Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Анэ спускается по лестнице и начинает идти. Мимо домов, мимо людей – к морю. Ей хочется взглянуть поближе на волны, те самые, что унесли отца. Возможно, она вновь найдет там его череп – возможно, дух отца все это время ждет ее там, среди волн, чтобы подсказать выход. Ведь тело, ее непонятное могущественное тело, защищает от духов и подкидывает самые разные песни и знаки, но вовсе не те, что нужны для возвращения. Что бы она ни делала, ей все еще непонятно, как же вернуться домой.

Легкий толчок. Ее неожиданно останавливает чья-то рука. Анэ тут же отскакивает и поворачивается – но видит лишь настороженного Уярака. Его виноватый взгляд, слабую улыбку.

– Извините, если напугал. Я просто хотел… поблагодарить вас. – Он разводит руками и легонько кивает.

Анэ выдыхает. Она вспоминает, как Уярак принес на руках дочь – почти видит перед глазами ее безжизненную тонкую руку и его лицо, полное тревоги и сосредоточенности одновременно. Теперь он стоит среди домов, по щиколотку в снегу, а позади него все ходят и ходят люди. Но Анэ старается на них не смотреть – из раза в раз они только разочаровывают.

– Да… да, конечно, – бормочет она, глядя куда-то на его ноги.

– Я потом отвел дочь к врачу, с ней все хорошо. Так что… спасибо вам.

Анэ молча кивает, все еще не решаясь взглянуть мужчине в глаза. Ведь она ничего не сделала – а его дочь никогда не подобрала бы череп, если б не ритуал и не Анэ.

– Если я могу вам чем-то помочь… – Тут лицо Уярака словно освещается, и он говорит увереннее и громче: – Мы говорили о вашем отце. О ритуале. Вы узнали что-то еще?

Рука Анэ лезет в карман и крепко сжимает зуб-амулет. Пальцы обжигает, но она продолжает держать – ей хочется верить, что так она наполняется силой погибшего Анингаака.

– Нет… еще ничего не узнала.

Уярак молчит несколько мгновений. Лицо его напряжено.

– Возможно… возможно, он хотел таким образом вас уберечь? Может, что-то произошло… пошло не так… и он захотел отправить вас в будущее, чтобы с вами не случилось никакой трагедии.

Анэ сжимает зуб так, что ноют пальцы.

– Может быть, – тихо отвечает она, продолжая в упор смотреть на его длинные камики[11]11
  Гренландские традиционные ботинки, сшитые из тюленьей кожи.


[Закрыть].

– Вы куда-то шли? Можем пройтись вместе.

Анэ кивает и поворачивается к морю. Ей хочется уйти подальше от домов и от людей, которые уже не решаются идти к берегу. Она начинает спускаться, и Уярак идет рядом с ней.

– Каким человеком был ваш отец? Если это, конечно, не тайна.

Она вспоминает темные глаза Уярака, видит в них цветные дома, снег и море. В голове уже рисует себе темную воду, шипящую белую пену и лунные блики. Волны такой силы, что капли долетают до холма.

– Он был сильным. Страшным. Хорошим. Справедливым… – Она оборачивается и пытается взглядом отыскать тела сов, но тут же понимает, что их давно уже должны были убрать, и возобновляет шаг. – Он поступал с людьми так, как нужно было. Оставался сильным. Очень… самым великим ангакоком на свете.

Уярак вздыхает и что-то бормочет себе под нос.

– Как вы думаете к нему вернуться?

Анэ хочется осесть на снег и лечь, закрыв лицо руками. Но вместо этого она продолжает идти, сжимая зуб, и поправляет свободной рукой налипшие на лоб волосы.

– Я не знаю. Я не ангакок.

– Вы с Апитсуаком спасли не одного человека за эти дни.

– Я не ангакок, – повторяет она жестче.

– Я понимаю, что вы пока не ангакок… в полном смысле этого слова. Но почему вы так этому противитесь? В конце концов, лучшие ангакоки именно женщины.

На это у Анэ нет четкого ответа. Она даже не может собрать воедино свои мысли. У нее получается лишь издать тревожный смешок и, опустив голову, тщательно разглядывая все оттенки снега под ногами, пробурчать:

– Потому что я не хочу быть как отец.

– Такой же сильной?

– Такой же жестокой, – вырывается у нее прежде, чем она успевает об этом подумать.

Анэ задерживает дыхание. В висках глухо стучит кровь. Вдалеке раздается протяжный вой – и вновь все затихает. Там, между высоких холмов, все гремит и правит большая снежная буря.

Отец не может быть жестоким, не может, он все делал правильно. Анэ пытается прогнать из памяти его образ, но он упрямо восстает далекой черной тенью.

– Вы можете быть добрым ангакоком. Добрым, но справедливым. Вы никому не сделали зла.

Над ними с громким криком пролетает белая птица.

– Я не знаю, кем могу быть, – тихо говорит Анэ, но на этот раз решается заглянуть в глаза Уяраку – в его глубокие чистые глаза.

– Мы все живем, не зная, чего хотим, – задумчиво отвечает Уярак, глядя куда-то на море, на потрескавшиеся льдины. – До поры до времени. Рано или поздно наступит что то… как бы так сказать… переломное. То время, после которого вам придется сделать выбор.

– Быть ангакоком или человеком? – с грустной усмешкой спрашивает Анэ.

Ей хочется укрыться, спрятаться от слов Уярака, сделать вид, что их никогда не было. Но в горах снова завывает нечто нечеловеческое, и улыбка сползает с лица Анэ. Уярак быстро поворачивается к горам, в которых клубится буря. Они смотрят на нее долго – так долго, что Анэ уже и забывает, о чем шел разговор. Что-то вдалеке, в густой искристой буре, словно зовет ее и манит к себе – и тело откликается приятной дрожью, и руки сами устремляются вдаль. Она легонько бьет себя по рукам и вновь поворачивается к Уяраку.

– Любой выбор, – продолжает он, тоже смотря на Анэ. – Пойти на сторону света, принять, простить… или ничего не менять и погружаться вниз. Туда, где еще хуже.

– Но как понять, где свет?

– А это то, почему все мы несчастны и боимся, – с легкой улыбкой говорит Уярак. – Потому что свет отыскать не так-то просто.

Они молчат.

Анэ не знает, за какую мысль ей ухватиться, поэтому берется за первый попавшийся вопрос:

– А у вас был такой выбор?

– У меня? Конечно. – Уярак протирает руками лицо, покрасневшее от холода. – Жена моя умерла, и мы остались с дочкой одни. Горе было настолько невыносимым, что я, стараясь забыться, начал пить каждый день. И поначалу это помогало. Я больше не чувствовал боль, и мне казалось, что я справился и все худшее позади. Пока не очнулся в грязном темном доме и не услышал тихий хрип. Пошатываясь от сильного похмелья, я добрался до следующей комнаты. Дочь лежала и уже не могла кричать, вся синяя была. И я вдруг представил, как напиваюсь, засыпаю и умираю… а она остается одна. И лежит и кричит в комнате, а прийти к ней некому, никто даже и не узнает. Только тогда я смог выбрать, как мне жить дальше. Обратиться ли к свету.

Анэ смотрит на Уярака внимательно, пытаясь разглядеть в нем следы душевной боли, но видит лишь самого обычного, спокойного человека.

– В горах зарождается зло. И мы можем либо попробовать с ним бороться и защитить все, что нам дорого, либо сдаться и исчезнуть. В любом случае мы покоримся смерти – не сейчас, так через много лет. Но у нас есть выбор. Как был передо мной, как есть сейчас у вас. И делаем мы его каждый раз. Я мог бы поиграться в хорошего отца один день, а через неделю снова напиться и оставить дочь кричать от голода… Но я больше никогда не хочу увидеть ее глаза, полные слез. Это мой выбор, и я сознаю его последствия.

– Но если мы умрем, будет ли это важно? – задумчиво спрашивает Анэ, пытаясь справиться с нарастающей грустью.

– Вы задаете хорошие вопросы, но ответ должны найти сами.

– Почему?

– Я могу сказать многое, но лучшим ответом будет путь, который вы пройдете.

Анэ тяжело выдыхает, смаргивая горячие слезы. Пытается обратиться к природе, но все, что она может видеть, – это как будто придуманный ею силуэт отца и давно уже убранные с земли мертвые совы. Зуб в ладони перестает обжигать, но Анэ все равно чувствует, что он там.

Отец. Анингаак. Апитсуак. Она сама. Их силы будто сливаются воедино в этом месте, и она уже не может отличить себя от остальных ангакоков – словно по-настоящему могущественная сила состоит лишь из боли, жестокости и смерти.

Анэ пытается отыскать взглядом кого-то из людей впереди, но может разглядеть лишь безжизненные темные фигурки, попавшие в ловушку, забитые в угол, снующие туда-сюда в страхе и с беззвучным криком. Тоже жестокие, но менее сильные. Дай им истинное могущество – они быстро станут такими же, как отец.

И, кажется, будут правы.

Анэ медленно переводит взгляд на Уярака – он стоит рядом с ней и молчит, смотря то на нее, то куда-то в сторону. Дает время подумать. Она заставляет себя вспомнить, как осторожно и крепко он нес на руках свою дочь, как не отходил от нее ни на шаг – но при этом тут же побежал спасать Тупаарнак, как только услышал зов о помощи. Вспоминает Апитсуака, без которого она давно бы потерялась и умерла в первой же схватке с духами.

Пытается рассмотреть хоть кого-то из людей, кто напоминал бы ей человека, но видит только Уярака. И все тускнеет. Небо затягивается тяжелыми серыми облаками. Ветер нарастает, сгущаются искры. Под ними блестит заледеневшее у кромки море, но Анэ напрягает глаза и вглядывается в далекую синюю воду.

Рядом раздается дикий, животный смех – льется по воздуху и оседает в ушах. Долгий, заливистый, переходящий в собачий лай. Анэ застывает, глядя на волны и не решаясь обернуться, – все ее тело наливается такой жуткой усталостью от борьбы и духов, что она хочет просто зайти в море и задохнуться подо льдом. Но это лишь первая мысль, неловкая, та, которую она еще не успела себе запретить, – в следующее же мгновение Анэ делает глубокий вдох и оборачивается на источник смеха.

Уярак тут же шикает на нее, призывая молчать.

С соседнего холма на них смотрит синее человекоподобное существо. Длинными когтями оно цепляется за землю и смотрит, словно выискивает. Оно взмахивает тонкими черными волосами, беспорядочно торчащими во все стороны, и медленно, постоянно принюхиваясь к земле, ползет вперед.

К берегу. Прямо к ним.

Уярак резко хватает Анэ за руку. Преодолев желание вырваться, она сжимает его ладонь в ответ.

– Нужно заманить его в прорубь, – шепчет она.

– А дальше? – тихо спрашивает Уярак, не сводя глаз с существа.

– Махаха небольшой и не очень умный. Мы можем найти прорубь, где лед еще целый, заманить его туда и заставить наклониться над водой. Сбросим, и он уплывет.

Уярак медленно кивает. Существо поднимает синюю голову к небу, и по воздуху разносится долгий оглушающий смех.

– Тогда стойте здесь.

– Нет, я пойду! – слишком громко говорит Анэ, и Уярак тут же на нее шипит.

Но поздно.

Махаха останавливается, шумно втягивает носом воздух и вновь начинает смеяться. Под истошный смех существа Анэ делает несколько шагов вперед – твердых, уверенных, насколько может, – и протягивает ему руку.

Синее существо подбегает к ней и останавливается. Обнюхивает ее руку. Заглядывает в глаза своими пустыми белыми глазами без зрачков и широко улыбается, обнажая пасть, полную кривых, но острых зубов. Во рту Анэ едва успевает разглядеть копошащиеся личинки.

Она старается замедлить дыхание. Успокоить бешеный стук сердца. Рука ее пульсирует, рот сам раскрывается в ответной улыбке, и существо довольно кивает своей человекоподобной головой. Анэ заставляет себя не смотреть на его длинные когти, покрытые черной грязью и желтым налетом.

Дрожащей рукой она манит его вниз, к морю. Махаха сразу откликается на жест и идет вслед за Анэ, разбрасывая длинными руками комья снега. С замиранием сердца она идет вдоль берега, выискивая глазами прорубь. Уярак следует за ней – спокойная темная фигура, – и от его вида Анэ становится легче.

Чудом она находит прорубь – маленький круг с неровными краями льда. Заставляет себя улыбнуться и машет махаха рукой – он тут же смеется и подпрыгивает к ней, облизывая руку. Даже на языке его копошатся личинки… Судорожно сглотнув, Анэ рукой указывает существу на прорубь, и тот быстро подходит к ней, склоняясь надо льдом.

Уярак замахивается и проталкивает махаха прямо в воду.

Существо издает оглушительный мерзкий смех, который надолго застывает у Анэ в ушах. Махаха пропадает в черноте моря и в первые мгновения дико бьется о прозрачный лед, и Анэ видит быстро уплывающее синее пятно.

Совсем скоро на берегу не остается никаких звуков. Тишина. Течение воды. Медленно падающий снег. Пытаясь отвлечься от животного смеха, все еще звенящего в голове, Анэ поворачивается к Уяраку.

– Я хотела… – Голос ее дрожит.

– Это неважно. С таким слабым существом я мог справиться и сам, – говорит Уярак, протягивая к ней руки.

Анэ отходит от него на шаг.

Они замолкают на несколько мгновений, не отрывая взглядов друг от друга. Анэ пытается увидеть в его глазах страх или хотя бы удивление, но он кажется ужасно спокойным.

– Вам не нужно тратить свои силы на все подряд, – продолжает Уярак. – Вы с Апитсуаком – единственная наша надежда. Как скоро здесь появится еще один дух? Кто защитит нас, если вы умрете?

– А… Апитсуак, – говорит Анэ своим самым тихим и неловким голосом, от которого ей самой становится тошно. – Неужели моя жизнь так важна?

Ее слабая, маленькая, дрожащая жизнь, которая и так держится на волоске в этом безумии. Образ отца то блекнет, то набирает яркость и силу – но чем дольше она здесь, тем тяжелее его удерживать.

– Анэ, если мы и справимся с гневом духов, то только благодаря вам с Апитсуаком.

Наконец Уярак поднимает на нее взгляд, и от добра и теплоты в его глазах ей становится неуютно. Анэ смотрит на холмы, где раскинулся разноцветный Инунек, и со вздохом решается сказать:

– Мне кажется, отец задумал что-то нехорошее тогда. Во время ритуала.

– Почему вы так думаете? – быстро спрашивает Уярак, как будто совсем не удивленный.

– Мне было так страшно в ту ночь… – Анэ вглядывается в лежащие впереди дома – цепляется взглядом за каждую крышу, каждое окно, каждую темную фигурку рядом, лишь бы не позволять себе мыслями погрузиться в тот ритуал. – И этот буковник. Здесь что-то не так. Я пока не знаю что… но отец никогда не надевал на меня медвежьи шкуры. Никогда не было столько крови на мне… и такого большого костра тоже не было.

– Когда вы вернетесь в прошлое, вы узнаете наверняка, – тихо говорит Уярак.

Анэ молчит. Слова, что вертятся в голове, никак не ложатся на язык. Они жгутся, летают в панике, словно черный рой насекомых, но все не могут вырваться из ее рта. Воздух кажется таким холодным, что дышать приходится медленно, осторожно.

– Я… я не думаю, что меня ждет там что-то хорошее, – наконец выговаривает она.

Анэ старается разглядеть фигуру отца между домов, но там только бродят и разговаривают чужаки. Их голоса доносятся до берега тихим шелестом.

– Силы бывают темными. Опасными. Иногда для этого должна пролиться кровь.

– Анингаак был таким же? – тихо спрашивает Анэ, уже зная ответ.

Уярак тяжело вздыхает.

– Да, наверное. Он был жестоким, это правда.

Анэ неосознанно тянется к своей щеке.

– А Апитсуак? – еще тише спрашивает она.

– Апитсуак должен стать ангакоком. Нам нужно быть сильными здесь, в Инунеке. Кто-то должен удерживать тьму. В других городах и в других странах могут верить во что угодно… но теперь правда станет известна всем. Я думаю, что с этим кошмаром столкнулся не только Инунек. Если духи и бури у нас – то они и везде на острове. Я так думаю.

– Но Апитсуак не хочет быть ангакоком.

– Он боится страданий, но настоящая сила заключается именно в них. В том… в том, чтобы их преодолеть. Через страдания ангакокам открывается то, что скрыто от обычных людей. У любой силы есть цена, Анэ. Я думаю… думаю, что вы об этом прекрасно знаете.

Они еще какое-то время стоят у берега – Уярак молчит, Анэ ему не отвечает. Нужные слова просто не приходят ей на ум. Если страдания – это путь к силе… то, значит, отец был прав? Анэ вздрагивает. В груди раздается глухая боль. Она не хочет больше страдать, не хочет становиться сильной – и не чувствует, что оно того стоит.

Все вокруг заметает снег – а Анэ так и стоит, пытаясь отыскать правду в сером небе, пока не понимает, что Уярак давно ушел, оставив ее в одиночестве.

Но небо не дает ответов. Молчит и море.

Анэ заставляет себя сосредоточить мысли на том, что случилось совсем недавно. Пытается угадать – что за сила могла отправить ее сюда и поглотить отца, оставив от него лишь гладкий череп? В голове мешается все, что она когда-либо знала о силе и духах, – все ее воспоминания завершаются той ночью, когда отец дрожащими руками разжег костер, запел ритуальную песню и сгинул в темноте.

Анэ рассеянно опускает взгляд на свои ноги – они наполовину погружены в снег. Собаки воют, люди громко переговариваются за ее спиной. С холма звуки доносятся глухо, но она и не пытается расслышать каждое слово – лишь понять, что в поселке есть еще жизнь.

Она подходит ко льду и опускается на корточки – ноги ломит, поясница начинает остро болеть, – и достает пальцами до твердой скользкой поверхности. Холод обволакивает, стягивает кожу – Анэ слегка морщится, но сквозь лед пытается достучаться до того, что живет в море и мучит их всех.

А заодно пытается провести нить между своими воспоминаниями и тем, где она живет сейчас.

Анэ крепко зажмуривается, опираясь на лед. Вспоминает руки отца – сначала дрожащие, затем уверенные и спокойные, а в конце погребенные под толщей снега. Медленно вытягивает из памяти образ – как отец скручивает в руках пучок бледно-зеленой травы, как она едва не крошится у него между пальцами. Как одним быстрым движением кидает пучок в костер. Над костром мгновенно поднимается дым – и не прозрачный, не серый, а ярко-зеленый, и если бы Анэ не стояла, накрытая истекающей кровью шкурой медведя, она бы сразу обратила на это внимание.

Отец использовал буковник прямо перед тем, как на них обрушилась волна и из моря вышла злая сила. Дальше темнота – и макушка отца в снегу, его крик, вторая волна и боль. Жгучая, невыносимая. Огненный шар, устремившийся прямо в сердце Анэ.

Она крутит головой, пытаясь мысленно воссоздать образ буковника в руках отца. Зеленые травинки с вытянутыми во все стороны тонкими листьями. Такие бледные и иссохшие – Анэ вдруг поняла, что отец хранил их долго. Зажмурившись и пытаясь вытянуть из памяти что-то еще, она видит сразу несколько похожих образов – пучок трав в хижине, затерянный далеко среди шкур, пучок трав в руках отца, который он сжимает вместе с добычей, еще один пучок, который он вертит в руках по ночам, думая, что Анэ спит.

Всегда этот пучок.

Анэ открывает глаза – уже заметно стемнело. В лицо бьет злой ветер. Ежась от холода, Анэ разворачивается и быстро идет прочь.

Подняться по холму. Пройти мимо десятков одинаковых домов, отмечая их цвета, яркие даже в начинающейся буре. Пройти мимо багрового дома, отогнать от себя множество воспоминаний, одно неприятнее другого, – и, наконец, быстро добраться до самой важной двери.

Анэ старается не думать о том, насколько долго отец готовился к ритуалу. Что, возможно, годами изучал и собирал эту траву. Что знал, к чему это приведет, но ни разу не предупредил об этом свою собственную дочь.

На холмы опускается тяжелый, тусклый вечер, приносящий с собой еще больше холода и одиночества. Анэ с Апитсуаком стоят на краю поселка, глядя на крыши разноцветных домов, на которые беспрерывно падает снег. Еще немного – и всех их погребет под собой один белый сугроб, безнадежный и одинокий, напоминающий огромную льдину.

Когда Анэ рассказала ему про махаха, он наконец-то предложил то, о чем они должны были подумать еще с нападения скелетов, – призвать духов для защиты Инунека.

Они взяли с собой заготовки для костра и теперь растерянно смотрят друг на друга, не зная, с чего начать, – и боясь вновь прикоснуться к силе, к тому тонкому дрожащему полотну, что отделяет привычный мир живых от мира духов.

Наконец Апитсуак вздыхает и принимается за костер. Анэ молча смотрит, как он разжигает деревяшками огонь, как загорается пламя – и как оно наконец набирает силу.

– Я попробую призвать кикитуков, хорошо? Я знаю, как призвать одного-двух… но чтобы призвать их побольше и надолго – для этого придется постараться, – говорит он, смотря на Анэ.

Она, помедлив, кивает.

У него получается не сразу. Он садится на одно колено, зажмурившись и что-то шепча. Начинает лаять, подобно собаке, – и так похоже, что Анэ вздрагивает и отходит от него на шаг. Огонь шипит и трясется, искры бросаются во все стороны, растворяясь в воздухе и опадая на снег, – и так проходит почти час.

Апитсуак едва не падает в костер – Анэ видит, как со лба его скатываются ручьи пота, как краснеют его щеки, как тяжело он дышит. И наконец у него получается.

Из пустоты вырастают сразу семь собакоподобных существ – и они тут же начинают громко лаять, фыркать и ронять слюну на снег. Их тяжелое дыхание уносит ветер. Анэ оглядывается по сторонам, испугавшись, что ее может кто-то увидеть, но никого рядом нет.

– Думаешь, этого хватит? – спрашивает Анэ, с недоверием глядя на собак.

Они выглядят так, будто готовы убить и разорвать ее на месте. Огромные красные глаза, клыки, покрытые вязкой белой слюной. Они не перестают тяжело дышать ни на миг – наоборот, кажется, что кикитуки становятся все громче и громче.

– Это все, на что я сейчас способен, – с грустью отвечает Апитсуак. – По крайней мере, хоть от кого-то они защитят. О приходе махаха они бы предупредили. Мы… мы бы услышали.

Анэ смотрит на кикитуков, которые разбегаются вокруг поселка, и подходит к Апитсуаку. Помогает ему встать из сугроба. И медленно они бредут домой – чтобы снова бороться и снова выживать.

Предупреждение они услышали очень быстро.

Вновь надвигается буря – предвестник кошмара. Снег сгущается в воздухе, все накрывает слепящая белая пелена, вот-вот – и она поглотит весь мир вместе с Анэ. И глядя, как собираются искры, чувствуя, как нарастает ветер, как бьют его ледяные порывы по щекам, как слезы застывают на коже, Анэ чувствует лишь усталость.

Кикитуки воют так громко, что болят уши. Люди нерешительно приоткрывают двери домов, чтобы тут же их захлопнуть. Немногие оставшиеся на улице быстро разбегаются по домам – их черные фигурки мелькают в белом воздухе и исчезают в едва видных разноцветных пятнах. Но Анэ не может никуда уйти – она прикована к заснеженной земле.

Силуэт отца больше не удается так просто вызвать в памяти. Блекнут образы привычных соседских хижин. Дома Инунека больше не кажутся непонятными и чужими, наоборот, она срастается с поселком – скоро срастется и с бурей.

Очередной вой кикитуков сотрясает землю. Анэ с трудом стоит, но не может заставить себя уйти. Это значит, что кто-то еще пришел в Инунек, чтобы разрушать, ломать и внушать ужас.

Анэ чувствует в себе силы биться – но разум не готов сражаться, вновь защищать неизвестно кого. Не себя даже, не отца, не свое будущее – а обычных людей, которые ее даже и не вспомнят.

Анэ пытается нащупать хоть какой-то смысл в своей новой жизни, но вместо него касается лишь морозного воздуха. Еще немного, и он застынет, превратится в лед. До нее доносятся слабые крики разбегающихся по домам людей, собаки сходят с ума, лязгая цепями, вой становится все громче и громче. Искры множатся, сгущаются, слепят своим разноцветным светом.

А потом выходит существо.

Анэ все так же не может пошевелиться, но четко видит огромную тень, выросшую в воздухе. А вместе с ней – и еще одну маленькую, что судорожно бьется, как будто пытаясь вырваться из хватки существа.

Все вокруг блекнет. Анэ слышит лишь тихий хрип существа и свое собственное дыхание.

Огромными шагами существо сокращает расстояние между ними – несколько стуков сердца, и Анэ уже различает красный свет его глаз. Два источника зловещего, страшного света – в клубящейся мгле.

Детский крик смешивается с лаем собак. Анэ слышит тяжелое дыхание существа, которого не останавливает ни буря, ни холодный воздух.

Оно подбрасывает ребенка вверх – чтобы тут же поймать и посадить себе на спину. Девичий голосок, Анэ уверена, разносится по всему Инунеку. Девочка кричит все тише и уже хрипит, и Анэ словно видит рядом с существом спрятанных в снегу сов. Безжизненные черные пятна с прижатыми к телу крыльями.

Анэ хочет вмешаться – но тело ее не слушается. Руки застыли, ноги погребены в снегу. Она пытается что-то сказать, позвать на помощь, но и голос ее подводит.

Еще несколько мгновений, и существо исчезает в искристой буре. Анэ прерывисто вздыхает. Ледяной воздух устремляется в легкие, обжигает тело. Она бежит по снегу к Апитсуаку – туда, где могут помочь.

…Все быстро понимают, что произошло, но обратиться за помощью больше не к кому – только к ним двоим.

Перед Анэ все мелькает – бегает Тулугак, бегает Апитсуак, кто-то тормошит ее за плечи и пытается что-то спросить. В дом вваливаются люди. Ная, мать Апитсуака, кричит, голоса перебивают друг друга, все дышат, спрашивают и бесконечно говорят, говорят, говорят.

А буря за окном разгорается все сильнее – искрится, шумит, окрашивая воздух в мутную белизну. Все привыкли к морозу и искрам, привыкли к ветрам, что сбивают с ног, но эта буря кажется сильнее. Вновь воют собаки – и что-то похуже собак. Анэ выходит в коридор и тут же оказывается в гуще людей, запертых бурей. Кто-то плачет. Темные фигуры переговариваются, никто не смотрит на нее. Анэ ищет взглядом Апитсуака, но, нигде его не найдя, тихонько проходит к двери ангакока.

Быстро открыть, быстро закрыть, выдохнуть. Апитсуак действительно здесь, стоит у окна и смотрит, сжимая в руках волчий череп. В комнате темно, за окном – сплошная белая пелена, и фигура Апитсуака так одиноко выглядит в этом тусклом свете.

– Та девочка… – начинает Анэ, но заставляет себя замолчать.

Апитсуак поворачивается к ней. Его лицо будто никак не изменилось – только дрожит веко.

– Это был иджирак. Я его увидел. Он исчез очень быстро.

– Как.

– Я его увидел, – с печалью в голосе повторяет Апитсуак.

Она смотрит ему в глаза и видит в них страх. Не тот, который они испытывали, когда услышали голос отца, исходящий от черепа, или отбивались от серого существа из-за гор, – а самый настоящий ужас, который ему плохо удается скрыть. Чувства Апитсуака передаются и Анэ – и вот она уже скрещивает руки на груди, пытаясь защититься от незримого, ушедшего с добычей врага, словно он прямо здесь, в этой комнате.

Иджираки. Духи, умеющие принимать любую форму. Те, что застряли на границе миров. Ушли туда, где пещеры и бури, где тьма и сырость, где суровое холодное одиночество – и пропали. Те, что оказались в ловушке и все ходят, безмолвной тенью ходят среди людей, пытаясь до них дотянуться.

И иногда им это удается.

– Что это за девочка? – спрашивает Анэ, тщательно взвешивая каждое слово.

– Малу, – тихо говорит Апитсуак. – Малу ее зовут… звали… не знаю.

Они молчат, а Анэ вспоминает. Иджираки – духи, крадущие детей. Мысли неумолимо ведут ее к девочке с тремя косичками – палец начинает слегка подрагивать – и мертвым совам на снегу.

К тому, что она – человек.

Снег, волны, голова отца. Его строгий взгляд, из-за которого Анэ готова была сделать все что угодно. Красная щека, горящая от его грубого прикосновения. Могилы. Очень, очень много могил. Куда бы они с отцом ни приезжали – везде одни и те же могилы, одни и те же грусть и боль на лицах людей. Одни и те же ритуалы, но с каждым из них отец становился сильнее.

И позади него – Анэ. Маленькая одинокая Анорерсуак, тень среди живых людей.

– Я заберу ее, – говорит она прежде, чем успевает это осмыслить.

Апитсуак молчит несколько мгновений, а потом начинает смеяться. Отчаянно и грустно.

– Это должен сделать я. Я больше учился. И я… я не смог спасти тогда сестру, – говорит он, не встречаясь с Анэ взглядом.

– Из этой бури выйдет кто-то еще. Ты знаешь, как это бывает. Кто-то из нас должен остаться и защищать Инунек, а я это делать не буду. Я… – вновь перед глазами черные пятна на перьях сов, синие кулачки ангиаков, пустые белые глаза, – я спасу ребенка.

– Нет, я.

Тут же в Анэ просыпается что-то свирепое – глухая боль в груди, давящая боль в голове. Последний крик отца. Все мешается перед глазами, комната по бокам тускнеет и размывается.

Родители, избивающие своих детей. Тонкий детский крик. Души тех, кого оставили умирать. Душа той, кого легко и без колебаний убил отец.

Сама мысль о том, чтобы остаться и защищать этих людей, кажется странной. Совсем чужой, словно кто-то подсадил этот образ ей в голову.

– Я. Не буду. Их. Защищать, – сквозь зубы проговаривает Анэ, сжав кулаки. – Я заберу Ма… Малу. Но я не буду здесь ангакоком. Это твое дело. И даже… даже не пытайся меня остановить.

Она пытается уйти, но Апитсуак подбегает к ней и грубо разворачивает за плечо.

– Ты никуда не пойдешь в такую бурю. В этом нет смысла!

Глаза его горят черным пламенем. Анэ хочет ему что-то сказать, поспорить, доказать ему, что она единственная здесь права, но не находит нужных слов.

– Ты сгинешь там. И я сгину. И девочку уж точно не вернем. В прошлый раз с иджираками Анингаак подождал, прежде чем идти… и сестра все равно осталась жива. Надо хоть немного подождать, пока погода не станет лучше.

– Я заберу ее, – твердо говорит Анэ, не обращая внимания на боль.

Рука Апитсуака сжимается все сильнее.

– Нет.

– Да.

Они стоят и смотрят друг на друга. Апитсуак – совершенно злым, разгневанным взглядом, словно вот-вот, и из глаз посыплются черные искры. Анэ же просто хочется уйти отсюда.

– Оставайся здесь и охраняй Инунек. Это то, чему тебя учили.

– Тебя тоже! – сквозь зубы проговаривает Апитсуак, но Анэ лишь мотает головой.

– Нет. Никто ничему меня не учил. А еще после ритуала мое тело быстро восстанавливается. И я уже привыкла к боли. А ты… ты нет.

Апитсуак устало протирает лицо. Она с облегчением видит, что он больше не злится, – во взгляде только бесконечная, безнадежная грусть.

– Я не защищу Инунек в случае чего. Не сам.

– А я смогу?

– Я… – Апитсуак тяжело вздыхает.

Они смотрят друг на друга и молчат. Никто не хочет оставаться в поселке. Анэ пытается найти в его взгляде причину, но находит какую-то странную, как будто не свойственную ему пустоту.

– Я никогда не хотел этого, – шепотом повторяет он, но напряженной и внимательной Анэ все удается услышать.

Апитсуак смотрит вниз. Анэ же смотрит лишь на него – на подрагивающие руки, печальные черты лица, худые плечи. Словно что-то в его фигуре может дать ей подсказку.

– Чего не хотел?

– Этого. – Он поднимает голову и раскидывает в стороны трясущиеся руки. – Быть ангакоком. Защищать поселок. Мне это не нужно, и я не хочу… защищать Инунек один… и не хочу бороться с духами в одиночестве.

Эти слова Анэ понимает слишком хорошо – долгое, темное ожидание отца в пустой хижине, тот липкий удушающий страх, когда на поселение нападали духи. Маленький человек против вечности, что правила этими берегами задолго до него и будет править после. Только сила ангакока могла их спасти – но если соседи безоговорочно верили в ее отца, то Анэ могла лишь гадать, что на самом деле происходило в тех битвах, пока она пряталась в холодной темноте. И последнее, чего она бы хотела, – это встать на его место и защищать целое поселение от этой вечной силы. Отвечая не за себя, не за родных – а сразу за многих людей.