Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Вечная смерть

Смерть Анингаака перестает быть тайной: всему Инунеку быстро становится ясно, что произошло. Храбрый ангакок сгинул в битве с духами, защищая жителей поселка. И все опускают головы, улицы затихают, и плотно запираются двери в домах – Инунек смолк, остался без защиты, и никто не понимает, что делать дальше.

Правду знает только Анэ – и эта правда темна и уродлива. Мертвы все ангакоки. Она не может не винить себя в этих смертях: убила ли их та же сила, что нарушила ритуал отца?

Весь мир кажется плотной и безжизненной пеленой ужаса. Анэ пытается протянуть вперед руки, прорваться сквозь этот туман – но он лишь затягивает ее, все сильнее и сильнее, пока мир не умрет, не исчезнет в черном страхе. И Анэ смутно видит бесконечно снующие туда-сюда фигурки людей, которых она не понимает и к которым не может подобраться. Людей, которые приняли ее почти без вопросов. Людей, живущих в деревянных домах, выросших на месте хижин.

Исхудавшая ладонь Тупаарнак сжимается на груди. Анэ знает, что в ней спрятан медвежий зуб, который она заметила на Анингааке, – и почти чувствует в нем погибшего ангакока. По всему ее телу медленно разливается тепло – и она неотрывно смотрит на эту ладонь.

– Спасибо, что побыла с ней! – врывается в комнату сестра Тупаарнак, Атангана.

Анэ вздрагивает и переводит на женщину взгляд. В руке у нее какие-то мокрые тряпки, стакан с водой и тарелка с нарезанными полосами, в которых Анэ сразу же угадывает китовое мясо.

– Ужас, что творится…

Она тихо подходит к сестре и смачивает лоб. Пытается что-то сказать, но Тупаарнак поворачивает голову к стене и закрывает глаза. С тех пор как прогремели новости об ангакоке, она не сказала ни слова.

– Что теперь делать? – шепчет Анэ, сидя у кровати Тупаарнак и не зная, куда податься.

Чужие чувства все еще кажутся ей сплошной загадкой – гораздо сложнее, чем песни отца на незнакомом языке или даже сражения с существами из-за гор.

Голова уже почти перестала болеть. Анэ медленно поправляет рукой повязку, проверяя, не сочится ли сквозь нее кровь, но нет, все чисто, и рана совсем уже затянулась. Анэ облегченно улыбается – спасибо, спасибо телу за такие способности. В горле еще застревает ком и глухо болит в груди, но это не сравнится с тем, что она чувствовала тогда, в снегу, упав на камни.

Она в безопасности. Все остальное не так страшно.

– Да ничего. Можешь забрать у Анингаака все, что хочешь. Ему это явно теперь не нужно, – последние слова Атангана проговаривает сквозь зубы. – Тебе бы к Апитсуаку. Я так поняла, вы друг другу можете помочь. После Анингаака… вы, можно сказать, наша последняя надежда.

Атангана вертится вокруг сестры, смачивая ей лоб и предлагая воду, – и все безуспешно. Анэ проводит взглядом по ее темной одежде – словно не одеяния из будущего, а множество меховых тряпок, сшитых вместе и наброшенных на женщину. Она снова ловит себя на мысли, что не так много за двести лет и изменилось – да, появились деревянные дома и совершенно другие лодки, но ведут себя люди так же. Боятся. Мерзнут. Бегают туда-сюда.

Анэ тут же одергивает себя, переводя взгляд с Атанганы на маленькое окно, откуда пробивается ночной лунный свет. Это не так. Люди еще и сражаются, учатся, заботятся друг о друге. Через пыль и грязь на окне она видит пустую заснеженную улицу, видит в воздухе искры, что бьются друг о друга, исчезают и появляются вновь. Отец заботился о ней точно так же – но из-за его сурового взгляда, синяков и одиноких вечеров воспоминания о заботе расплываются, тускнеют и меркнут.

Что бы там ни происходило – люди точно справляются лучше, чем она сама.

– А почему.

– А подожди, постой здесь еще немного! Я сейчас. – И Атангана тут же выбегает из комнаты.

Анэ вздрагивает и наклоняется к Тупаарнак, которая лежит спокойно и дышит тихо-тихо – словно заснула. Не зная зачем, она осторожно протягивает руку к ее сжатой ладони, чуть расправляет ее и забирает медвежий зуб. Такой маленький и блестяще-белый. Пульсирующий от внутренней силы. Тупаарнак все равно ничего не сможет с ним сделать.

Больше не смотря ни на женщину, ни на окно, Анэ быстро встает и выходит за дверь – она уже не может сдержать частое сбивчивое дыхание, словно только что украла что-то у отца. Но с зубом ей как будто спокойнее. Она представляет, что за спиной у нее стоят две фигуры – отец и Анингаак. Два ангакока, от которых веет мудростью и спокойствием – и силой, бесконечной древней силой, которая может все. И только эта сила даст ей шанс выжить и разобраться в происходящем. Только с ней Анэ сможет сделать то, чего жаждут ее душа и сердце, – вернуться домой.

Хоронить людей в снегу не получается. Пока то и дело воет буря, а почва никак не поддается лопатам, приходится сгребать трупы и забрасывать их камнями.

Анэ молча смотрит, как сгорбленные черные фигурки кладут камни на такие же черные фигурки – только вторые не движутся. Детей и женщин отвели в дома, остались только мужчины – и она, потому что никто не осмелился ничего ей сказать. Мужчины тащили тела аж до холма – Анэ кажется, что шли они недолго, молчали, смотрели строго себе под ноги или на холм впереди.

Гаснет солнце. Все вокруг покрывается розовой дымкой, и даже тела кажутся не такими мрачными, словно эти бледные, измученные, покрытые синяками лица лишь находятся во сне. На остальные части тела Анэ не смотрит – только туда, где были лица. Сейчас они полностью закрыты оленьими шкурами – чтобы мертвецы не запомнили дорогу до дома, – но Анэ помнит, какими они были, и сквозь коричневую шкуру воссоздает их образ. Женщины, девушки, молодой парень, один ребенок. Всего семь тел. Они кажутся легкими, невесомыми – просто оболочки.

Анэ приходит в маленькое грустное место, которое все называют кладбищем. Рядом разгорается и трещит костер, совсем небольшой – такой, чтобы можно было быстро потушить и убежать. Мужчины по очереди начинают бросать в него еду. Анэ знает, что они вызвались проводить души сами, не пустив на кладбище ни своих жен, ни детей. За холмами все еще бесчинствует буря, и если внимательно прислушаться, то в глубине ее можно расслышать тихий-тихий стук костей ачкийини. Тех, что больше не приближаются, но стучат и танцуют вдалеке, отделяя Инунек от всего мира. Земля едва заметно дрожит у Анэ под ногами, и она понимает: все это слышат, все это чувствуют – но слишком боятся говорить.

После того как последний из мужчин кидает мясо в костер, в воздухе разливается тепло. В шкурах тут же становится жарко, и ни ветер, ни холодное дыхание далекой бури больше не достигают кожи. Анэ знает, что души благодарны им за простой обряд.

На лицах мужчин возникает такое странное выражение, какое бывает у людей, коснувшихся зла. Потерянное. Они выглядят совсем как дети, впервые открывшие для себя мир. Они смотрят и смотрят на эти тела, не осмеливаясь взглянуть друг на друга, – и стоят, словно прижатые ногами к холодной снежной земле.

Анэ берет с виду самый крупный и тяжелый камень, хватается обеими руками за его шершавую поверхность и с трудом поднимает над мерзлой землей. Все тело ее болит и напрягается, по рукам проходит дрожь, но она делает два шага вперед и опускает камень на ближайшую покрытую шкурами фигурку.

Тогда мужчины словно просыпаются – и, все еще не смотря друг на друга, вновь принимаются за камни. Совсем скоро все семь тел оказываются полностью погребены – словно самые настоящие могилы, только над землей и в снегу. Анэ хочется засмеяться – эти мужчины постоянно охотятся, забивают оленей, медведей и китов, ездят на собачьих упряжках сквозь бури и горы, но выглядят точно дети на похоронах.

Но она понимает. Помнит, каково это – видеть множество мертвых тел и не знать, куда себя деть от этой темноты. Заглядывать в глаза мертвецов и чувствовать, что оттуда на тебя тоже что-то смотрит – а потом ловить на себе этот взгляд везде, куда бы ни пошла. В самой суровой буре, в которой нельзя даже открывать глаза без страха ослепнуть, в темноте хижины и особенно – в отце.

До Анэ доносится едва слышный гул. Почти не ощутимый – он тянется как тонкая песня, как дрожащая нить, которая вот-вот оборвется. Анэ всматривается в могилы, не понимая, откуда мог появиться гул, но чувствует сильнейшую усталость. Не хочет вновь разбираться, вытягивать из памяти обрывочные знания о ритуалах, просить у кого-то помощи, и главное – ставить под угрозу свою жизнь. И она наблюдает за этим гулом, и тело откликается мурашками, и сила скапливается в груди, желая выйти наружу и уничтожить всех врагов, – но Анэ не может.

После недолгого молчания каждый поднимает с земли случайный камешек. Анэ отвлекается от могилы и только теперь вспоминает, что ничего не надела на руки, и вздрагивает от резко напавшего на нее холода. Пальцы красные от снега, их начинает сводить, но она плотно сжимает маленький камень и, бросив последний взгляд на могилы, поворачивается к домам. Там, впереди, еще теплится жизнь.

– Многие спрашивают про тебя, – говорит Апитсуак то ли Анэ, то ли самому себе.

Его ладони неподвижно лежат на коленях, плечи расправлены, взгляд – пустой и направлен на стену.

Они вновь сидят в комнате Анингаака – вернее, Анэ сидит, спрятавшись в углу и бесконечно рассматривая его амулеты. Апитсуак же пришел сюда неожиданно – она не стала спрашивать почему, верно угадывая непонимание и потерянность на его лице. Одно его присутствие наполняет комнату теплом, и ей этого достаточно.

В комнате ангакока темно, и редкие лучи солнца из едва зашторенного окна освещают лишь два маленьких бубна. Второй, самый большой, лежит темный и забытый где-то в углу, и Анэ старается на него не смотреть.

Она глядит лишь на пылинки, танцующие в солнечных лучах, и сквозь них – на задумчивого Апитсуака. Его шрам красным пятном светится на худом лице.

– Я не очень хочу с кем-то разговаривать. Да и я здесь ненадолго, – с уверенностью говорит она, но мизинец ее предательски подрагивает.

– Слушай… ты понимаешь, из-за чего все это происходит?

Апитсуак сидит на табурете и вертит в руках маску вдвое больше своей ладони. Анэ пытается представить, как смотрелся бы Анингаак с этой маской, но в голову приходит лишь темная макушка отца в ослепительно-белом сугробе. Снова и снова.

– Подозреваю, что я не просто так оказалась здесь, – тихо отвечает Анэ, а сама тут же уходит, уворачивается от этой мысли. Она горчит на языке, оседает тяжестью на плечах.

– Слушай… я тебе кое-что сказать должен. Мы тут чуть ли не последние, кто сохранил традицию ангакоков. Ты, может, видела красное здание на отшибе, со шпилем? – И, встретившись с непониманием в глазах Анэ, продолжает: – Ну… с длинной такой штукой на крыше. В общем, это церковь. Христианская. Это… ну, вместо ритуалов и ангакоков. Такие теперь везде есть, в каждом поселке и городе. Но туда давно уже никто не ходит.

Анэ внимательно смотрит на Апитсуака, пытаясь понять, говорит ли он серьезно. Но на лице его – ни тени улыбки. Часть слов она не понимает, но суть улавливает быстро: люди верят во что-то другое, а ангакоков почти не осталось.

– Почему? – задает она единственный вопрос, который приходит ей в голову.

– Потому что мы знаем, где скрывается настоящая тьма. И знаем единственного, кто может нас защитить. И это ангакок. Но я это к тому, что в других городах не так. Скорее всего, остальные на острове не знают, что и почему происходит, и не могут спасти себя.

– Что такое… «городах»?

Апитсуак замирает на мгновение, а потом расплывается в улыбке.

– Город. Ну, это как наш Инунек, только гораздо больше.

«Куда еще больше?» – думает Анэ, но стесняется спросить.

– В других… городах… тоже умирают люди?

– Да. Мир изменился. – Он снова легонько улыбается и протягивает ей руку. – Но тебе повезло оказаться здесь. Среди нас.

Анэ подходит к окну и полностью открывает штору – свет падает на центр комнаты и целиком освещает ковер. Апитсуак недовольно закрывает лицо одной ладонью, но в другой продолжает крепко держать маску.

– Зачем?

– Хочу больше видеть.

Но видит она лишь ту же опустевшую заснеженную улицу. Пытается понять, каково людям, у которых нет никакой природной защиты, – и что случилось бы с Инунеком, не окажись там Анингаака, Апитсуака и ее самой. Гадает, сколько людей уже умерло на острове? Как с этим связан отец? Могла ли она, Анэ, почувствовать что-то неправильное в ритуале и остановить его вовремя?

Слишком много вопросов, от которых гудит голова.

– Все сидят дома. Готовятся. Я чувствую, что нашествие духов – это только начало.

Анэ вздрагивает и поворачивается к нему. Апитсуак натягивает на себя маску, но она быстро сползает с его лица.

– Как?

– Ангакок мертв, остался только я. И ты. Неужели ты думаешь, что мы сможем справиться со всеми духами? – Апитсуак грустно улыбается и аккуратно кладет маску на место. – Я… не хочу быть вторым Анингааком. Я бы лучше отправился в прошлое с тобой.

Анэ застывает на месте, и взгляд ее движется от трясущегося колена Апитсуака до его шрама. Перед глазами вспыхивает огромный кожаный бубен отца, его бесконечный звон, неподвижное тело, длинная игла, которой отец наносил ей какиниит[7]7
  Гренландские традиционные татуировки. Наносятся на лицо женщинам, чтобы отметить разные периоды взросления.


[Закрыть], резкая и жгучая боль в щеке от его сильной ладони, черная макушка – и снова, снова, снова. Одинокие вечера в хижине, ледяные завывания ветра, долгое, бесконечно долгое наблюдение за другими детьми. И вновь все повторяется по кругу.

– Можешь ничего не говорить. Но ничего хорошего из этого не выйдет. Нам лучше правда просто взять и вернуться с тобой в прошлое, – говорит он с усмешкой, и Анэ уже не знает, шутит он или нет. И у нее совсем нет сил это выяснять.

– П-почему?

– Я не хочу быть ангакоком, – пожимает плечами Апитсуак и отворачивается, демонстративно перебирая какие-то вещи Анингаака.

«Отец тебя убьет убьет убьет он будет говорить что вылечит тебя но ты постепенно умрешь и никто никогда не узнает почему», – вот и все, что вертится, кружится, кричит у нее в голове, но Анэ нема, язык ее неподвижен и мертв, и лишь руками она невольно тянется к Апитсуаку, но ничего не может сделать.

В комнате повисает тишина, лишь ненадолго прерываемая движениями парня. Анэ слышит, как воет за окном ветер, как бредут по сугробам какие-то люди, тяжелыми шагами расталкивая снег. Она чувствует на своих щеках горячий холод.

– Ты справился с серым… серым существом, – неуверенно говорит Анэ, ощупывая свою новую одежду, которую Тупаарнак ей выдала, назвав «футболкой». Черная, с надписью, которую Анэ не смогла разобрать. И она так и не привыкла к тому, что на коже ее не шкура животного, а что-то другое. Ткань. Более яркая, более аккуратная, более… чужая.

– Делаю что могу, – с усмешкой отвечает Апитсуак. – Но это ничто. Эта штука мне едва не откусила руки. Смотри. – Он заворачивает рукав и показывает ей правую руку, которую она уже мельком видела на холме, – всю испещренную тонкими красными ранами и точечными следами острых зубов.

Анэ тут же представляет себе эту боль – а вслед за ней и ту самую, черную, ритуальную. Тело отзывается дрожью.

– Но… если ты справился с ним, то справишься и с другими.

– Ага. Мне просто повезло. В другой раз может и не повезти. – Он сворачивает рукав и тяжело вздыхает.

Они молчат долго. Апитсуак рассматривает свою руку, иногда поднимая рукав, иногда – трогая пальцами щеку. Анэ же щупает футболку и смотрит в окно, где сквозь белую пелену падающего снега пролетает черный ворон.

– Знаешь, почему вороны не умеют говорить? – вдруг спрашивает Анэ, поворачиваясь к Апитсуаку.

Тот отвлекается от руки и вопросительно смотрит на нее.

– Ты никогда не слышал эту историю?

– Не так много сказок в будущем, – усмехается он.

Анэ, почти его не слушая, опускает взгляд на свои руки. Что бы она сделала, если бы к ней прилетел ворон, как к той девушке из рассказа отца? Согласилась бы улететь туда, где тепло и всегда много еды?

– Раньше вороны умели говорить. Но каждое слово их было ложью. Даже если они хотели поблагодарить человека – они всегда говорили плохие слова… оскорбляли и лгали. Такова была их природа. Даже с благими намерениями они источали яд, – со вздохом говорит Анэ и смотрит на свои ладони так долго, что перед глазами все начинает размываться. Смаргивает наступившие слезы, закрывает глаза, стараясь не представлять во тьме образ отца. Он несет лишь грусть. – Пока они не прилетели к старику, уставшему ангакоку. Тот не стал их терпеть и навсегда лишил дара речи. Теперь вороны могут лишь визжать и каркать… но никогда не говорить.

– Вот бы сделать так с некоторыми людьми, – протягивает Апитсуак после недолгого молчания.

– Вороны так и остались лжецами, – задумчиво шепчет Анэ, вспоминая обманутую вороном красивую девушку.

В коридоре резко открывается дверь. Мгновение – и в дом вваливаются шум, гул и громкие шаги.

Анэ с Апитсуаком быстро встречаются взглядами – то ли испуганными, то ли готовыми к действию – и не сговариваясь выбегают из комнаты.

На пороге появляется мужчина, придерживающий за плечи юную девушку. Анэ видит ее лицо – бледное, впалые щеки, подрагивающие веки закрытых глаз – и опущенную вниз руку, такую тонкую, словно кожу натянули на кость.

Апитсуак тут же проводит незваных гостей в комнату Анингаака, а Анэ остается на месте – зная, помня, к чему это всегда приводило их с отцом. Он едва заметно кивал Анэ, и она быстро бежала готовить хижину. К отцу приводили детей, девушек, стариков, обычных здоровых людей, которых постигли неудачи, – и все они смотрели на него с одинаковым восхищением и страхом, и избегали его взгляда, в отличие от самой Анэ. Она всегда неотрывно смотрела и на отца, и на все, что он делал с этими людьми, и ловила каждое его слово. Она знала, что скрывалось за готовностью отца помочь. Знала, что с каждым ритуалом он забирал себе частицу человеческой души, и с каждым годом у него это получалось все лучше и быстрее. Раз в несколько лет они переезжали, и каждый раз туда, где ангакока либо не было, либо он очень быстро умирал. И все повторялось по кругу.

Анэ смотрит на фигуру отца в углу коридора, и он указывает ей на комнату Анингаака, куда уже увели больную девушку, – и она знает, чувствует, почти слышит его голос, приказывающий ей забрать силу, использовать, чтобы вернуться домой.

И не может ни пошевелиться, ни кивнуть.

– Анэ! – кричит Апитсуак, и она вздрагивает, пробует шагнуть вперед, но ноги ее не слушаются. Они словно сделаны из камня, а она сама – как инуксук[8]8
  Гренландская каменная фигура. Используется в качестве указателя или предупреждения.


[Закрыть], стоящий на земле испокон веков и указывающий путь всем, кроме себя самого.

– Иду, – шепчет Анэ, больше обращаясь к самой себе, и силой заставляет себя сделать первый шаг. Не ради себя, не ради девушки – ради Апитсуака, которому нужна помощь.

А потом и второй. И третий. И так, пока она не подходит к порогу комнаты, где уже носится Апитсуак, подготавливаясь к ритуалу.

– Она нашла череп… – говорит мужчина, придерживая безжизненную голову девушки.

– Человеческий?

– Да, похоже на то.

– Где?

– На берегу.

Апитсуак на мгновение замирает с бубном в руке, а потом начинает бегать по комнате, собирая предметы.

– Анэ, помоги, пожалуйста, – бросает он ей, а потом замирает вновь и поворачивается к мужчине. – Что вы сделали с черепом?

– Выбросили обратно.

Анэ смотрит на мужчину, его короткую седую бороду и морщинистые руки, снующие по голове девушки, ее щекам и плечам. Наверное, его дочь или внучка. Он не отрывает от нее взгляда, но не дрожит, стоит ровно.

– Нельзя было так делать, – шепотом говорит Апитсуак, но Анэ прекрасно его слышит.

Нельзя подбирать неизвестные черепа. Нельзя без уважения относиться к мертвым. За любые ошибки последует наказание – тяжелое, жестокое, но необходимое.

Девушка стонет и медленно открывает глаза. Анэ уже думает о том, как больную придется лишить всего имущества и переселить в другой дом, подальше от всех. Как перенесет ее далеко на холм, как вновь будет призывать неизвестных духов… но все заканчивается очень быстро. Девушка выглядит вполне живой. Она приподнимается и смотрит на них потерянным взглядом.

Мужчина поглаживает дочь по голове, приговаривая, что она не должна напрягаться, – но все время бросает обеспокоенные взгляды на Анэ.

– Я… я не могу. Мне нужен воздух, – бормочет бледный Апитсуак, держась за голову, и тут же выходит из комнаты.

Анэ с мужчиной и его дочерью остаются наедине.

– Ей… нужно отдыхать. И отвести к… как его… к врачу, – неловко говорит Анэ, переминаясь с ноги на ногу.

У этого мужчины те же глаза, тот же взгляд, который она уже много раз видела у отца. Вот только он никогда по голове ее не гладил и не просил не напрягаться. Все было с точностью наоборот.

– Отдохнет. Отведем, – говорит мужчина, теперь безо всякого стеснения смотря прямо Анэ в глаза. – Меня зовут Уярак.

– Анэ.

Он кивает:

– Знаю, слышал. Вы… вы не отсюда.

Руками он продолжает придерживать дочь, пока та едва слышно вздыхает и стонет.

И от того, с какой бережностью он заботится о дочери, Анэ хочется рассказать ему все.

– Я из прошлого. Двести лет назад мой отец провел ритуал, и я оказалась здесь. Теперь пытаюсь вернуться, – говорит Анэ, с каждым словом ощущая, насколько это опасно, но все равно продолжает говорить.

В висках стучит. Щеки горят. Она не выдерживает взгляд Уярака и смотрит на деревянную стену, на одну из масок, на костяные амулеты на полках.

– Расскажите мне про ритуал, – просит он мягко, но уверенно, и его властный голос уносит Анэ во времена, когда каждым ее движением управлял отец. И тело будто смягчается и теряет вес, и она открывает рот, чтобы начать говорить, – но у нее выходит только тяжелый вздох.

Уярак понимающе улыбается.

– Вы меня не бойтесь. Я привел к вам дочь как раз потому, что вам с Апитсуаком доверяю. Ничего плохого уж точно не сделаю.

Анэ кивает, но все равно не может смотреть на мужчину. На своих плечах она будто чувствует руки отца – твердые, шершавые ладони, испещренные шрамами и облитые медвежьей кровью.

– Был берег. Море. Там отец развел костер, куда кинул траву… буковник, кажется. Да, буковник. И туда же вошел карлимаацок. А потом я оказалась… здесь.

– Анингаак мне что-то рассказывал… – после недолгого молчания говорит Уярак. – Буковник. Да. Ритуал с буковником. Это что-то из высших умений, но… я кое-что помню. Знаете, для чего он нужен?

Анэ молчит.

– Это для ритуала с временем. Зачем-то ваш отец решил его провести. Буковник, если все сделать правильно, позволяет бросить все и переместиться.

Анэ смотрит на Уярака, и весь мир вдруг темнеет – только его лицо, только его черная борода, только взгляд, прикованный к ней самой. Тишина. За окном громко воет ветер. Собаки лают и рвутся с цепей.

– Что он здесь делает?

Анэ поворачивается туда, куда смотрит Уярак, – и видит череп. Большой человеческий череп, одиноко лежащий посреди комнаты на бубне Анингаака. Его освещает широкий луч света из окна – и Анэ видит, какой он блестяще-белый, полностью очищенный морской водой.

Она слепо хватается за рукав Уярака. Мужчина тут же сжимает ее плечо, уверенно и крепко, и Анэ наконец-то может дышать. Они оба не отрывают от черепа взгляд и стоят неподвижно, пока в комнату не заходит Апитсуак.

– Что у вас… – Его слова тонут в воздухе.

Воздух становится душным, вязким и тяжелым. Каждый вдох дается все труднее. Пыль забивается в ноздри, щеки горят, тело потеет в легкой тканевой одежде. Череп смотрит на них своими пустыми глазницами и вдруг начинает раскачиваться – как на ветру, только в застывшем спертом воздухе.

– А-нэ… – раздается громкий стон, и уши Анэ взрываются болью.

Она вскрикивает и хватается за них руками, выпуская из хватки Уярака, и ладони ее мгновенно намокают.

Она опускает одну руку и видит на ней красное пятно.

Крик застывает в горле. Анэ хрипит.

– А-нэ. – Громкий, оглушающе громкий мужской голос.

Она слышит голоса Уярака и Апитсуака, но не слышит их речь. Как сквозь толщу льда до нее доносятся обрывки их слов: «что», «как», «надо».

Крепкие руки подхватывают ее под мышки и уносят из комнаты.

– Закончи… ритуал. – Это его голос, голос отца.

Перед глазами вспыхивает черная макушка, затем все тело, восстающее из сугроба. Он отряхивается от снега, вытирает лицо от медвежьей крови и простирает руки вперед, к уже неподвижным волнам.

И пока ее уносят, она смотрит на него в упор – на пустой, качающийся череп отца, и издает пронзительный, истошный крик.

…Тупаарнак мечется по кровати и стонет. Анэ открывает глаза на полу в ее комнате.

Она проводит пальцами по ушам и со страхом смотрит на свои руки – но нет уже никакой свежей крови, лишь старые багровые пятна.

– Тупаарнак? – зовет она женщину, но та продолжает двигаться из стороны в сторону и едва слышно стонать.

Вздохи ее тяжелые, она сипит и, кажется, пытается что-то сказать – но ничего не выходит.

На дрожащих ногах Анэ поднимается с пола и бредет к кровати.

Все постельное белье в крови. Белые одеяла запачкались в багровом, словно в цвет ее собственных рук, – и Анэ отмахивается от шепота отца в голове, который велит ей поймать дух ребенка.

Нужно кого-то позвать.

Из соседней комнаты доносится звон бубна.

– Уярак… – хрипит Анэ, не способная кричать – горло болит, и голос ее получается гораздо тише, чем она бы хотела.

Тупаарнак, не открывая глаз, хватается за живот.

Собирая последние силы, Анэ выбегает из комнаты на трясущихся от боли ногах и сама не замечает, как оказывается прямо рядом с танцующим Апитсуаком. Он ритмично стучит в бубен и напевает что-то, но Анэ уже не может расслышать слова – она рассеянным взглядом выхватывает фигуру Уярака, вцепляется в одежду, едва не срывая меха с его тела, и повторяет:

– Тупаарнак… Тупаарнак… нужна… помощь… врач…

Дверь в комнату громко захлопывается. Звон бубна нарастает.

– Закончи! Ритуал! – кричит в голове голос отца, и Анэ не успевает ничего сделать, как Апитсуак завершает свою песню.

Все предметы Анингаака взлетают на воздух. Маски, амулеты, костюмы и зубы резко поднимаются и падают на пол. Сотрясается весь дом.

В ушах Анэ раздается протяжный гул – сначала оглушительно громкий, а затем все тише и тише.

Дверь открывается, и Уярак выбегает из комнаты.

Тупаарнак перестает стонать.

Апитсуак падает на пол.

Без опоры на Уярака Анэ уже не может прямо стоять. Перед глазами все плывет, она пытается найти череп, прежде чем рухнуть, – но вместо комнаты Анингаака видит лишь дрожащее темное озеро, и никакой череп разглядеть невозможно.

И только она начинает слабеть и оседать на ковер, как на улице раздаются громкие, оглушительно громкие крики. Кричат женщины. Да так сильно, что очертания перед глазами вновь набирают силу, возвращают четкость и цвета.

Она заставляет себя твердо встать на место. Моргает, возвращая себе зрение. Череп исчез, все предметы на месте, Апитсуак лежит без движения, распластавшись по полу. Та же комната – коричневые стены, шкафы, амулеты, шкуры, бубен. За стеной – шаги и шорохи. Скрип кровати и низкий голос Уярака, который что-то быстро говорит.

Анэ закрывает глаза, вспоминая слова Анингаака: слушай тело, научись им управлять, давай силе свободу. Перед ней восстает уже такая знакомая пещера – блестящие черные стены, плеск воды, тонкая полоска лунного света и искры, искры, искры. Она пытается нащупать в сыром воздухе руку отца и почти видит его дух – нечто смутное в темноте.

И в голове звучит песня.

Тихая-тихая. Едва слышная, оседающая в голове. Анэ делает глубокий вдох, морщась от неожиданной боли в легких, и открывает глаза. И идет мимо неподвижного Апитсуака, мимо стонущей девушки, к полке, на которой лежит груда серых костей. Длинных и тонких, словно фигурки, которыми она играла в детстве. Она крепко хватает столько костей, сколько может поместить в ладонь.

Женщины продолжают кричать.

И под их крики Анэ застывает, не понимая, что делать. Она смотрит на свои руки – чистые, мягкие, никогда не бывавшие в охоте. И, до некоторых пор, в битве с духами. В ушах ее звенит женский крик – тонкий, высокий, почти визг.

Анэ пытается себя уговорить, но не может сдвинуться с места.

Она не отец. Она простая девушка. Она кто угодно, но не ангакок.

В голове истошно орет голос Анингаака: «В твоем теле клубится большая сила, подчинись ей, дай ей разгореться!»

– «Вы показали мне это, чтобы я научилась управлять силой ангакока и вернулась домой сама?»

Анэ хочет убежать в угол комнаты, но она словно прикована к полу. Пытается бросить кости, но руки ее не слушаются – они заледенели и застыли.

Анэ может только дышать – прерывисто и часто.

Женщины вновь кричат – их отчаяние просачивается сквозь двери и окна, оскверняет воздух, проникает в самое сердце и облепляет его подобно голодным червям.

Анэ кажется себе очень маленькой – мелкой фигуркой по сравнению с тем, из-за чего эти женщины кричат. С тем, что принесла буря. Она видит в окне разноцветные искры, видит белую пелену, в которой нечто издает оглушительный вой. Он смешивается с женскими криками и свистом ветра.

Апитсуак лежит едва живой. Отец умер.

Или все-таки не умер?..

Руки начинают дрожать так сильно, что Анэ не удерживает кости и рассыпает их по полу. Они падают с тихим треском. Перед глазами все вновь расплывается из-за подступивших слез – и Анэ заставляет себя наклониться и собрать столько костей, сколько может нащупать дрожащими руками.

Заставляет себя помнить, что Апитсуак лежит на полу, а где-то в соседней комнате истекает кровью Тупаарнак. Сердце бьется быстро, громко, и тело откликается слабой судорогой, скребущей кожу изнутри.

Ветер свистит и рыдает за окном, и в этой сумасшедшей пучине раздается громкий детский плач. Ребенок плачет так громко, что это кажется невозможным, – но стоны и всхлипывания достигают этой тихой мертвой комнаты, просачиваются сквозь стены и окна.

– Дети! Дети! – кричит одна из женщин, и тогда Анэ сбрасывает оцепенение.

В голове сразу всплывают тонкие детские ручки, посиневшие от дыхания смерти. Те, кого отец спасал, и те, кого все-таки не спас.

Усилием воли она тащит себя из комнаты, в коридор, из дома. Расстояние она преодолевает в несколько стуков сердца.

Открыв входную дверь, она погружается в холодную бурю и отчаянно глотает ртом воздух. Сквозь бесконечный рой снега и искр Анэ видит две черные фигуры – тех самых кричавших женщин, только теперь их голоса кажутся тоньше и тише, и их перекрывают отчаянные всхлипывания ребенка. В пелене снега виднеются яркие пятна крови.

– Что случилось?! – кричит Анэ, и голос ее раздирает шумную бурю – голос необычайно громкий, такой, какого она сама от себя не ожидала.

– Дети! Духи! – кричат женщины издалека.

Анэ быстро спускается по лестнице и бежит к ним – так стремительно, что едва не падает со ступеней. Ветер подгоняет и чуть не подбрасывает ее тело в воздух. Разрезая бурю, жмурясь от ярких искр, она подбегает к женщинам и пытается крепко встать на ноги… и только тогда замечает четырех синих, сгорбленных детей. Вернее, не детей – полупрозрачных фигур, неподвижных на сильном ветру. Вокруг них скапливаются искры. Анэ пытается вглядеться – скользит взглядом по синим телам, маленьким ручкам и ножкам, полностью белым глазам. Их кулачки плотно прижаты к бедрам. Волос нет – лысые маленькие дети, при виде которых Анэ тут же хочется исчезнуть, раствориться в этой буре.