Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Вечная жизнь

– Не хочу тебя видеть…

Анэ резко вздыхает.

Глаза обжигает яркое рассветное солнце, пробивающееся из окна. Она, щурясь, пытается рассмотреть комнату вокруг.

– Анэ! Анорерсуак!

Анэ слышит голос Апитсуака так четко – и в то же время так далеко. Осматриваясь и осторожно шевеля конечностями, она приводит себя в чувство. С каждым вздохом мысли все больше приходят в порядок.

Еще чуть-чуть – и она уже отчетливо слышит, как кричит Апитсуак.

– Все хорошо, – бормочет она и случайно смотрит на свои руки.

На запястьях по-прежнему краснеют шрамы – длинные толстые полоски, обхватывающие ее руки. А в кулаке зажат бледный пучок буковника.

Анэ тут же все вспоминает. Вскакивает на ноги и со всей силы бежит к двери. Бежит так, что едва не падает с лестницы, и ноги путаются в снегу, и несколько раз она шумно падает в сугробы, но тут же поднимается и бежит еще быстрее.

Сбивается дыхание, горят легкие. Сердце выпрыгивает из груди, а в голове бесконечным эхом застывают слова Седны.

Она всех убьет, если Анэ не доставит ей душу отца.

Раскопать кости. Сжечь. Сжечь дотла, пока не останется один лишь жалкий бездушный пепел. Сжечь вместе со всем, что она когда-либо чувствовала к «отцу», вместе со всеми воспоминаниями и всей болью.

Сжечь. Закопать. Уничтожить навсегда.

И чем дальше она убегает под громкие крики Апитсуака, тем сильнее в голове ее бьется мысль: надо вернуться домой. Не ради отца и не ради ритуала – а ради того, чтобы остановить трагедию.

В груди разгорается пожар, перед глазами все плывет, и Анэ едва не врезается в стену багрового дома. Тут же подбегает запыхавшийся Апитсуак.

– Седна отпустит духов, и все станет хорошо. Когда… если… когда я отдам ей отца.

– Что?

– Вот так. Мне нужно найти и сжечь его кости, полностью. Тогда его душа вернется в Адливун. И… и…

Анэ сразу представляет себе душу отца – дрожащий черный силуэт, который держится здесь все двести лет только ради нее. Все годы ее жизни он растил Анэ, чтобы потом убить, а потом двести лет ждал, чтобы обмануть ее еще раз и приказать убить Седну.

Убить. Богиню. Которую предал он сам.

Анэ вновь смотрит на свои запястья, обвитые ранами, как нитями. Тело в этих местах особенно сильно пульсирует и горит тихой болью. Она старается глубоко дышать – и только тогда замечает, какой же здесь живой, свежий воздух по сравнению с Адливуном. Воздух, в котором еще теплится жизнь.

И ничего уже не видя и не чувствуя, она начинает рыдать. Слезы выходят из нее быстрым потоком, скатываются по щекам, по шее, падают на снег. Апитсуак тут же обнимает ее и прижимает к себе.

Маленькая Анорерсуак. Названная в честь ритуала, который должен был закончиться ее смертью. Маленькая, но такая сильная.

Она заслуживала любви. Заслуживала того, чтобы с ней играли дети и без страха общались взрослые.

Но еще больше того заслуживала Арнак.

Анэ пытается перестать плакать, но вместо этого лишь сильнее ударяется в рыдания. Апитсуак не дает ей двинуться и убежать, она даже не может закрыть руками лицо, чтобы никто ее не видел. Постепенно к ним подходят другие люди, и вскоре половина Инунека вырастает вокруг них – достаточно далеко, чтобы Анэ видела лишь их смутные фигуры, но и достаточно близко, чтобы понимать все.

Она позволила Арнак умереть. Из-за нее полнились кладбища.

Из-за того, что она верила отцу. Даже не верила – хотела верить. И ведь знала, что отец был неправ, знала, что люди не должны умирать из-за его ритуалов, но не могла воспротивиться. Она была маленькой фигуркой в сравнении с могущественным и страшным ангакоком. И самое главное – всеми уважаемым, несущим спасение.

– Я… я остановлю все… я исправлю… – хрипит Анэ сквозь рыдания.

Апитсуак нашептывает что-то ей на ухо, но она ничего не понимает и не слышит.

Чуть успокоившись, Анэ отстраняется от парня и доходит до заднего двора багрового дома. Опускается на колени и начинает расчищать руками сугробы. Апитсуак молча стоит за ее спиной – она знает, чувствует его присутствие, но старается ни на что не обращать внимания. Сугробы перед глазами смешиваются с образами мертвых сов, синих кулачков и трех маленьких косичек.

Наконец она находит то, что искала. Обледеневшими красными руками достает из толщи снега гору костей – гладких и белых, как будто выдуманных.

Все еще не веря в то, что действительно держит в руках останки отца, она поворачивается к Апитсуаку и тихо говорит:

– Нам нужно их сжечь.

Без лишних слов он убегает и возвращается со всем необходимым. Высокая куча древесины. Огромное пятно на белом снегу. Вместе они расчищают сугробы – им тут же кидаются помогать остальные жители, – и, наконец, спустя много попыток им удается разжечь костер. Дрожащими руками Анэ поднимает останки отца и сжимает их так крепко, как только может.

Ей отчетливо кажется, что, когда она выбросит в огонь все кости, от нее не останется больше ничего человеческого. Она станет духом, пускай и облаченным в плоть.

А обычная живая Анорерсуак умерла в ту злополучную ночь.

Костер трещит.

Понимая, что на нее смотрит весь поселок, она преодолевает себя и кидает в языки пламени первую кость. Огонь шипит и искрами разлетается по холодному воздуху.

Затем вторую. Третью. И кажется, что вместе с костями сгорают все воспоминания, все частички маленькой Анорерсуак, которой она когда-то была.

Только она поднимает руку, чтобы кинуть четвертую кость, как в голове раздается истошный вой. Такой громкий, что голова едва не раскалывается на части.

Анэ все бросает и хватается за виски, в которых ритмично пульсирует кровь.

Краем глаза она видит, как Апитсуак поднимает кости и швыряет их разом в костер. Огонь сразу окрашивается в черный, в ушах раздается последний дикий крик, от которого все перед глазами темнеет и меркнет, – и мир погружается в тишину.

Только кровь продолжает шуметь в висках.

– Все закончилось, – слышит Анэ глухой голос Апитсуака, но он едва-едва пробивается сквозь толстую пелену.

«Нет, – думает она, – все закончится, только когда я остановлю ритуал».

Но Анэ ничего ему не говорит. Мысли медленно плывут по течению, и в какой-то момент Апитсуак просто поднимает ее на руки и несет к своему дому.

Уже закрывая глаза, Анэ пытается представить, где сейчас душа отца и добрался ли он до Адливуна. Но любая мысль рано или поздно приводит ее к совам, безжизненно лежащим на снегу.

Она приходит в себя уже в кровати. Рядом на коленях сидит Апитсуак. Как только Анэ открывает глаза и тихо стонет от головной боли, он тут же встает, уходит куда-то в комнату и возвращается со стаканом воды и двумя предметами в руках. Маленькие серые круги. Говорит глотать – и, ничего еще не понимая, Анэ послушно берет их и глотает, запивая самой чистой и вкусной водой в своей жизни.

– Ну как? – хрипло спрашивает она и тут же закашливается.

Апитсуак медленно садится к ней на кровать и смотрит на нее таким взглядом, какой она не может даже разобрать. Теплым и одновременно сочувствующим.

– Буря потихоньку проходит. Никаких духов, никакого воя. Все тихо. Даже собаки успокоились, – с улыбкой говорит он и аккуратно кладет руку ей на ногу. – Все хорошо, Анорерсуак. У тебя получилось.

– У нас, – сквозь боль говорит она и улыбается вместе с Апитсуаком.

Но улыбка тут же сходит с ее лица, когда она вспоминает отца и птиц.

– Мой отец… – начинает Анэ, но вновь закашливается и едва не плачет от боли во всем теле.

– А ну, все, – строго говорит Апитсуак. – Потом расскажешь. Сейчас отдыхай. Я даже не представляю, как твое тело отреагировало на Адливун.

Анэ пытается сесть, но Апитсуак силой удерживает ее за плечи. Она тяжело вздыхает.

– Послушай, – сипит она, – мой отец хотел встать на место Седны. Стать богом. Для этого… для этого она должна была вселиться в меня. И он бы убил нас обоих. И… он не мой отец. А я ему помогала. Я убила Арнак. Я… я…

– Так, все! – кричит Апитсуак, по-прежнему удерживая Анэ в руках.

Она обмякает и закрывает глаза, пытаясь как можно сильнее вдавить себя в мягкость кровати.

– Хватит. Во-первых, ты никого не убивала. Во-вторых, ты все обязательно мне расскажешь, но как только придешь в себя.

И, немного помолчав, добавил:

– Ты всех нас спасла.

– Это не имеет значения… я… убила… – бормочет Анэ, проваливаясь в сон.

В следующий раз она просыпается, когда в комнате уже темнеет.

Она все смотрит и смотрит в окно, где медленно догорает солнце, и пытается осознать, что все произошедшее – правда. Что она действительно потратила жизнь, свою молодую жизнь, на своего будущего убийцу. Что погубила Арнак. Что это все случилось взаправду, и единственное, что она может сделать, – это вернуться к ненастоящему отцу и остановить ритуал. Избавить будущее от смертей и боли. Сделать так, чтобы она никогда здесь не появлялась.

Ее забудет Апитсуак. Забудут Тупаарнак, Ная, Атангана. Малу никогда не окажется в пещере с иджираками, а разрушенные дома останутся на месте.

И десяткам людей уж точно не придется лежать под камнями в ожидании весны.

– Проснулась? – раздается в темноте голос Апитсуака.

Анэ лениво отмечает, что голос его стал тверже. Она пытается вспомнить, каким был Апитсуак в их первую встречу, – его неловкую улыбку, как он стоял, переминаясь с ноги на ногу, как тихо и мягко говорил.

– Все хорошо? – спрашивает Анэ в ответ.

Апитсуак подходит к ее кровати и садится на колени.

– Да. Вот пытаемся связаться хоть с кем-то. Если повезет, то получится и к нам прилетят самолеты, начнут разбираться. Не представляю, что было в городах…

– Кто?

Апитсуак тихо смеется.

– Самолеты? Что-то вроде птиц, только железные и быстрые. Снегоходы в небе. Э-э-э… это чтобы быстро перемещаться.

Сглотнув, Анэ садится. Пытается встать, но перед глазами все еще кружится.

Апитсуак тут же уходит к столу и возвращается со стаканом воды. Анэ берет его и медленно пьет, стараясь насладиться каждым глотком. Тело постепенно начинает оживать.

– Мне надо возвращаться. Я не хочу… не хочу снего… снегоходы в небе.

И оба начинают смеяться. Апитсуак с улыбкой садится к ней на кровать и осторожно притягивает к себе. И, прижимаясь к нему, Анэ четко понимает – он остался единственным человеком, чей образ еще не разбился на тысячи осколков, еще не замутнен жестокой правдой. Он остался чистым. Теплым. Самым обычным – и в то же время гораздо ближе, чем, как она думала, ее собственный отец.

Они сидят так долго. Анэ пытается запомнить объятия Апитсуака и каждый его вдох – и ни на миг не забывает, что скоро останется одна.

Она вернется в прошлое и остановит ритуал. Сделает так, чтобы всего этого не случилось – ни смертей, ни разозленной Седны, ни буковника в огне. А потом привыкнет к старому миру и воплотит свою силу во что-то хорошее.

Будет лечить людей. Договариваться с богами. Прогонять духов.

Это никогда не вернет людей, убитых отцом, но теперь ей нужно с этим жить.

Превратить свои силу и боль – в добро.

– Мы никогда больше не увидимся, – говорит Апитсуак над ее головой.

– Зато я верну все на свои места, – с тихой решимостью отвечает Анэ.

– Анорерсуак.

На это имя ее тело отзывается противной липкой болью. Анэ закрывает глаза и тихо отвечает:

– Этим именем назвал меня отец. Оно больше не мое.

– А какое твое?

Анэ медленно выдыхает теплый воздух. Открывает глаза и роняет рассеянный взгляд в окно – там, где уже почти зашло солнце. Бегают дети. Сидят на лавочках старики. Фигуры в темных одеждах разделывают мясо.

– Арнак. Меня зовут Арнак.

– Кто это? – тихо спрашивает Апитсуак.

Анэ пытается найти в его голосе осуждение или хотя бы удивление – но нет.

– Девочка, которую я убила.

Парень опускает руки и слегка от нее отстраняется. Они встречаются взглядами: Апитсуак – непонимающим, Анэ – глубоко печальным.

– Отец вытягивал силу из людей, которых лечил. Забирал ее себе. И однажды… убил девочку… она давала мне мактаки.

Апитсуак долго молчит, но потом выдавливает из себя:

– Но ты же была ребенком.

– Арнак от этого не оживет.

Анэ встает – и тут же понимает, что сейчас разрыдается. Тяжелые слезы уже подступают к глазам. Крепко сжав кулаки, она делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Спина тут же начинает болеть, шея невыносимо затекает – но в следующий же миг тело отзывается пульсацией, и боль проходит. Все вновь на своих местах.

Анэ прислушивается к ощущениям в теле. Они такие приятные и яркие, что ей хочется закрыть глаза и остаться с этим чувством подольше. Но нельзя. Тело дает ей эту передышку, чтобы она совершила ритуал и вернулась в прошлое.

Чтобы исправить все, что успела натворить.

Чтобы никто в Инунеке не пострадал и не умер.

Анэ расправляет плечи, держит голову ровно. Точно так же, как держала с отцом, когда он только заходил в хижину и она еще не знала, в каком он духе, что ее ждет теперь.

Апитсуак поднимается и смотрит на нее сверху вниз.

– Пора? – спрашивает он.

– Пора, – кивает Анэ. – Никто больше не умрет. Я все верну на свои места.

– Как?

Она берет Апитсуака за руку и закрывает глаза, пытаясь впечатать в кожу его прикосновение. Так, чтобы никогда его не забыть.

– Я остановлю ритуал. Мы с Седной не переместимся в будущее, и никто больше не умрет.

– А ты? – вдруг спрашивает Апитсуак – так коротко и просто, что Анэ на мгновение замирает.

– Я что-нибудь придумаю, – отвечает она и отстраняется. – Давай сходим на море. Хочу еще раз на него посмотреть.

Море движется медленно, льдины блестят в вечернем солнце, и его белые блики бьют Анэ прямо в глаза. Она щурится, прикрывая рукой лицо, и украдкой смотрит на сидящего рядом Апитсуака.

За их спинами бегают дети. Их смех раскатывается по воздуху, и так непривычно слышать его вместо далекого воя из-за гор. Анэ позволяет себе улыбнуться этой мысли – пусть жители Инунека никогда больше не услышат рычание надвигающихся духов.

– Значит, все, – на выдохе говорит она, глядя на худощавые руки Апитсуака.

– Да, – бормочет Апитсуак.

Анэ вновь поворачивается к морю. Ее тело наполняется таким состоянием, какого она раньше еще не испытывала – спина расслаблена, дышится ровно и легко, и ветер приятно развевает волосы. В голове ни песен, ни тягучей тревоги – чистота.

– Теперь обратно, – тихий голос Апитсуака звучит вместе с плеском волн. – Скоро наступит полярный день. И всегда будет свет… всегда свет и солнце.

Анэ пытается нащупать зуб в кармане, но чувствует лишь пустоту. И хорошо. Всю грусть она спрятала как можно глубже, оставив на поверхности лишь легкость и холодную решительность.

– Как Тупаарнак?

Апитсуак поправляет волосы.

– Начала ходить. Другие женщины сейчас тоже ей помогают.

Анэ кивает и опускает взгляд на серые камни, блестящие от постоянного вытачивания водой.

– Она все еще держит зуб?

– Что?

Анэ крепко зажмуривается. Ей хочется, чтобы отец и Анингаак не просто исчезли, а стерлись из времени. Чтобы их никогда не существовало. И чтобы Тупаарнак была по-настоящему счастлива.

– Она помнит, что Анингаак…

– Да. Но ей сейчас гораздо лучше.

– Как думаешь… она поправится?

Апитсуак ненадолго задумывается.

– Честно, не знаю. Надеюсь, что да. Но она же потеряла ребенка.

– Из-за черепа, – шепчет Анэ, а следом ее накрывает другая, темная и страшная мысль. – И из-за меня.

– Что?

– Если бы не череп отца… и не все, что было за этим. Тупаарнак не потеряла бы ребенка. Все опять из-за меня.

Апитсуак обхватывает ладонями ее лицо, и Анэ вздрагивает от его холодных рук.

– Посмотри на меня.

Она слушается и заглядывает ему в глаза. Он смотрит внимательно и как никогда серьезно.

– Ты ни в чем не виновата. И никогда не была. Это все твой отец… этот человек, которого никогда нельзя было даже называть отцом. Все из-за него. У тебя просто не было выбора.

Анэ смотрит и пытается почувствовать хоть какое-то облегчение. Но вместо этого находит в его словах лишь безысходную грусть. Может, у нее и не было выбора, но кажется, что отец, одинокая хижина, засыпанные камнями тела и Арнак будут преследовать ее всю жизнь.

Она вырывается из рук Апитсуака и обращает взгляд на море – то самое, что видело рождение отца, ее рождение, ритуал, перемещение и смерть. Смерть всех, кто был до нее, и всех, кто будет после.

– Я не хочу ни с кем прощаться. Но…

Она зажмуривается, вспоминая всех людей, кого успела здесь увидеть. Настоящих людей, не черные тени, что она представляла в начале своего пути. И все ее тело словно наполняется светом и каким-то новым чувством, которому она еще не может дать названия, – что-то среднее между благодарностью и теплом.

– У них должна быть защита. На случай, если на поселок вновь кто-то нападет. Ты говорил мне, что ангакоки почти ушли с этих земель.

Апитсуак со вздохом кивает.

– Силу ангакока нужно сохранить. Я… я не знаю, как справились остальные люди. Где еще были духи. И главное… как люди живут теперь. Но мы должны сохранить силу. Ты… ты должен сохранить силу.

– А ты возвращаешься, – шепчет Апитсуак.

Они обмениваются взглядами – потерянными, непонимающими, – а потом опускают головы.

– Я возвращаюсь. И тоже буду ангакоком. – Анэ неожиданно для себя берет Апитсуака за руку и заглядывает ему в глаза. – И ты будешь. Так должно быть. Я знаю, что ты не хочешь быть как Анингаак… но тебе не нужно им быть. Ты должен быть самим собой. Добрым, помогающим. Должен нести свет и исцеление. Неважно, кем был твой учитель, – главное, какой ты сам.

Апитсуак кивает и сжимает ее руку в ответ. Анэ улыбается. Она знает точно, что Апитсуак сможет отыскать себя, – и настолько же уверена в своей собственной судьбе.

– Я знал это. Как только увидел тебя с Малу. Когда ты побежала в бурю, с сотрясением, чтобы спасти незнакомую тебе девочку. Учитывая, что ты вообще никого из нас толком не знала. Но ты это сделала, и все были тебе так благодарны… Тогда я все понял.

Он целиком поворачивается к Анэ и заглядывает ей в глаза с таким теплом, от которого ей становится неуютно. В груди скребет болезненное ощущение, что она этого тепла не заслуживает.

– Проблема никогда не была в силе. Только в том, как справляться с ответственностью. И если ты можешь с ней справиться… то и я смогу.

Анэ молча улыбается – сквозь силу и боль.

– А твой отец… – неуверенно шепчет Апитсуак.

Улыбка сходит с ее лица – она смотрит на тут же потемневшую морскую воду и пытается разглядеть в ней несуществующий череп отца.

– С отцом я разберусь. Но знаешь что. – Она опускает взгляд на свои запястья, на которых еще розовеют шрамы. – Первое, что я увидела у Седны… это ее руки. Ну, обрубки. Они так и не зажили. Они кровоточили, видимо, все это время. Она такая жуткая, Апитсуак… большая, морщинистая. У нее в волосах мертвые рыбы. И я… я не хочу быть ей.

Анэ поднимает взгляд на Апитсуака, пытаясь прочитать его мысли. Он неотрывно смотрит ей в глаза, перебирая пальцами мелкие камни. Поняв, что она остановилась, парень серьезно кивает ей и протягивает руку.

– Шрамы не заживают, но они хотя бы могут не болеть. Поэтому я вернусь и стану ангакоком. Я ведь умерла и возродилась… мое тело уже… с силами. – Анэ проводит руками по лицу, пытаясь оживить себя. – Но я никогда не стану такой, как мой отец. Или Анингаак. Или… или Седна.

– Мы можем быть какими угодно. Никакие ангакоки это за нас не решают, – заключает Апитсуак.

Анэ хочется еще раз увидеть его улыбку – такую же неуверенную, неловкую, какую она увидела в тот первый раз в комнате Анингаака. Но одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять – время улыбок прошло.

Перед ней сидит уже взрослый человек. Тот, кто станет ангакоком. Тот, кто будет защищать поселок и нести в себе силу. Даже хорошо, что он больше не тот неловкий парень – а она больше не маленькая беспомощная Анорерсуак.

Анэ тяжело вздыхает. Это имя – словно громкая пощечина. Неотделимая часть ее жизни и души, то, что она считала именем своей давно ушедшей матери, – не более чем напоминание для ее собственного убийства.

– Мы больше не увидимся, – шепчет Апитсуак, и Анэ молча кивает, не найдя слов. – Знаешь… я ведь хотел пойти с тобой. В прошлое. Когда только понял, кто ты. Можно сказать, поэтому мы познакомились и поэтому я сразу захотел тебе помочь.

Анэ вспоминает холодные вечера в снежной хижине, тусклый свет догорающей лампы и то, как она сидела у входа и смотрела за играющими детьми, – и хочет рассмеяться.

– В прошлом нет ничего хорошего.

– Тогда зачем тебе туда? – спрашивает Апитсуак, но тут же опускает голову.

Они оба прекрасно понимают зачем. Ей нужно остановить ритуал и сделать все, чтобы Седна никого больше не убила.

– Только помни, что ты ни в чем не виновата. Ты была ребенком, за которого не заступились, – тихо говорит Апитсуак и осторожно берет Анэ за руку.

Она крепко сжимает его руку в ответ.

– Я была виновата. Я могла вмешаться в любой момент. Неважно, изменило бы что-то или нет… – Анэ зажмуривается, пытаясь вспомнить напуганную маленькую Анорерсуак, но вместо этого видит лишь израненные руки Седны. – Но я даже не задумывалась. Я если и чувствовала что-то, то прятала это внутри. Никогда не показывала. Никогда не спорила с отцом… мне такое поведение казалось чем-то нормальным. Прошло двести лет, прежде чем я научилась слушать совесть. И понадобится вся жизнь, чтобы искупить свою вину.

Апитсуак пытается сказать ей что-то еще, но Анэ его останавливает. Ей не нужны ничьи слова. Всего, что произошло за эти бесконечно длинные дни, достаточно.

Не время сидеть и думать. Не время вспоминать. Теперь время для холодных, решительных действий.

Анэ встает и жестом зовет Апитсуака за собой. Им нужно собрать дрова. Забрать буковник. И переместить ее туда, где все началось, в тот самый проклятый ритуал.

Чтобы зло и смерти больше не повторились.

Анэ не знает, что именно с ней сделала Седна, но образы нужного ритуала сами приходят в голову. Все становится понятно. И в то же время.

Она тяжело вздыхает, до конца не веря, что собирается это сказать.

– Нам нужно вызвать карлимаацока.

Апитсуак долго на нее смотрит, а потом выдавливает из себя:

– Кого?

– Мертвеца. Из могилы поднять, – тихо говорит Анэ.

Они смотрят друг на друга, каждый в своих мыслях – она так и не может уловить настроение на лице Апитсуака, – а потом одновременно кивают и встают.

– Как это сделать?

Анэ тихонько улыбается, внутренне благодаря парня за то, что он не стал задавать лишних вопросов. Она отстраняет от себя любые мысли об «отце», Арнак или умерших жителях Инунека. Запрещает себе об этом думать.

Все сожаления, все слезы – потом. Когда она вернется в прошлое, остановит ритуал и все это закончится.

Апитсуак отвел ее на дальнее кладбище, мимо засыпанных камнями свежих тел. Оно окружено двумя высокими холмами, покрытыми тонким слоем снега. Он еще падает на землю, на волосы, на их лица – но это ничто по сравнению с теми бурями, которые наслала Седна на Инунек.

Над землей восстают покосившиеся белые кресты. Анэ спрашивает, что они означают, и Апитсуак, помедлив, машет рукой и говорит, что это не так важно.

В воздухе тепло, им больше не нужны такие толстые шкуры. Анэ позволяет себе насладиться тем, как ветер обдувает ее открытое лицо, как шевелится на ветру ее белая одежда с разноцветными вставками под воротником.

– Что делаем? – спрашивает он.

Апитсуак растерянно водит рукой по воздуху, пока не останавливается на одном из крестов – таком же, как и все остальные.

И все-таки другом.

Земля трещит и гудит. Нет никаких сомнений, что в этих могилах лежат карлимаацоки.

Она медленно поднимает руку и показывает на случайный крест.

– Где-то здесь.

Анэ подходит к могиле и падает на колени. Звуки становятся все громче – проникают под кожу, застревают в ушах, разливаются по воздуху. Анэ прикрывает веки и тут же видит во тьме белые светящиеся глаза мертвого духа – пустой, готовый на все взгляд.

И она не знает, сколько так простояла. Время исчезает, становится частью искристого белого снега. В голове летают и сменяют друг друга самые разные образы, а в ушах раздается мерный звон бубна. Горит костер. Шипит дух отца. Тело Анэ наливается силой, вот-вот – и совсем разорвется, выпустив на свободу древнюю мощь и ее собственную душу.

Руками она сквозь снег нащупывает землю. Твердую, почти каменную. И, впившись в нее ладонями, издает долгий пронзительный крик…

И с громким выдохом открывает глаза. На месте могилы, припорошенной снегом, зияет черная яма. И на дне этой ямы светятся два больших белых глаза – не двигаясь, не моргая.

Анэ отскакивает от могилы, не решаясь больше заглянуть внутрь. Раздается такой шум, что ей приходится крепко закрыть уши. Апитсуак пытается что-то сказать, но гул мертвеца перекрывает все.

Из могилы вырывается громкий рык. И из темноты медленно, со стоном и скрипом, восстает мертвец.

Он ровно такой же, каким она его помнит из ночного ритуала. Синий, со свисающими ошметками кожи. На руках его виднеются кости – на серых, облезлых, разлагающихся руках. Глаза светятся ярким белым светом – зловещим, совсем как у Седны.

Анэ вздрагивает и открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова тают в теплом воздухе. Вид мертвеца лишает ее дара речи. Взгляд прикован к его телу, от которого тянется такое сильное зловоние, что хочется убежать далеко и навсегда.

Но не получится.

Анэ заставляет себя вдыхать тошнотворный сладковатый запах. Апитсуак быстро отходит от места, и его выворачивает на землю. Анэ держится и все не может оторвать взгляда от карлимаацока.

Мертвец в ответ протягивает к ней руки. Готовый к действиям.

– Мне… мне нужна твоя помощь, – громко говорит Анэ, стараясь не выдавать дрожь и страх в голосе. – Помощь с ритуалом.

Мертвец продолжает стоять. Анэ оглядывается на Апитсуака – тот кажется напуганным, его лицо бледно-зеленое, но стоит парень твердо и, посмотрев на нее, молча кивает в ответ. Тогда она манит карлимаацока рукой и, развернувшись, идет к Инунеку.

Они втроем начинают шагать. Анэ не хочет вести мертвеца слишком близко к домам – поэтому, стараясь рассмотреть впереди разноцветные очертания Инунека, хорошо понимает, что видит поселок в последний раз.

…Пламя шипит, кричит, вьется по воздуху. Анэ не контролирует свое тело – лишь смотрит на огонь, вспоминая действия и песни отца, и душа ее словно отделилась и вспорхнула в воздух, наблюдая за всем с высоты. Все смотрит и смотрит на пламя, не в силах оторваться. Только рукой сжимает пояс – тот самый, что сделали для нее жители Инунека.

Карлимаацок заходит в костер, и огонь мгновенно окрашивается черным. Через тело Анэ проходит такая сила, что она невольно улыбается и расслабляет руки. Краем глаза она замечает скользящую рядом черную тень – даже не тень, а пятно со слабым красным свечением, – и улыбается. Что ж, еще немного – и никаких больше иджираков.

Апитсуак стоит рядом. Она его уже не видит, но отчетливо понимает, что он стоит и ждет, когда закончится ритуал.

– Спасибо тебе, – хрипло говорит Анэ, заставляя себя сказать каждое слово. – Без тебя я бы не справилась.

– А я бы без тебя не выбрался.

Анэ слепо хватает его за руку. Он сжимает ее руку в ответ – так сильно, что по телу проносится слабая боль.

– Я прерву ритуал и все исправлю.

– У тебя все получится.

– Я…

– Я в тебе не сомневаюсь, – уверенно и твердо говорит Апитсуак.

Анэ закрывает глаза и пытается представить мир, в котором у нее действительно все получилось, – но будущее покрыто плотной белой пеленой, через которую ничего нельзя рассмотреть.

– Благодаря тебе я понял, что можно не сдаваться. Обещаю помнить об этом всю свою жизнь.

И он смеется. В его смехе слышится дрожь. Анэ сжимает его руку покрепче и вымученно улыбается в ответ.

– Все будет в порядке. Я все исправлю. Но если нет…

– Ты все исправишь.

Анэ жмурится все сильнее, пытаясь задержать этот момент в будущем, которое совсем недавно казалось ей самым непонятным и страшным местом на свете – а стало спасением.

– Я не хочу, чтобы еще кто-то умирал. Я больше никогда этого не позволю. Неважно, кем я была… я сделаю все, чтобы это изменить.

Анэ открывает глаза и одним резким движением поворачивается к Апитсуаку, выхватывает у него пучок травы и опускает его в костер.

И в тот же миг тело и душа Анэ растворяются в бледно-зеленом огне. Без боли, без страха. Перед тем как исчезнуть окончательно, она кидает последний взгляд на Апитсуака – он стоит с опущенными руками и долгим, внимательным взглядом провожает ее в прошлое.