахнет спиртом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Ивана Фёдоровича привезли соседи: жена не справилась, «скорая» задержалась на трассе. Он лежит на каталке в приёмном, лицо серое, руки дрожат.

– Доктор, я больше не буду, – говорит он, едва меня видит.

– Эту фразу вы уже прописали себе курсом. Не помогает.

Пока Лариса ставит систему, я слушаю сердце, проверяю живот, задаю вопросы. Здесь всё возвращается на места. Есть давление – его можно поднять. Есть обезвоживание – восполнить. Есть человек, который сорвался, – не осудить, а довезти до утра живым.

– Праздник у вас, говорят, – бормочет Иван.

– Дочь выиграла олимпиаду. Осенью будет поступать в медицинский.

– Хорошее дело. Моя тоже когда-то в техникум поступала. Я неделю всем рассказывал.

– Где она сейчас?

– В Липецке. Звонит по воскресеньям. Я иногда трубку не беру, если пьяный.

– Почему?

– Стыдно.

– Ей от этого легче?

Он отворачивается к стене.

– Вы, доктор, чужие ответы быстро находите.

– Работа такая.

– А свои?

Лариса бросает на него предупреждающий взгляд, но Иван уже закрывает глаза. Я делаю вид, что вопрос не услышал.

До четырёх утра состояние стабилизируется. Дежурный врач предлагает мне ехать домой, но я остаюсь заполнять карту. Бумаги можно было бы закончить завтра. Просто за столом в ординаторской никто не спросит, кто мы с Мариной друг другу без дочери.

Перед уходом ещё раз захожу к Ивану. Он спит, капельница доходит до конца. На тумбочке лежит телефон, экран загорается от сообщения: «Папа, позвони, пожалуйста». Я не читаю дальше и переворачиваю аппарат экраном вниз.

Дом встречает темнотой. Праздничные свечи погашены, бокалы убраны. На кухонном столе под крышкой оставлен кусок торта и записка Кати: «Пап, горжусь тобой. Но иногда будь дома».

Ставлю записку у сахарницы. В спальне закрыта дверь, поэтому снова ложусь в гостевой. До будильника остаётся час с небольшим.

Я спас человека от очередного запоя, но не знаю, что делать с собственной жизнью. Эта беспомощность непривычнее любой бессонной ночи.

Глава 2

Глава 2

Утром Марина воюет с духовкой.

– Ну давай, зараза, пеки как положено!

Запах шоколада уже стоит во всём доме, но торт, судя по выражению её лица, ведёт себя как опасный пациент: показатели скачут, прогноз неясный.

– Дверцу приоткрыть? – предлагаю я.

– Сама знаю.

Она приоткрывает дверцу.

На носу у неё мука, волосы выбились из пучка. В такие минуты Марина напоминает ту девушку, на которой я женился: быструю, сердитую, живую. Только раньше её сердили несправедливые оценки в институте и опоздавшие автобусы, теперь – техника, цены и люди, не способные выполнять её планы.

– Кофе будешь?

– Буду.

– Сегодня к шести придут Лида с Валерой, Сергей обещал выбраться. Стол накроем во дворе, если дождя не будет.

– Катя же собиралась к подругам.

– Сходит после. Семья важнее.

В дверях появляется Катя. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки.

– Я всё слышу. И заранее протестую.

– Протест принят и отклонён, – говорит Марина. – Один вечер посидишь с родителями.

– С родителями, Лидой Петровной, дядей Серёжей и разговорами про цены на сахар.

– Не придумывай.

– Я ничего не придумываю, я это слушаю с десяти лет.

Марина резко ставит чашку на стол.

– Все для тебя стараются. Можно хотя бы не показывать, как тебе противно?

Катя смотрит на меня, ожидая, что я вмешаюсь.

– Три часа, – говорю. – Потом отпустим.

– Два.

– Два с половиной.

– Договорились.

Она уходит наверх, а Марина начинает переставлять уже расставленные тарелки.

– Неблагодарная стала.

– Взрослая.

– Ей восемнадцать.

– В восемнадцать особенно хочется быть взрослой.

– Тебе, может, хотелось. Я родителей слушалась.

Эта фраза объясняет половину наших семейных ссор. Марина всю жизнь считала послушание формой любви. Я – удобством. Катя, похоже, не считает его ни тем ни другим.

К полудню торт спасён. Марина отправляет меня с ней в магазин: купить сок, сыр, зелень и всё, что непременно забывается в последнюю минуту.

На улице тепло. Яблони цветут вдоль дороги, в лужах плавают белые лепестки. Марина рассказывает про ученицу, которая хочет стать космонавтом, и впервые за утро смеётся.

– Говорит: «Что трудного? Сел в ракету и полетел».

– Хорошая профессия. Родительские собрания далеко.

– Тебе бы всё шутить.

– Я стараюсь.

До магазина идём рядом, не касаясь друг друга. Когда-то она брала меня под руку. Не помню, кто первым перестал это делать.

Внутри очередь тянется почти до двери. Перед кассой женщина складывает в тележку макароны, молоко, крупу и два дешёвых пакета сока.

– Зинаида Петровна, а мультивитамин есть? – спрашивает она. – Только не тот, который стоит как половина моей зарплаты.

Я узнаю голос раньше, чем лицо.

Ольга Смирнова поворачивается, видит меня и улыбается.

– О, доктор! Здравствуйте.

Она в джинсах и светлой блузке, волосы распущены. Ничего особенного – и всё же рядом с ней магазин будто становится светлее.

– Здравствуйте, Ольга.

– Я всё собираюсь Петьку к вам привести. После простуды кашель никак не проходит.

– Приводите во вторник или четверг. Если хуже станет – звоните.

Марина рядом напрягается. Я чувствую это ещё до того, как Ольга переводит на неё взгляд.

– А это ваша жена?

– Да. Марина Сергеевна. Марин, это Ольга Смирнова.

– Очень приятно, – говорит Ольга. – Слышала, ваша дочь выиграла олимпиаду и теперь поступит в медицинский без экзаменов. Поздравляю.

– Спасибо.

Ответ жены безупречно вежлив и холоден.

– Моя старшая только в шестой класс переходит, а уже решила стать учительницей, – продолжает Ольга. – Не знаю, откуда такая смелость. Видит, как я с тремя управляюсь, и всё равно хочет работать с детьми.

– Дети часто меняют планы, – отвечает Марина.

– Это точно. Младший вчера хотел быть пожарным, сегодня – котом.

Ольга смеётся. Не громко, но продавщица и старушка в очереди тоже улыбаются. Её смех не требует разрешения и не просит внимания – просто возникает, как солнечный блик.

– Мне пора, – говорит она. – Дети дома, а Алёшка за пять минут способен разобрать шкаф на запчасти. До свидания, доктор. До свидания, Марина Сергеевна.

Она уходит с пакетами. Я смотрю ей вслед дольше, чем следовало бы.

– Красивая, – произносит Марина.

– Кто?

– Не прикидывайся.

Мы продвигаемся к кассе. Марина больше не рассказывает про школу.

На обратном пути она молчит до самой калитки.

– Ты её давно знаешь?

– Несколько раз видел. Она с детьми обращалась.

– И часто обращается?

– Марин, я врач. Ко мне люди обращаются.

– Не все смотрят так, будто ты единственный мужчина на земле.

– Она нормально разговаривала.

– А ты нормально смотрел?

– Как я смотрел?

– С интересом.

В её голосе нет истерики, только уверенность человека, который давно изучил предмет и теперь обнаружил новое свойство.

– Ты выдумываешь.

– За двадцать пять лет я ни разу не видела, чтобы ты так смотрел на женщину.

– И как же «так»?

– Будто проснулся.

Слово бьёт точнее, чем обвинение.

– Она разведена, трое детей от разных мужчин, – продолжает Марина. – Такие всегда ищут спасителя.

– Ты её не знаешь.

– А ты, значит, уже знаешь?

– Я этого не говорил.

– Зато защищаешь.

– Я не люблю, когда человека судят по слухам.

– Нет, Лёш. Ты не любишь, когда я говорю то, что ты сам не хочешь признавать.

Она открывает калитку и идёт к дому, не оглядываясь.

Вечером приезжают гости. Лида приносит салат, Валерий – бутылку домашней настойки, Сергей сразу проверяет, почему скрипит калитка. Катя выходит в новом платье, все ахают и требуют показать фотографию протокола олимпиады.

Первые полчаса я действительно рад. Смотрю на дочь, слушаю тосты, вспоминаю, как носил её на плечах и боялся уронить. Катя смеётся, терпеливо принимает советы от людей, которые последний раз учились до её рождения.

Катя показывает гостям медаль и фотографию списка. Лида Петровна просит встать рядом с родителями – «для семейного архива». Мы с Мариной становимся по обе стороны дочери. Сергей долго ищет нужную кнопку на моём фотоаппарате, потом снимает нас несколько раз.

– Лёш, обними жену, – командует он. – Вы как на паспорт фотографируетесь.

Кладу ладонь Марине на плечо. Она не отстраняется, но тело под пальцами остаётся напряжённым. Катя обнимает нас обоих и улыбается так широко, что я тоже улыбаюсь. На снимке, наверное, получится счастливая семья. Фотография не покажет, что мы почти не касаемся друг друга.

Марина приносит торт. Верхний корж всё-таки подгорел по краям, и она всю дорогу до стола прячет его под кремом.

– Мам, он прекрасный, – говорит Катя.

– Ты ещё не пробовала.

– Потому и прекрасный.

Все смеются. Марина тоже – коротко, неожиданно. Я смотрю на неё и вспоминаю, как в общежитии она пекла пирог в общей духовке. Тогда тесто вытекло на противень, сработала пожарная сигнализация, а мы ели обгоревшие куски на лестнице и не могли остановиться от смеха.

– Помнишь пирог на третьем курсе? – спрашиваю.

Марина замирает с ножом.

– С яблоками?

– Скорее с углём.

– Ты съел четыре куска.

– Был влюблён.

Она не отводит глаз. На секунду между нами возникает что-то старое и понятное. Потом Валерий требует разрезать торт, Сергей включает музыку, момент проходит.

Позже Катя приглашает нас танцевать. Мы с Мариной отказываемся, но дочь тянет обоих за руки. Втроём кружимся по двору под песню, которую никто не выбирал. Лида хлопает, Сергей снимает видео. Марина смеётся уже по-настоящему.

Если бы вечер закончился на этом, я, возможно, решил бы, что всё ещё можно вернуть одним хорошим праздником. Но музыка замолкает, Катя уходит переодеваться к подругам, и мы снова остаёмся взрослыми людьми, которым нечего сказать друг другу без общей задачи.

Потом разговор расползается на цены, политику и чужие болезни. Валерий уверяет, что от давления помогает только коньяк. Я спорю, Сергей подливает ему ещё.

– Лёш, ты невесёлый, – замечает брат Марины. – Пей за племянницу.

– Я за рулём.

– Куда ты сегодня поедешь?

– В больницу могут вызвать.

– Вечно тебя могут вызвать, – бросает Марина.

Лида пытается перевести разговор:

– Катенька, а женихи в медицинском красивые?

– Я ещё не видела ни одного.

– Увидишь. Главное – врача выбирай, чтобы семья при деле была.

– Я пока учиться собираюсь.

– Все так говорят.

Катя смотрит на часы. Я киваю: договор есть договор.

– Мам, пап, я пойду к девочкам.

– Посиди ещё, – просит Марина.

– Мы договаривались.

– Конечно, иди, – говорю я.

Жена провожает дочь взглядом.

– Все разбегаются.

– Она не разбегается. Она живёт.

– А мы, значит, не живём?

Вопрос звучит тихо, но Сергей замолкает. Лида начинает слишком старательно раскладывать торт по тарелкам.

– Марин, не сейчас.

– А когда? Ночью, когда ты снова уйдёшь лечить чужих людей? Или в магазине, когда встретишь очередную несчастную женщину?

– Давайте не будем при гостях, – говорю сквозь зубы.

– Правильно, – вмешивается Сергей. – Семейные дела дома решают.

– Мы и так дома, – отвечает Марина.

Праздник после этого быстро заканчивается. Лида с Валерием уходят первыми. Сергей задерживается у калитки, молча смотрит на меня, но ничего не говорит.

Когда остаёмся вдвоём, Марина начинает убирать со стола. Я собираю бокалы.

– Ты специально устроила сцену?

– Сцену устроил ты. Я только заметила.

– Что заметила? Я поздоровался со знакомой.

– Ты весь вечер был не здесь.

– Устал.

– Хватит этим словом закрывать всё подряд.

Она ставит тарелки в мойку. Руки у неё дрожат.

– Ты её хочешь?

– Марина.

– Ответь.

– Я видел её два раза.

– Это не ответ.

Я тоже ставлю бокал, слишком резко. Хрусталь звякает о столешницу.

– Не знаю, что ты хочешь услышать.

– Правду.

Правда состоит не в том, что я хочу Ольгу. Я почти её не знаю. Правда в другом: её смех запомнился мне, а смех собственной жены – нет. И это пугает сильнее любой измены, которой ещё не было.

– Мне понравилась живая женщина, – говорю наконец. – Вот и всё.

Марина бледнеет.

– А я, значит, мёртвая?

– Я не это сказал.

– Именно это.

Она снимает со спинки стула мой плед и бросает мне.

– Сегодня спишь в гостевой.

– Марин, давай спокойно поговорим.

– Не хочу спокойно. Я двадцать пять лет была спокойной, удобной и надёжной. И вдруг выяснилось, что тебе нужна женщина, которая смеётся в магазине.

– Ничего не выяснилось.

– Мне выяснилось.

Она уходит в спальню и закрывает дверь.

Я ложусь в гостевой, где пахнет пылью и старой мебелью. Через стену слышно, как Марина ходит по комнате, потом затихает.

На телефоне сообщение от Кати: «Спасибо, что отпустил. Я вас люблю. Не ругайтесь, пожалуйста».

Пишу: «Не ругаемся». Отправляю и долго смотрю на экран.

За один день я солгал дочери, обидел жену и запомнил чужой смех лучше всех праздничных тостов.

Сон не приходит. В темноте снова слышится голос Ольги: младший сегодня хотел быть котом.

И я улыбаюсь, хотя улыбаться мне совершенно нечему.