Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

А прямо над ними кругами летают и ухают четыре огромные совы.

Уханье кажется Анэ лишь выдумкой – но совы звучат так громко, что она перестает слышать все вокруг. И бурю, и женщин.

Все сжимается в один миг.

Анэ моргает один раз – и совы замедляются.

Второй – и они устремляются к ней.

Неотрывно глядя на широкие крылья, с каждым взмахом приближающие к ней птиц, Анэ начинает петь ритуальную песню. Ту самую, что нашептала ей пещера. Слова сами вылетают из горла и летят по холодному воздуху, летят прямо к совам и неподвижным синим детям.

Темнота и резкая боль. Одна из сов полоснула ее по лицу – и следом же подлетает вторая. Мгновение – и щеку вновь ошпаривает болью, яркой-яркой. Анэ едва не падает, но удивительно сильные ноги держат ее на месте – она зажмуривается и закрывает лицо руками, в которых все еще зажаты кости.

Ветер воет, ветер бесчинствует, он едва не срывает с нее одежду. Руки и лицо Анэ не чувствует – но чувствует древнюю силу, что разгорается с каждым мгновением пения.

Кости гладкие, словно их годами точила вода. Продолжая петь дрожащим голосом и стараясь не смотреть на сов, которые вот-вот снова достигнут ее лица, Анэ начинает ломать кости.

Одну за другой.

Не открывая рта, дети издают единый громкий стон, который почти полностью перекрывает вой ветра. Совы резко падают на снег. Фигурки детей постепенно сливаются с воздухом, становясь одним белым полотном, – Анэ кажется, что они превращаются в искры и продолжат летать, не исчезая и не отпуская.

Она прекращает петь лишь тогда, когда окончательно пропадает последний из детей. И только она закрывает рот, как понимает, что в одном из них были очень знакомые ей черты.

Буря затихает. Ветер все еще бушует, и снег все еще сыплется на землю, но Анэ всего этого как будто не слышит. Мир вокруг окрашивается даже не в белый – в тусклый серый цвет.

Раненная совой щека горит только сильнее.

Анэ пытается разглядеть очертания ребенка, маленькой-маленькой девочки, в уже сплошной тьме – но ничего больше не видит. Лишь пустоту и одиночество. Женщины одновременно издают облегченный вздох, и Анэ вдруг хочется прогнать их вслед за детьми. Потому что она прекрасно знает, что это за духи и почему они были здесь.

Ангиаки. Духи детей, восставшие после смерти с одним лишь желанием – отомстить за то, что их оставили умирать из-за холода и голода.

– Спасибо вам! – Чья-то рука дергает ее за рукав. – Мы бы без вас пропали!

Анэ неотрывно смотрит на трупики сов, припорошенные снегом. Их почти не отличить от сугробов – выдают лишь черные пятна на перьях. Она медленно опускается на колени и протягивает к ним руку – знает, кого ей напомнили эти души.

– Вы понимаете, кто это был? – сипло спрашивает Анэ, не сводя взгляд с птиц. Ей хочется думать, что они наконец-то нашли покой.

– Духи детей, да? Ангиаки?

Анэ медленно кивает, не зная, видят они это или нет.

– Они озлобились на вас. Вы бы все здесь умерли.

Женщины удивленно вздыхают. Анэ заставляет себя рассмотреть каждый из трупиков в подробностях – не упуская из внимания ни одно перышко, ни один коготь, ни один клюв.

– Детям приходится возвращаться, чтобы отомстить вам за свою же смерть, – говорит она громко, через боль. – Мой отец был прав, что так к вам относился.

Анэ делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Крепко зажмуривает глаза. Отмахивается от восстающего перед глазами образа пещеры – сила ей сейчас не нужна, да и ничего уже не нужно. Медленно встает, отряхивая штаны от снега, открывает глаза и поворачивается к женщинам – напуганным черным силуэтам, к лицам, испещренным шрамами. Словно маленькие фигурки, женщины жмутся друг к другу, смотря на нее с удивлением, восхищением и страхом. Анэ думает, что бы сделал отец, но сама уже не знает, как воспринимать всех этих глупых, жестоких людей – то ли как людей, то ли как фигурки, то ли просто как источники силы.

Ей хочется верить, что она – самый настоящий человек.

– Никогда больше не убивайте детей.

– Но мы не… не…

Отвернувшись, Анэ пытается взять в руки побольше снега, чтобы закрыть им тела сов, – но пальцы жжет, они трясутся так сильно, что у нее ничего не получается.

За спиной она слышит плач женщин, подхватываемый ветром и уносимый куда-то в море. Они переговариваются тихими дрожащими голосами, видимо, пытаются успокоить друг друга.

– Чего вы ждете? – говорит Анэ, упрямо продолжая собирать снег.

– Нам… нам можно идти? – спрашивает одна из женщин и тут же начинает рыдать.

Анэ столбенеет. Снег выпадает из красных ладоней. Она не хочет поворачиваться, не хочет смотреть им в глаза – но и без того прекрасно знает, что они сейчас делают и как на нее смотрят.

Они ее боятся. Так же, как и отца. Анэ силой прогоняет из сознания образ его черной макушки, встряхивает головой, сжимает кулаки крепко-крепко, будто этим может хоть как-то повлиять на свой беспорядочный гул мыслей.

– Я не ангакок. Делайте что хотите, – бросает она и тут же слышит, как разбегаются плачущие, стонущие от страха женщины.

Анэ хорошо помнит эту девочку. Ее звали Арнак – отец помог ей родиться, помог и умереть. День, когда к ним в хижину пришли будущие родители девочки, врезался в память Анэ одним ярким образом – ослепительно светит солнце, с воем рушатся ледяные глыбы, и маленькая хрупкая женщина говорит что-то отцу. Как Анэ потом узнала, у нее никак не получалось понести, и отец попросил духов о помощи.

Анэ застала первые дни жизни Арнак и последние дни ее погибшей от родов матери. Застала детство, наблюдая, как младенец вырастал в девочку. С тремя черными косичками, почему-то всегда именно с тремя – и чистым, еще не украшенным какиниит круглым лицом. Отец воспитывал дочь один и дал ей материнское имя.

Чувствуя с ней необъяснимую тонкую связь, Анэ часто наблюдала за Арнак, сидя на входе в их с отцом хижину. Девочка ничего не боялась – всегда первой подходила к забитым китам, к вернувшимся с добычей охотникам, к разозленным собакам. Анэ запомнила, что во время разговора с детьми Арнак иногда почесывала нос – быстрое, но очень заметное движение. Затем она нервно встряхивала тремя косичками и убегала играть.

Она бы никогда и не узнала Арнак по-настоящему – только по движениям и внешности, – однако девочка сама однажды подошла к Анэ и протянула ей мактак[9]9
  Гренландское блюдо – полоски китового мяса (часто сырого).


[Закрыть]. Она ничего не сказала, но Анэ сразу поняла: это из-за того, что она сидела одна у хижины несколько часов. Тогда Анэ медленно приняла угощение и тут же ушла обратно в дом – а потом смотрела на этот мактак весь вечер, и он уже начал смягчаться и разваливаться в ее теплых руках, а потом расплакалась, роняя слезы на мясо, и так его и не съела.

Анэ долго думала, каким сложилось бы их общение, хотя бы такое, бессловесное, но через несколько дней Арнак принесли в их хижину. Ее слабое тельце нес на руках ее отец, и косички безжизненно покачивались при каждом шаге. Анэ тогда застыла, словно погруженная в сугроб, и отцу пришлось ее ударить, чтобы она очнулась.

Анэ пыталась подать ему знаки. Пыталась объяснить, что эту девочку трогать нельзя. Хотела предложить ему что угодно – лишь бы хоть этот, один-единственный, ритуал прошел бесследно.

Но не успела.

Отец не давал отвести себя в сторону, отмахивался от нее, как от назойливой мошки, и в конце концов ударил снова. Анэ хотела ударить саму себя – но все, что у нее получалось, это стоять и смотреть, как отец медленно вытягивал из Арнак жизнь. Еще и приносить ему амулеты, помогать держать Арнак и подхватывать за ним ритуальную песню. Ее молодая сила сделала этот ритуал еще более действенным, и с каждым словом Анэ ненавидела себя все сильнее. Мир погружался во мрак. Она навсегда запомнила, как подрагивали веки Арнак при каждом звоне бубна, – казалось, она погрузилась в беспамятство и не должна была двигаться, но веки-то дрожали. Словно душа ее понимала, в чем дело, и пыталась воспротивиться – но ничто не могло противостоять силе ангакока.

Через несколько лет Арнак умерла во сне. Отец, будучи уважаемым ангакоком, смог обвинить во всем отца девочки – сказав, что тот слишком поздно принес ему добычу на очищение и духи так отомстили. Мужчина несколько дней не выходил из своей хижины, а потом ушел на очередную охоту и не вернулся. Все началось с того дня, когда рушились ледяные глыбы, – и закончилось тем, что погибла вся семья Арнак, и ничего бы этого не случилось без участия отца.

Еще год каждую ночь ей снились эти подрагивающие веки.

1800, 19 апреля, 23:00

Вдох.

Выдох.

И еще один вдох.

По телу Анэ бегут мурашки. Она закутана в плотные теплые шкуры, и с ее плеч капает медвежья кровь. Вязкие капли падают на землю, плечи тяжелеют от множества шкур убитых медведей, чьи души еще не отпущены, – Анэ держится ровно, пускай и дрожит от предчувствия чего-то плохого.

Черные тени снуют вокруг нее – она не столько видит, сколько чувствует присутствие душ животных, которых не пускает в загробный мир крепкая рука отца. Он держит хватку часами, не ослабевая, и Анэ почти удается увидеть, как проходит через него великая природная сила.

Отец медленно поднимает бубен с земли и пытается ухватиться за него поудобнее, но вместо этого с треском роняет обратно. Анэ вздрагивает, но не решается помочь. Он не просил. Она стоит, чувствуя, как медленно стекает с нее кровь, как кожа медведя тяжелеет на ее теле. И каждое мгновение мысленно благодарит отца за то, что тот позволил ей оставить на себе теплые зимние одеяния.

Анэ моргает медленно – глазам больно, ей страшно, тело перестает ей подчиняться. Кажется, она всего на миг прикрывает веки – а очнувшись, видит, как отец вновь пытается поднять бубен. Вот он снова его роняет. Вот он пытается унять трясущиеся руки и что-то бубнит себе под нос – а теперь он спокоен и лишь обреченно смотрит вниз.

Анэ моргает еще раз – и видит отца совсем близко. Он снял маску, оленьи рога лежат на земле. Она не слышит, но угадывает его тяжелое, сбивчивое дыхание.

– Когда мы выйдем отсюда, тебе нужно будет выполнить две моих просьбы, – начинает он, и голос его громким эхом раздается по всему снежному кругу.

Темноту его глаз озаряет слабый свет лампы. Огонь начинает затухать, и Анэ кажется, что ничего больше не существует, кроме сурового взгляда отца. Она сжимается под ним, чувствуя себя больше тараканом, чем человеком.

– Слушаешь меня?

Анэ медленно кивает, заставляя себя смотреть лишь в его глаза.

– Первое – это стоять на месте. Я покажу, куда тебе нужно будет встать.

Отец хватает ее за плечо, и Анэ вздрагивает от боли, продолжая смотреть ему в глаза и заставляя себя думать о чем угодно, но только не плакать и не моргать.

– А второе – это молчать. Что бы ни случилось. Мне не нужно, чтобы ты меня отвлекала или говорила под руку.

Анэ привычно кивает и случайно опускает взгляд. Обувь у отца вся в крови.

– Смотри на меня.

Второй рукой он берет ее за подбородок, и Анэ послушно следует за его ладонью, затаив дыхание. Лампа почти погасла, и в темноте виден лишь блеск его глаз.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Да, отец.

Он тяжело вздыхает и, отпустив ее, возвращается в круг. Анэ потихоньку разрешает себе дышать.

– У меня все готово. Пойдем, – как сквозь шерстяное покрывало слышит Анэ и без лишних мыслей идет к выходу.

Вечный дух

Очнувшись после битвы с ангиаками, Анэ попыталась зайти в багровый дом. Попыталась вернуться и сделать все, чтобы помочь лежавшему там Апитсуаку. Но застыла на входе, видя вместо двери лишь окровавленные ноги Тупаарнак и череп с пустыми черными глазницами, в котором бьется и клокочет злая сила. Буря скоро успокоилась, и с неба медленно валил мерцающий снег. Крупные хлопья опускались на землю, на голову, на лицо Анэ.

Но ко всему она была равнодушна.

В какой-то миг тело окончательно потеряло силы – и, словно призывая ее остановиться и отдохнуть, само опустилось на землю. Анэ этого не заметила. Просто в одно мгновение она стояла и смотрела на дом – а потом легла, подложив руки под голову, и видела лишь далекие белые холмы, над которыми клубился снежный вихрь.

Она не знала, сколько пролежала так – но глубоко в груди разгорался стыд. Жгучий и такой неприятный, что Анэ натянула капюшон как можно ниже, лишь бы закрыться.

Стыд перед отцом.

Она в нем усомнилась. Думала, что в прошлом ее ждет что-то плохое. Но теперь вскрывалась мерзкая правда о настоящей природе людей, о смерти, нависающей над ними по их же вине, – и правда эта налипала как жир, сочилась из каждого предмета и загоралась в глазах каждого человека в Инунеке.

Было так тяжело, тошно и мрачно, что Анэ ничего уже не хотела. Только вернуться к отцу, залезть в свою хижину, свернуться калачиком и закрыть глаза…

…Анэ резко вздыхает и вскакивает с кровати.

Стена впереди расплывается. Кровь оглушительно стучит в висках. Анэ делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Ты проснулась, отлично! – раздается женский голос, и она, резко повернувшись, видит женщину с сединой в волосах. – Сын принес тебя сюда. Сказал, вы вылечили девочку, а потом на тебя напали ангиаки.

Анэ смотрит на свои руки. Чистые. И щека почти не болит.

– Сколько я спала? – тихо спрашивает она, пытаясь воссоздать в памяти хоть что-то из последних событий.

Но ничего полезного на ум не приходит – только мерзкие, неприятные образы, вцепившиеся в нее как хищный дух.

– Тебя нашел Апитсуак. Видимо, ты прогнала ангиаков, вернулась и потеряла сознание прямо перед домом. Он ничего не говорит мне толком.

На этих словах Анэ впервые вдыхает полной грудью. По крайней мере, ей не придется объясняться.

– Он хочет с тобой поговорить.

Анэ кивает. Женщина быстро выходит из комнаты. Переведя дух, Анэ осматривает место, где оказалась, – голубые стены, длинная кровать с тяжелым коричневым покрывалом, серый пол. Большое окно, сквозь которое видны мелькающие черные фигурки на сугробах. На деревянной подставке в углу стоит квадратный предмет с гладкой поверхностью.

– На телевизор смотришь? Сейчас, конечно, не работает ничего…

Анэ вздрагивает и поворачивается к Апитсуаку, стоящему в дверях. От него веет неловкостью – а лицо теперь испещрено новыми шрамами, протянувшимися толстыми красными линиями на шее и лбу. Кое-где виднеются проплешины – видимо, духи вырвали часть волос.

Анэ медленно кивает и жестом приглашает к себе. Немного помявшись в проходе, он подходит и садится на дальний край кровати, и взгляд его растерянно движется по комнате, ни на чем не останавливаясь подолгу.

– Что ты сказал? – спрашивает Анэ лишь для того, чтобы разбавить тихую грусть.

– Телевизор. Через эту штуку, – Апитсуак поднимает руку, на которой еще не зажили багровые раны, и показывает пальцем на квадратный предмет, – можно на… хм… на движущиеся картинки смотреть.

Анэ открывает было рот, чтобы расспросить об этом побольше, но тут же останавливает себя. Нельзя, нельзя привыкать к этому миру. Чем меньше о нем знаешь, тем лучше. Ведь она точно, ни за что на свете, не останется здесь надолго – в незнакомых домах, с серыми существами и синими духами и всеми этими людьми.

– Ты кричала что-то про отца, – подает голос Апитсуак.

С тяжелым вздохом он проводит руками по лицу и усаживается подальше на кровати. По комнате разносится громкий скрип.

Анэ крепко зажмуривается. Ей хочется стереть с себя тот вечер, но череп отца, добравшийся до нее спустя сотни лет, кровь Тупаарнак, звон в ушах, совы, синие детские кулачки, мерный стук костей – все это словно отпечаталось на ее теле, чтобы остаться там навсегда. Каждый вздох возвращал ее в этот вечер, и каждое движение Апитсуака напоминало ей пение и звон бубна.

– Мы у тебя дома? – тихо спрашивает Анэ, открыв глаза и поворачиваясь к Апитсуаку.

Но он все избегает ее взгляда.

– Да. С мамой и сестрой.

– У тебя есть сестра? – Анэ хочется забыть тот вечер, заговорить о чем-то отдаленном.

– Да. Тулугак.

Они молчат. Анэ рассматривает свои руки – такие чистые и мягкие, будто китовый жир, – и поворачивается к окну. Снег лежит ровным слоем, по улицам ходят люди. Черные фигурки как будто уже и забыли о том, что случилось.

– Буря поутихла. Сейчас все хорошо. Пока ты спала, мы разделали еще мяса… На несколько недель хватит точно. Мы… мы готовы.

Анэ поднимается с кровати, не отводя взгляда от окна. Через стекло виден багровый дом, дом Анингаака, – она цепляется взглядом за крышу, за закрытую дверь, за яркие стены.

– Тупаарнак, – говорит она то ли Апитсуаку, то ли самой себе.

– Она выжила, – быстро отвечает парень, – но ребенок нет.

Мир застывает и блекнет. Сквозь красную стену дома она пытается увидеть бубен, сквозь редкие окна – фигуру Тупаарнак, дышащую, живую. Но, конечно, не видит ничего.

Анэ вздыхает и, помедлив, поворачивается к Апитсуаку.

– Надо что-то делать.

– Ты все-таки говорила что-то про отца. – Апитсуак смотрит ей в глаза внимательно и цепко, ладони спокойно лежат на кровати, но слегка подрагивающее веко все выдает. – Что ты услышала? Или увидела?

– А ты? – Анэ стоит на месте, стараясь не моргать, не дышать.

Она ни в чем не виновата. Что бы ни сделал дух ее отца – она не имеет к этому отношения. Но эти мысли растворяются в душном воздухе, превращаясь в пыль и пепел, ведь они с отцом связаны слишком сильно, даже спустя двести лет. Анэ не может не думать о том, что смерть Анингаака и нашествие духов неразрывно связаны с ритуалом. И что бы ни произошло, эта правда будет преследовать ее каждый день, каждое мгновение.

– Крик и звон. Я смог… остановить духа.

– А череп ты больше не видел?

– Череп исчез.

Анэ знала, конечно же, знала, что так оно и было, что отца так легко не победить. Но все равно сжимает кулаки, словно ожидая нападения.

– Куда?

– Не знаю. Я не ангакок.

Тишина. В комнате темнеет. По полу проносится холодный ветерок, и Анэ вздрагивает, переступает с ноги на ногу.

– Ты понимаешь, что он может вернуться?

– Прогоним его еще раз.

Анэ смотрит на коричневый меховой ковер с красными пятнами, думая, принадлежат ли они Тупаарнак и ее ребенку.

Подняв взгляд на лицо Апитсуака, она тут же ойкает и тянется к своей щеке. Нащупывает новую рану – тонкую, но длинную, кажется, на пол-лица. К горлу подступает противный ком, липкий и тошнотворный; Анэ сглатывает и опускает руку.

– Сильно тебя ангиаки потрепали?

Перед глазами тут же встают мертвые совы, и Анэ, сжав кулаки, прячет этот образ далеко-далеко внутрь. В голове раздается глухая, пульсирующая боль. Щека вновь начинает гореть, и Анэ находит в кармане злосчастный зуб Анингаака, и держится за него, сжимает крепко-крепко – тело ощущается легче, боль понемногу отступает.

– Рана заживет. Мама тебе ее обработала. Дать тебе зеркало?

– Что такое зеркало?

– Ну, чтобы отражение свое увидеть.

Анэ молчит, а потом представляет себя – маленькую, слабую, с огромным шрамом на лице. Вздрагивает и резко мотает головой.

– Я знала, что делать. Знала, что нужно взять кости, знала, что нужно петь… Но я не понимаю как. С ангиаками я бы ни за что не справилась.

– Ты их часто видела… раньше?

Анэ замирает, цепляясь взглядом за бурое пятно на ковре. В голове вновь ощущается боль – тихая-тихая, но назойливая, не проходящая ни на миг. И чем дольше Анэ смотрит на ковер, не моргая и не позволяя себе дышать, тем сильнее боль, словно повязка, обхватывает голову.

Конечно же, она видела.

– Ангиаки приходят, когда детей оставляют умирать. Маленьких беспомощных детей. Они ничего не могут с этим сделать… рождаются из боли и продолжают нести эту боль, убивая людей и высасывая молоко из своей матери. Я слышала историю об ангиаке, который путешествовал на каяке[10]10
  Узкая гребная лодка для морской охоты.


[Закрыть] из волчьего черепа… и постепенно убивал своих родных.

– И мать тоже?

– А? – Анэ вздрагивает и мотает головой, пытаясь прогнать образы рек и черепов перед глазами. – Она спаслась, когда во всем призналась ангакоку. И сказала, что это был не настоящий ребенок… ну, еще не человек. Ангиак умер, когда от него во второй раз отказалась его мать.

Апитсуак тяжело вздыхает и опирается спиной о стену – и тут же раздается скрип двери. В комнату заходит маленькая фигурка – девочка лет пяти, не больше, – и что-то мычит, машет руками перед Апитсуаком.

Он тут же встает с кровати и подходит к ней, садится на корточки. Анэ молча наблюдает, как они обмениваются жестами, – не проходит и десятка вздохов, как парень провожает девочку и вновь садится на кровать.

– Твоя сестра? – спрашивает она лишь для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Да. Она… как видишь, она не говорит.

Анэ кивает и вновь поворачивается к окну. Даже море, кажется, застыло и умерло. Люди все ходят и ходят по огромным сугробам, еле вытягивая оттуда свои ноги, и о чем-то слабо переговариваются. В воздухе мелькает две-три одиноких искры.

– Ее два года назад украл иджирак. – Апитсуак замолкает, и весь мир замолкает вслед за ним. Анэ не смеет ни дышать, ни шевелиться. – Сутки. Мы до сих пор не знаем, что там происходило. Но она вернулась и больше не разговаривает.

– Как вы ее вернули?

Любой ребенок знает, что от иджираков так легко не уходят. Эти существа не просто забирают людей – они стирают им воспоминания. Даже если ангакоку удастся вернуть украденного человека, ни за что на свете жертва не расскажет, что на самом деле происходит в их пещерах и что они делают с людьми.

Апитсуак молчит. Анэ отрывается от черных фигур в окне и поворачивается к парню – тот сидит без движения на кровати и смотрит в потолок.

– Что такое?

Апитсуак вздыхает и садится.

– Это связано с Анингааком, – тихо говорит он, и Анэ хватается за медвежий зуб в своем кармане. Тот едва ощутимо пульсирует, наполняя ее спокойствием. – В общем… он вернул Тулугак. Но после того, как взял с меня обещание, что я стану его учеником.

– Просто так не стал помогать?

– Не стал, – выдыхает Апитсуак.

Анэ хватается за амулет еще сильнее. Пытается представить, что тот же самый человек, который отказывался спасать маленькую девочку, обладал этим зубом и носил его каждый день на свой коже. Анэ не может не понимать, что амулет все еще несет в себе силу погибшего владельца. И… и, возможно, частицу его души. Она сжимает его покрепче, ощущая кожей белую гладкость, не в силах отпустить.

– Так ты стал его учеником? До этого не хотел быть ангакоком?

– Даже не думал об этом. – Апитсуак тихо смеется. – Но Анингаак что-то во мне заметил еще давно. И вот из-за сестры мне пришлось согласиться.

Думать об Анингааке становится все сложнее, поэтому Анэ мыслями вновь возвращается к вечеру, с которого все началось. Как череп отца оказался в море? Не потому ли, что он умер во время ритуала и волны поглотили его? А может, он дождался старости и ушел добровольно, сгинув под толщей воды? Думал ли о ней перед смертью, вспоминал ли все годы, что они провели вместе?

Ведь он был с ней в прошлом, и появился здесь – в виде бесплотного духа. Их не разлучило даже время, лишь изменилась форма связи между ними.

На мгновение ей хочется вызвать дух отца – просто чтобы спросить, как он умер, не мучился ли. И… и что ей сделать, чтобы он обрел настоящий покой?

– Что Анингаак мог в тебе заметить? – помолчав, спрашивает Анэ, разглядывая потрескавшуюся от холода кожу на руке.

– Мне снились особенные сны. Я их слабо помню… но там было темно и сыро. Сначала мне было страшно, все казалось таким настоящим, что я не всегда понимал, сплю ли вообще. А потом приходило что-то совсем другое. Могущество. Знание. Я как будто все понимал, знал все на свете – и проснувшись, пел песни на незнакомых языках. Мама даже думала, что я где-то услышал датский. – Апитсуак тихо смеется. – Показывала меня кому-то. Но это был абсолютно другой язык. После этих снов я как будто слышал, как живет природа. Слышал шепот везде. Видел… то, что скрыто от других. Если очень чего-то хотел… иногда это сбывалось. Не знаю, как по-другому объяснить, но Анингаак сразу понял, что я обладаю силой. А еще.

Тут Апитсуак замолкает, и Анэ в нетерпении дергает его за руку.

– А, да. В общем, вода. Я не помню, что мне снилось, но помню, что там текла вода. И так сыро, что было тяжело дышать. Мне потом годами снились кошмары про эту воду… как она просто стекает на пол и на мою голову, и так бесконечно. Да и сейчас иногда тоже снится.

Анэ впервые хочется обладать полной силой ангакока. Такой, чтобы заглянуть в голову Апитсуака и вытащить этот сон. Чтобы понять, была ли это та самая пещера, в которой она оказалась после ритуала.

– Я… я понимаю, о чем ты, – говорит она слишком громко, и тут же опускает голову.

– Конечно. У тебя тоже все это было. Иначе отец не стал бы тебя учить, – пожимает плечами Апитсуак.

Анэ со вздохом потирает виски. Ее взгляд падает на пол – на светлое дерево с красными пятнами. Одно пятно кажется ей особенно интересным – внизу круглое, а сверху расплывается, образовывая маленькое облачко. Едва заметное, совсем уже стертое и почти слившееся с деревом. Она смотрит на это пятно и думает о том, что следы – что бы ни случилось – всегда остаются.

– Я маленькая неспособная девочка, и никто ничему меня не учил, – шепчет Анэ, представляя, как держит в руках черную макушку отца и резко вытаскивает его из сугроба.

– Что?

Она молчит. Апитсуак подсаживается поближе на кровати и осторожно накрывает ее ладонь своей, отчего Анэ вздрагивает и отстраняется.

– В тебе точно что-то есть, – тихо говорит он, смотря куда угодно, но только не на нее. – Это может быть плохо, может быть хорошо. Но ангакоком нельзя стать просто так. Неужели отец тебе ничего об этом не говорил?

Анэ качает головой.

– О, кстати! – Апитсуак встает и выбегает из комнаты.

Она не успевает даже ничего подумать, как парень возвращается – с тарелкой, на которой белой горкой возвышаются мактаки.

Он шумно садится на кровать и выставляет тарелку между ними.

– Ты же знаешь, что такое мактаки?

Анэ смотрит на спокойное лицо Апитсуака, а потом начинает смеяться. Громко и долго. Ведь мактаки – это самое привычное, самое простое для нее блюдо, которое ели все. Парень подхватывает ее смех, и вот они уже вместе хохочут над тарелкой. Из Анэ выходят и смех, и усталость, и страх, и все-все, что она успела испытать за эти странные дни, самые сумасшедшие в ее жизни.

Наконец они успокаиваются. Анэ смахивает редкие слезы и опускает взгляд на тарелку – и тут же на нее обрушивается жестокая, темная волна воспоминаний.

Она долго смотрит на мактак, прежде чем погрузить в рот кусочек. Толстая белая полоска с красными пятнами. Твердая, но после нескольких мгновений в ее теплых пальцах мактак размякает и начинает сочиться жиром. Влажными пальцами она отправляет его в рот и начинает бездумно пережевывать.

– Мы наловили достаточно тюленей и китов. Сейчас в море нет ничего, все рыбы будто исчезли… но запасы у нас большие, – с набитым ртом говорит Апитсуак. – Много не едим, но голодать не будем. Скоро, надеюсь, все это закончится…

– Уверен? – спрашивает Анэ после того, как мактак окончательно растворяется у нее во рту. Вкуса она не почувствовала.

– Да. Любая буря рано или поздно закончится.

Анэ кивает и отворачивается. В голове – отчетливое ощущение, что она больше никогда ничего не сможет съесть. Вкус мяса переплетается с горечью воспоминаний об Арнак, от которых становится больно и пусто.

Мысль о погибшей девочке очень быстро переходит к мысли о нерожденном ребенке Тупаарнак, и Анэ зажмуривается, скрываясь от темных образов. Багровых, с примесью клубящейся тьмы.

– Я не хочу возвращаться в тот дом, – тихо говорит Анэ, и слышит, как Апитсуак кладет тарелку на кровать.

– Из-за Тупаарнак?

Она кивает, все не решаясь открыть глаза. Но Апитсуак медленно накрывает ладонью ее руку – нежное тепло растекается по коже и пальцам. Непривычное тепло. Такое, что тут же хочется убрать ладонь – ведь она этого не заслуживает, из-за нее погиб ребенок Тупаарнак, из-за нее дух отца пришел в Инунек и все, все, все это случилось. Но Анэ не позволяет себе даже пошевелиться.

– Останься здесь. Нам лучше держаться вместе, – твердо говорит Апитсуак. – Когда опять кто-то из-за холмов вылезет, мы сможем вдвоем что-нибудь придумать. И мама будет не против.

Анэ кивает и все-таки убирает руку. Ей тут же становится легче дышать. Она открывает глаза, и взгляд тут же падает на стену – просто пустую стену, на которой ничего не отражается и ничего нет. Так спокойнее.

– Тебе что-нибудь нужно из дома Анингаака?

Она вздыхает и мотает головой. У нее ничего нет со времен того проклятого ритуала. И ей уже неважно, где и на чем спать или во что одеться, – лишь бы хоть ночь провести в безопасности, в чистом и незапятнанном кровью доме.

И наконец, с усилием сглотнув, Анэ решается задать вопрос, который всегда был где-то на поверхности:

– Почему ты постоянно мне помогаешь?

– А почему нет? – с усмешкой отвечает Апитсуак, но тут же продолжает серьезно: – Как-нибудь я тебе расскажу обо всем. Но не сейчас. Сейчас нам нужно защитить Инунек от этого… что бы это ни было.

Она смотрит на последние мактаки, чувствуя, как начинает болеть голова. Ей уже не хочется думать ни о каких загадках, которые никто не может ей объяснить. «Как-нибудь» – и ладно.

Анэ проводит руками по лицу, пытаясь отыскать в своем теле последние силы. Закрывает глаза – и комната исчезает. Закрывает руками уши – и больше не слышно, как Апитсуак ест проклятые мактаки. Еще чуть-чуть – и можно поверить, что она в своей хижине и ничего ужасного не произошло.

Впервые за день Анэ выходит на улицу – по бокам молчаливо стоят разноцветные дома. И горы, возвышающиеся над ними, смотрят на вечное море – там все еще клубится и завывает буря, и разгораются разноцветные искры, и издает глухой рык что-то мертвое и живое одновременно.

Глаза слепит яркий свет, пробивающийся сквозь облака и снегопад. Анэ подставляет лицо солнцу и чувствует, как согревают теплые лучи, даже несмотря на мороз вокруг.

Люди напуганы. Она видит это в каждом движении, в каждом взгляде. Вот две женщины быстро идут, прижавшись друг к другу, – они только что взяли себе куски мяса и теперь торопятся домой. Вот мужчина пытается успокоить собак – они все лают и лают, словно предчувствуют беду, – хотя теперь, конечно, беда затаилась во всех грядущих днях. Собаки пытаются вырваться, цепи натягиваются донельзя, а потом резко дергают беспомощных животных к себе. Они скалятся и рычат под лязганье железа.

Анэ переводит взгляд на маленькую сгорбленную женщину, ведущую за руку ребенка. Мальчик без остановки что-то говорит, дергает за руку мать, и в конце концов она отвешивает ему оплеуху – на что вздрагивают и ребенок, и Анэ. Мальчик затихает, и они проходят улицу в полной тишине.

Все, что Анэ видит, – это удары, перешептывания, злые собаки и тела животных. Их мясо и шкуры. Капающие на землю последние капли крови. И злой, бездушный снег, который все валит и валит, и погружает их в бурю, неизвестность и одиночество.