Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Анэ слышит тихий смешок, перекрываемый бульканьем суаасата.

– Тебе не хочется… чтобы у тебя был отец? – Уже третий неловкий вопрос, от которого у Анэ идут мурашки по коже.

Она останавливается взглядом на ближайшей стене. Там, на синей полке, лежит какой-то большой черный предмет, которого она раньше не видела.

– Может быть, – говорит Апитсуак и наконец поворачивается. – О, это радио.

– Ра… – начинает Анэ и тут же замолкает.

Апитсуак подходит к предмету, нажимает на что-то – но ничего не происходит.

– Точно, связи ж нет… – шепчет он, оставляет радио и садится к Анэ за стол. – Эта штука позволяет слушать музыку и новости. Преимущество двухтысячного года!

Анэ не может оторвать взгляда от предмета, думая лишь о том, как он создает музыку. Отмахивается от глупой мысли, что там сидят крошечные человечки с бубнами.

– Как?

– Хм… слушай, это долго объяснять, – отвечает Апитсуак и тихо смеется. – Но в двухтысячном году явно покруче, чем в твоем. У нас даже культурный центр. Но все сейчас закрыто, конечно, и не работает ничего. Когда опасность утихнет, я обязательно тебе покажу.

Анэ не знает, что такое «культурный центр», но это совсем неважно. Они смотрят друг на друга и тут же опускают взгляды. Замолкают. В воздухе висит тяжелое понимание, что, когда все закончится, Анэ вернется назад.

И впервые она задумывается о том, что не хочет уходить. И хочет одновременно. Но именно теперь, в этой маленькой кухне, в окружении фотографий и под громкое бульканье суаасата, Анэ хочется остаться здесь, с Апитсуаком, в вечном домашнем тепле. Заморозить это мгновение.

Эту мысль она прячет глубоко внутри, обещая себе никогда больше к ней не возвращаться.

– Расскажи о своей семье. Может, у тебя есть друзья? – говорит Анэ только для того, чтобы что-то сказать.

Но вслед за этим она понимает, насколько ей это интересно. Заглянуть туда, где настоящая жизнь – жизнь тех детей, что играли в снежки и смеялись, пока Анорерсуак сидела у хижины и молча на них смотрела. Жизнь, которая могла бы быть у нее, не родись она дочерью ангакока.

Апитсуак поглаживает шрам на щеке.

– Я в футбол любил играть, – с усмешкой отвечает он.

– Во что?

– Ну футбол. Игра такая, когда мяч ногами пинаешь.

На это Анэ кивает, пытаясь представить себе, как и где это происходит.

– Ну и вот, мы компанией всегда собирались и играли… почти каждый день, особенно пока тепло. Но после отца… а потом и Анингаака… стало не до этого. Я уже очень давно ни с кем не общался. Раньше хотел перебраться в Нуук. Ну… в столицу.

– А теперь?

– Теперь бы выжить для начала, – посмеивается Апитсуак. Но в глазах его Анэ видит плохо скрываемую грусть.

И эта грусть тут же отражается в ней самой – оседает в груди и словно омрачает комнату вокруг. Анэ проводит пальцами по серой ткани на столе, на которой вышиты большие багровые цветы, пытаясь сосредоточиться на них, а не на темной печали.

– Я шить любила, – тихо говорит она, и цветы перед глазами превращаются в засохший буковник. – Отец приносил тюленей, разделывал, и мы шили из них анораки. И камики[13]13
  Гренландские традиционные ботинки из шкуры тюленя.


[Закрыть] делали. Жир соскабливали, мяли. Я помню, как отец привел меня к соседкам и попросил научить шить одежду. Вот я вместе с ними сидела часами. Они боялись со мной говорить, обращались ко мне, только когда было нужно. Всегда, когда я приходила к ним работать, они смолкали. Даже не улыбались друг другу, не шептались ни о чем. Просто работали в тишине. Я потом так долго ждала, пока отец снова не принесет оленя или тюленя, чтобы я пошла шить.

– Я помню своего первого тюленя, – с полуулыбкой говорит Апитсуак, и от спокойной мечтательности на его лице Анэ становится уютно. – Мне тогда исполнилось тринадцать, и мы с отцом поплыли на лодке за тюленями… Он дал мне ружье, и я пробовал стрелять. Мы очень долго стояли на лодке и смотрели на море, ждали, когда хоть кто-то появится.

– У тебя получилось?

– Конечно. Потом отец помог мне его вытащить на берег, разделать и приготовить. Это был такой маленький тюлень… но мой первый. И знаешь. – Апитсуак поворачивается к окну и долго смотрит сквозь него. Не шевелясь, не моргая.

Анэ, продолжая водить пальцем по ткани на столе, не смеет прервать ход его мысли и просто ждет.

– Когда я думаю об отце, я вспоминаю в основном только это. Как мы ловили тюленя и потом его разделывали. Я не вспоминаю о том, как нашел его… после того, что он сделал с собой. Только тюленя.

– Это хорошее воспоминание, – тихо говорит Анэ.

– Но сейчас уже не до этого. Я ни с кем не общаюсь, да и не особо хочу, – отвечает Апитсуак, поворачиваясь к Анэ, и смотрит на нее долго-долго, таким затуманенным и пустым взглядом, в котором ничего не разглядеть.

– Ты любишь свою семью? – спрашивает Анэ быстрее, чем Апитсуак успевает закончить.

Плита начинает шипеть, и парень спешит убрать перелившийся за края суаасат.

– Почему ты спрашиваешь? – говорит он, убирая тряпкой жирную горячую воду.

Анэ глубоко вздыхает, прежде чем придумать ответ.

– У меня с семьей все странно.

Убравшись и сделав что-то с плитой, запыхавшийся Апитсуак возвращается за стол. Он смотрит на Анэ внимательно, настороженно, перебирая пальцами красную скатерть.

– Я свою семью люблю. В конце концов… это самые близкие люди. Как не любить-то?

И пока он молчит, Анэ вновь рассматривает фотографии. Они везде – на каждой полке, на каждом столе, на каждом шкафу. Везде спокойные или радостные лица, объятия – даже через застывшие изображения Анэ чувствует тепло и слышит смех.

И следом мысль: чем была ее жизнь в прошлом, если ей так тяжело, так больно думать о счастливой семье?

– Что бы ты сделал прямо сейчас, если бы мог сделать все? – Еще один вопрос, от которого усиленно бьется сердце.

Апитсуак откидывается на спинку стула, задирая голову. Анэ слышит его громкий вздох, слышит, как он что-то бормочет себе под нос. Как затихает суаасат в котелке.

– Jeg vil gerne ga med dig[14]14
  Я хотел бы уйти с тобой (дат.).


[Закрыть], – тихо говорит он, глядя в потолок.

– Что-что?

– Сделал бы так, чтобы все закончилось и мы все вернулись к нормальной жизни, – отвечает Апитсуак и встает со стула.

– Подожди, – быстро говорит Анэ и встает следом за ним.

Потому что есть последний вопрос. Тот, что не дает ей покоя больше всего. Что роется в глубине ее разума, и шумит, и рвется наружу. Она не осмеливается задать его себе – но хочет задать ему.

– Ты вернул бы своего отца, если бы мог?

Апитсуак смотрит на нее бесконечно долгое мгновение – а потом отвечает тихо, словно выдавливает из себя:

– Он все-таки мой отец. Я просто… просто смирился. Но он мой отец.

– Отец мне рассказывал историю, – говорит Анэ быстрее, чем успевает подумать. – Об ангакоке, который сумел спуститься к мертвым и увидеть, как живут люди после смерти.

Апитсуак опускает голову и молчит. Молчит долго – пока Анэ не решается прервать тишину и продолжить свой рассказ. Мыслями она уносится далеко под воду, где коротают свои дни тысячи, десятки и сотни тысяч умерших людей – вместе с отцом Апитсуака и всеми, кого потерял Инунек.

– Его звали Конигсек. Ангакок, который увидел те же горы и холмы, что видим мы. И солнце там такое же, и звезды. Он увидел маленьких детей, которые искали в реке рыбу. Они сразу его узнали и начали звать к себе, просили помочь… но Конигсек пошел дальше и увидел свою мать, которая собирала ягоды. Он хотел подойти к ней, обнять… но дух, помогавший ему, отвел его в сторону. Он был здесь гостем, и ему нельзя было подходить к умершим людям. Конигсек сорвал ягоды, но дух снова остановил его, сказав, что, если съесть местные плоды, – останешься здесь навсегда. Мать, завидев сына, предложила ему остаться – ведь там было вдоволь мяса, и воды, и даже ягод хватало на всех. Конигсек увидел, как подплывает к берегу каяк, услышал голоса и смех мужчин, что на нем плыли, и решил, что обязательно сюда вернется. Когда он уходил, дети закричали, чтобы он принес им льда – то было единственное, чего мертвым там не хватало. Но Конигсек вернулся в мир живых, продолжил жить, и, когда его сын погиб, он понял, что нечего больше жить на этом свете. Уплыл далеко на каяке и умер, и оказался в мире рек, ягод и жирного мяса.

Закончив, Анэ смотрит Апитсуаку в глаза, прямо и твердо.

– К чему ты это? – тихо спрашивает он.

– Что, если всех нас действительно ждет покой? И твой отец, и мой отец, и твои соседи… они все счастливы и едят сейчас мясо. Все вместе.

Апитсуак громко и тяжело вздыхает. Протирает руками лицо. Смотрит на нее с плохо скрываемой грустью.

– И когда мы умрем… мы будем есть мясо со своей семьей? – спрашивает он.

– Да, – быстро отвечает Анэ… – Как было бы хорошо… искать рыбу в реке. С детьми и нашими отцами.

– Когда придет время, мы обязательно окажемся там. Хорошо? – мягко говорит Апитсуак, вымученно улыбаясь.

Анэ выдавливает из себя судорожный смешок.

– Я пойду за мамой и Тулугак. – И, не дожидаясь ответа, он быстро выходит из комнаты.

И пока они все садятся за стол, пока накладывают себе суаасат, пока общаются и строят предположения, что случится дальше и как им лучше защититься от духов, у Анэ в голове крутятся прежние слова Апитсуака.

Он отец. Все-таки – ее отец. Значит, она тоже должна к нему вернуться. Должна хотеть к нему вернуться.

Медленно пережевывая мясо и глотая жирный бульон, Анэ пытается вспомнить все хорошее, что знает об отце. Он дал ей дом. Давал пищу. Она никогда не голодала, ей никогда не приходилось о чем-то просить. Отец растил ее сам, несмотря на смерть матери. Возил с собой и защищал от всего – и от духов, и от диких животных, и от враждебных людей.

Все вокруг могли оказаться врагами, и только от отца не исходила опасность. Они вдвоем – против всего мира.

Но вспоминать отца становится все тяжелее и тяжелее.

Анэ долго смотрит на темный бульон, лениво помешивая его ложкой, наблюдая, как перекатываются кусочки мяса. Вспоминает, что точно такой же суаасат она ела и с отцом, двести лет назад, – только гораздо более пресный. В новом времени все кажется ярче и вкуснее – и чем лучше ей становится, тем больше она сомневается во всем. И в этой неопределенности ее вновь тянет к отцу – туда, где можно найти укрытие. В одинокую темную хижину, где не происходит ничего нового. Любые духи и ритуалы вдруг кажутся Анэ гораздо понятнее, чем люди.

– А что вы ели в ваше время? – вдруг подает голос Ная, и Анэ ловит на себе ее заинтересованный взгляд.

Поколебавшись, она все-таки начинает рассказывать. Про охоту, про огромные тела китов, которые они разделывали прямо на берегу со всеми соседями. Про то, как отец охотился на медведей, и его упряжку с жутко громкими собаками. Про то, как они закапывали мясо в земле на зиму.

Анэ видит, что у Наи еще много вопросов – ее глаза загораются с каждым предложением. Но женщина молчит. Лишь кивает, улыбается и в конце концов переводит разговор на какие-то обычные вещи. Анэ понимает, что ей и нечего больше рассказать – не говорить же о том, как она часами ходила вокруг хижины и наблюдала за детьми. И уж тем более не стоит говорить про камни, которыми она играла.

Когда тарелки пустеют, Анэ бросает последний взгляд на фото Апитсуака с отцом – и вспоминает те простые слова. «Я просто смирился… но это же все-таки мой отец».

Вставая из-за стола, Анэ вновь выхватывает самым краем глаза темную фигуру. Она стоит за окном. Анэ тут же поворачивается к окну и до боли в глазах всматривается в дома и раскинувшуюся впереди улицу – но нет, все пусто, и лишь редкие люди проходят по заснеженной земле.

Она поворачивается к Апитсуаку – и вновь замечает ту же черную тень.

– Все в порядке? – спрашивает парень, явно видя – что-то не так.

Анэ медленно кивает.

Тень все так же неподвижно стоит за окном. И смотрит. Безжизненный и бесплотный черный дух. Анэ с дрожью выдыхает теплый воздух, плотно зажмуривает глаза – а когда их открывает, то ничего вокруг уже не видит. Только привычную светло-зеленую кухню.

Она понимает, что кто-то действительно наблюдает за ней, но отбрасывает от себя эту догадку. Анэ хочет еще хоть день побыть в тепле и спокойствии, без ритуалов и злобных духов. Без воспоминаний об отце.

И, изобразив улыбку, Анэ отправляется помогать Нае с посудой. Пусть готовка и уборка, очень изменившиеся за двести лет, будут ее самым большим удивлением.

…Ей только удается закончить все дела и вернуться в пустую комнату, как в дом кто-то врывается. Анэ слышит голос Наи и еще один – очень знакомый, женский, громкий, вместе с тяжелыми шагами и причитаниями.

Дверь открывается, и внутрь быстро заходит Атангана. Она дышит тяжело, словно быстро бежала от самого багрового дома; в глазах у нее стоят слезы.

– Анэ… – говорит она тепло, протягивая каждое слово. – Пожалуйста, скажи мне, ты нигде не видела зуб?

Все замирает. Кружится голова. Анэ быстро тянется в карман, сквозь меха нащупывая горячий, пульсирующий амулет Анингаака.

– К… какой зуб? – Она сжимает его крепко-крепко, тут же представляя себе тяжелую, теплую руку отца на своей ладони.

– Амулет Анингаака. Тупаарнак… – Атангана замолкает, проводя руками по лицу и дыша так тяжело, что Анэ становится ее жаль. – Она проснулась. Но ей… ей тяжело. Ей нужен амулет.

– Она знает, что Анингаак…

– Я… ей говорила. Но не знаю, поняла ли она. Кажется, что горе лишило ее разума и сил.

– С ней все будет хорошо? – тихо спрашивает Анэ, держась за амулет, украденный у Анингаака, как за единственную опору в этом мире.

В ушах звенит голос Тупаарнак. Ее крик, метания по скрипучей кровати, кровь в ногах и громкий стон, слышный в каждой комнате дома. Ее искаженное отчаянием и страхом лицо. Дверь, Атангана и вся комната впереди расплываются, превращаются в дрожащее светлое озеро – и на его месте появляется улыбка Анингаака, его руки, уверенно сжимающие бубен, и глаза, светящиеся, сверкающие глаза. А затем – беспомощная макушка отца в снегу.

Зуб в кармане почти что жжется, и ей тут же хочется его выбросить, сделать вид, что он просто где-то упал, но ее останавливает непреодолимое желание оставить себе зуб навсегда. Она вновь вспоминает, как потерянно выглядел отец во время ритуала. Как кричал ей остановиться. Как она его послушалась – к горькому сожалению. Лицо горит, во рту сухо, по лбу стекают капельки пота.

Атангана протягивает к ней руку – но тут же останавливается и тяжело вздыхает.

– Это очень важно, Анэ. Ты не помнишь, где амулет? Это же амулет Анингаака. Он… – Атангана опускает голову.

За стеной о чем-то говорят Апитсуак с матерью. Анэ вдруг представляет, как Апитсуак узнает обо всем – о том, что она украла зуб, что скрывала его до последнего, что хочет и сейчас оставить его себе, несмотря на страдания Тупаарнак. Очень четко видит разочарование и грусть на лице того, кто верил в нее и защищал. От этого Анэ хочется провалиться сквозь пол и навсегда исчезнуть, стать частью холодной черной земли.

– Он бил Тупаарнак. Только во время беременности перестал. А она теперь… думает, что потеряла его вещь. Боится, что он разозлится и будет бить снова.

– Так он же.

– Я знаю! – кричит Атангана и вновь смотрит ей прямо в глаза – но в этом взгляде нет гнева, лишь огромная боль и усталость. – Но она совсем недавно потеряла ребенка. Не в себе она еще. И нам нужно найти этот амулет.

– Нам? – спрашивает Анэ и, пока Атангана молчит, вспоминает гримасу страха на лице Тупаарнак. Ее стон, ноги, испачканные в крови. Ее улыбку, когда она сидела у кровати Анэ и пыталась ей помочь. Огромный живот.

Анэ тут же хочется ударить себя посильнее и выбросить этот зуб как можно дальше, спрятать его в снегу, чтобы Анингаак больше не смог причинить никому вреда.

– Ладно, я… я постараюсь найти, – тут же бормочет Анэ, и Атангана медленно кивает.

Больше ничего не говоря, она выходит из комнаты.

Дверь открывается и закрывается. Едва не плача, чувствуя, как становится все жарче и жарче в этой одновременно светлой и темной комнате, Анэ забивается далеко в угол, достает из кармана зуб и прижимает его к лицу, крепко зажмурившись. Через ее тело проходят бесчисленные пульсации, и зуб зовет ее, и голос отца зовет ее, и мысли перемешиваются в голове, и единственный четкий образ, который еще сохраняется в памяти, – это суровые, ледяные волны, что накрывают ее, и отца, и Анингаака, и бубен, и все-все-все, что есть в этом поселке и на этом острове.

Но постепенно она вспоминает все хорошее, что видела в людях. Как женщина прижимала к себе испуганного ребенка, вместо того чтобы его наказать или ударить. Как истошно кричала мать Малу, поняв, что ее дочь пропала в буре. Как все улыбались Анэ, благодарили и смотрели с искренним восхищением.

Нащупав в себе силы, она встает, аккуратно кладет зуб в карман. Атангана уже ушла. В доме вновь тихо и спокойно, и тишину эту хочется сохранить надолго.

Сев на кровать и привычно обхватив руками колени, она пытается вспомнить как можно больше из ритуала – и видит перед глазами все. От медвежьих шкур до зеленого буковника. Единственное, что никак не получается вытащить из памяти, – это песню отца, на таком языке, который Анэ не может узнать даже близко. Он никогда не пел ничего подобного.

Она пытается понять, сколько отец готовился к этому ритуалу. Сколько продумывал, сколько силы копил благодаря погибшим людям. Что, если все эти жертвы были принесены исключительно ради ритуала? Что, если все злые духи и бури на острове были задуманы самим отцом?

Чего он хотел достичь – вот что Анэ непонятно. Вот что она больше всего на свете хочет узнать – и одновременно хочет убежать от этой правды, неприятной, тусклой и липкой, дурно пахнущей и пропитанной ужасным, мерзким предчувствием. Анэ пытается дотянуться до нее, выудить хоть какой-то намек из глубин памяти, но стоит ей только приблизиться к правде, как все тут же меркнет, и ей приходится закрываться руками от того, о чем так хочется и не хочется узнать.

…Когда с громким стуком в комнату заходит Апитсуак, Анэ натягивает на лицо улыбку. Но она, кажется, искренне рада его видеть.

– Мы тут кое-что сделали для тебя, – говорит он.

Анэ поворачивается к нему и видит теплую улыбку.

– Пойдем.

Она встает, разминая затекшие ноги. Апитсуак протягивает ей руку, и Анэ, хватаясь за нее, выходит из дома.

За порогом ее встречают люди. Очень много людей. Черные фигурки посреди холмов и снега. Анэ осматривает каждого – мужчины, женщины, держащие за руки маленьких детей. Они все оглядываются по сторонам и дергают родителей за рукава, но их держат крепко. Люди стоят в два, в три ряда – она их видит, но не может рассмотреть лиц. Взгляд неизбежно падает на одежду, ноги, на шапки детей – куда угодно, только не на лица.

Кто-то выходит вперед. Анэ вглядывается и понимает, что это Уярак. В руках он держит пояс с нацепленными на него предметами. Большинство из них она не узнает – но видит разноцветные ткани, что-то, похожее на детскую игрушку, даже чьи-то волосы.

Анэ медленно переводит взгляд с Апитсуака, стоящего рядом, на Уярака, с одной темной фигуры на другую. Люди смотрят на нее с разными чувствами – кто-то с недоверием, кто-то с улыбкой, кто-то с неожиданным теплом. Она даже не может понять до конца, что именно люди к ней испытывают, что они думают хотя бы отдаленно – но теперь ей хочется верить, что их эмоции искренни.

Анэ сжимает пояс все крепче и крепче. Апитсуак держит за руку сестру – маленькая фигурка, которая крутит головой и переминается с ноги на ногу. Холодная кожа пояса немного бодрит, заставляет Анэ задержаться в этом мире, а не уплыть в воспоминания или в сны о пещере.

В груди зарождается чувство, которое она не может объяснить. Что-то теплое, непривычное. Все тело словно вот-вот воспарит.

Все они ей… благодарны?

– Спасибо, – говорит она, просто потому что надо что-то сказать.

Анэ снова кажется, что отец здесь, он кладет на плечо свою руку, сильную и теплую. Мир вокруг блекнет, лица будто размываются, и она отчетливо видит только Апитсуака – его шрам, его теплую улыбку, его руку, крепко сжимающую ручку сестры.

Анэ мотает головой, сама с собой не соглашаясь в том, что могла сделать что-то хорошее. Она сделала то же самое, что Анингаак, что много раз делал и отец.

Но их боялись.

Анэ задыхается от внезапно нахлынувшей тоски. В голове лишь мысль – она одна. Это чужой мир, и она в нем – ангакок. Вместо того чтобы вернуться к отцу, она спасает людей и борется с духами – то, чего отец никогда не хотел бы для нее.

В груди сжимается тягучий, липкий комок боли. Глотать и дышать становится все тяжелее, в ушах стучит кровь.

«Предательство» – слово, которое вертится на языке. Словно остатки китового жира, плавящиеся в свете лампы. Анэ не знает, почему это слово приходит ей на ум, и совсем не хочет знать.

– Спасибо, Анэ, – говорит Уярак, улыбаясь и словно понимая, как ей неловко.

Развернувшись, он показывает людям на дома, призывая всех разойтись. Вскоре рядом с ней остается лишь Апитсуак. Он подходит к ней поближе, и Анэ вздыхает от облегчения, когда образ отца уходит и его тяжелая рука больше не сжимает ей плечо.

Анэ смотрит на свои руки. Такие тонкие по сравнению с толстым поясом, нагруженным вещами. Она с трудом понимает, что каждая вещь – это ценность, это кусочек чьей-то души. В том числе тех людей, чьи имена она так и не узнала.

– Ты спасла Малу. Они все тебя любят, понимаешь?

Тулугак дергает Апитсуака за рукав и пытается ему что-то сказать, но он отмахивается от нее и поворачивается к Анэ.

– Спасибо тебе. Огромное. Я не знаю, смог бы я сам… с иджираками. Я даже не думал… что все это может быть так.

Значение этих слов не пробирается сквозь пелену, которая окутала ее разум после того, как он произнес «иджирак». Она вспоминает чей-то хриплый голос, призрачные руки и неразборчивые, неясные слова.

Темная пещера. Буря, сильнейшая белая буря, покрытая сотней и тысячей искр.

– Что?.. – бормочет она, приходя в себя.

– Что можно… что можно обладать силой и никому не вредить. Наоборот, спасать.

Анэ долго смотрит на него, прежде чем ответить.

– Я думала, ангакоки и должны спасать людей, – говорит она, сама не веря в собственные слова.

– Когда у людей есть сила, они начинают ей… как бы так сказать… злоупотреблять.

– Что-что?

– Ну… использовать не для хороших дел, а для себя.

Это Анэ слишком хорошо знает. Последнее, чего ей бы хотелось, – это обладать силой.

– Что мне с этим делать? – спрашивает она, прижимая к груди пояс.

– Ритуалы проводить, – тихо отвечает Апитсуак. – Чувствую, тебе этот пояс еще не раз пригодится.

Анэ медленно кивает, ясно представляя, как на Инунек нападают очередные духи, убивая всех жителей. И ей придется вновь прислушиваться к пульсации и отдавать контроль над своим телом неведомой ритуальной силе. Все ради людей?

Нет. Их благодарность и любовь ей не нужны. Она даже не может их осмыслить. Проще закрыться от любых чувств и верить, что совсем скоро все вернется на свои места. И ангакоком она точно не станет – вернется домой и вновь будет помогать отцу, и будет на своем месте, и будет обычной маленькой Анорерсуак. Мысль об этом наполняет чувством безопасности и одновременно нестерпимой тоской.

Но детей она будет защищать. Сделает то, чего не сделал никто из взрослых, – заступится.

Дни в будущем такие длинные и одновременно такие короткие. Анэ не может заставить себя вернуться, даже когда Апитсуак уходит куда-то с сестрой, – проводит много времени у двери, не решаясь повернуть ручку. Любая мысль о закрытой комнате возвращает ее в холодные вечера в снежной хижине – и эти воспоминания покрыты такой пеленой одиночества, такой грустью, что впору сразу же и задохнуться.

Не зная, что еще ей сделать, Анэ начинает идти по улицам. Буря вдалеке все еще воет, воет десятками собак и волков, клацает костями, сверкает разноцветными искрами – и Анэ со страхом замечает, что уже к этому привыкла.

А к чему она еще не привыкла, так это к людям.

На очередном повороте Анэ замечает, как играют у дома дети. Желтый дом с маленьким заснеженным двориком. Несколько детей разгребают снег и вытаскивают из сугробов камни.

– Я хотела вам сказать… спасибо вам большое! – звучит рядом звонкий голос, и перед Анэ вырастает молодая девушка. Ненамного старше ее самой.

Следом Анэ замечает ее живот, не такой большой, как был у Тупаарнак – но достаточно, чтобы воспоминания нахлынули сами по себе.

Сглотнув, Анэ бормочет что-то невнятное, лишь бы дать хоть какой-то ответ.

– Это Киллак. – Девушка показывает на своего сына, играющего с камнями. – Он… он чуть не погиб… от существа того серого. Этот монстр его схватил и бросил! Пришлось столько швов накладывать, ногу вправлять… спасибо вам!

Без особого понимания Анэ кивает, все глядя на мальчика. Она тоже когда-то играла с камнями – когда отец отпускал ее к морю, она брала камень и представляла, что это ее новая подруга. Потом втайне от отца забирала в хижину и глубокой ночью, когда он спал, рассказывала камню свои мысли и страхи. Отец, конечно, быстро об этом узнал и кинул этот камень ей в лицо – на лбу, кажется, все еще оставался маленький шрам.

– Мой Киллак, возможно, не выжил бы без вас. Я не знаю… что было бы… после смерти Анингаака. – Девушка прячет лицо в ладони и с силой выдыхает. Затем снова поднимает взгляд на Анэ – взгляд, полный тепла, которое все не перестает ее удивлять. – Я не знаю, когда все это закончится. Но мне намного спокойнее, что рядом вы. И так думаю не только я! Мы все вам так благодарны!

Анэ вымученно улыбается и подходит к мальчику. Увидев ее, он отстраняется и поворачивается к ней спиной.

– Я тоже играла в камни, – говорит она и поднимает самый крупный из них.

Но он больше не оживает в ее мыслях – это просто грубый камень, еще и тяжелый, и очень скоро ей становится больно держать его в руках. Анэ медленно кладет камень на берег и оборачивается к девушке, показывая ей пояс.

– Расскажете, что это за предметы?

Девушка солнечно улыбается и подходит ближе.

– Конечно, – тепло говорит она. – Можно?

Анэ передает ей пояс, и девушка начинает рассказывать о каждом. Тонкими пальцами она перебирает предметы, вертит их в руках. Белые пальцы скользят по темно-коричневому поясу и белым, черным, зеленым, бежевым, желтым предметам. Кажется, что здесь нашлось место всему поселку. Анэ даже не хочет представлять, сколько людей приняли в этом участие, – в груди мерцает чувство, что она всего этого недостойна.

– Неужели они все мне благодарны? – перебивает девушку Анэ.

– Конечно… конечно, Анэ, – тихо отвечает та, продолжая перебирать пояс в руках.

– Анорерсуак. Называйте меня Анорерсуак, – резко и неожиданно для себя самой говорит Анэ.

В имени живет душа человека, и она – шторм. Суровая вода, вечная сила. Имя, которое носила ее мать. Образ матери смешивается в ее голове с камнями, обточенными водой, и черной головой отца в сугробе.

Что, если бы она родилась у этой девушки? Какой была бы ее жизнь?

Анэ тут же мотает головой, понимая, что такие мысли запретны. Она их себе запретила еще в детстве, при первом же таком разговоре с отцом. Анэ понимала, что ее мать умерла, иначе никто не дал бы ей такое имя, – но ничего больше она не разрешила себе знать.

Потому что мысль о человеке, который мог бы о ней заботиться, с детства причиняла нестерпимую боль.

Девушка кивает и отдает ей пояс.

– У вас все хорошо?

Анэ требуется несколько мгновений, чтобы осмыслить этот вопрос – такой простой, но никто никогда ее об этом не спрашивал.

– Да, – тихо отвечает она.

Девушка смотрит на нее настороженно, но ее зовет сын, и она уходит к нему. Анэ провожает ее взглядом – и все стоит и смотрит, как осторожно и нежно мать общается с ребенком, как гладит его по голове, как наблюдает за ним с любовью и восхищением в глазах. Похожее она видела и у своих соседей, когда они выходили из хижин. Когда приводили к отцу своих детей и родителей. Когда отец приходил в их дома, чтобы узнать, чем они разгневали духов.

Теперь Анэ понимает, что каждый раз видела одну и ту же картину, и совсем неважно, находится она в 1800 или 2000 году. Люди любят своих детей. Любят родных. Заботятся о домах, стараясь сделать их яркими и уютными в зимнюю стужу. Даже когда хижины заваливает снегом, а наружу не выйти из-за бесконечной белой бури – даже тогда они остаются людьми.

И эта мысль горчит, бьет прямо в сердце. Анэ накрывает рукой свою грудь, в которой зарождается глухая боль.

Она не хочет быть Анорерсуак, но это имя – все, что у нее остается. И пускай эти люди смотрят на нее с любовью и уважением, пускай и не боятся, как отца или Анингаака, – это теряет значение и вязнет в тяжелом одиночестве. Потому что она никогда не будет одной из них. Об этом кричит шрам на голове. Кричит тело, отдающее пульсациями и громким стуком сердца, – совсем не обычное, не человеческое тело, а лишь источник древней силы, которую Анэ в глубине души боится и которой совсем не хочет обладать. Об этом говорит сырая пещера, куда она неизменно проваливается, стоит ей лишь закрыть глаза.

Отвернувшись от матери и сына, Анэ начинает подниматься по улице, погружая ноги в хрустящий снег. На этот раз ей не страшно возвращаться в багровый дом и вновь сидеть в закрытой комнате. Пусть стены защищают ее от боли, от людей, от плохих воспоминаний. Пусть она сидит, закрыв глаза и двери, и делает вид, что ей просто нужно вернуться в прошлое – и все будет как раньше, так же спокойно и тихо.

Пусть так. Она готова зажать уши. Лишь бы вернуться, лишь бы вновь увидеть отца и стать той самой маленькой Анорерсуак, который не нужно спасать ни себя, ни других.

…И она сидела так долго. В пустоте и тишине. Наблюдая за собственным дыханием, слыша стук сердца. Все слилось в один непрерывный гул.

Когда за окном раздается крик, Анэ даже не шевелится. Крик и шум ветра стали чем-то привычным и одновременно грустным. Какими бы разными ни были люди, как бы они ее ни удивляли и ни разочаровывали снова и снова, по крайней мере, они тоже страдали от сильного ветра и кричали. Этот крик был единственным связующим звеном. Той тонкой, дрожащей нитью, которую она могла провести от себя к этим чужакам.

Но когда звук повторяется – протяжный, в котором едва ли угадывается что-то человеческое, – Анэ встает с кровати и выглядывает в окно.

На улице стоят два человека. Держатся за руки. Их ноги наполовину погребены в толстом слое снега, они стоят недвижимо. Сильный снегопад застилает остальной обзор – Анэ видит лишь очертания ближайших домов и сверкающий белый воздух. Она медленно переводит взгляд вправо – туда, куда смотрят неподвижные люди, – и едва не падает от страха.

Дети с плотно сжатыми синими кулачками стоят напротив двух жителей – мертвые маленькие дети. От них веет холодом даже через стену – таким, что раздирает кожу и пробирает до костей. Анэ нервно сглатывает и хватает себя за плечи в попытке то ли защитить, то ли согреть.