Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Апитсуак слишком рано лишился наставника – Анэ ловит себя на мысли, что в этом они очень похожи. И ей хочется подойти к нему, обнять, сказать, что все будет хорошо и ему необязательно взваливать на себя эти беды, но она быстро вспоминает синие кулачки и бесчисленные могилы.

И понимает, что не может дать слабину. Она не защитила Арнак, как и других детей, – и теперь просто обязана спасти ребенка. Неважно, нравится это Апитсуаку или нет.

– У тебя нет выбора, – громко говорит Анэ. – Я могу выдержать поход в бурю и справиться с иджираком, мое тело стало сильнее после ритуала. А вот выдержишь ли ты – неизвестно. И главное – ты и сам этого не знаешь.

Все внутри клокочет и бьется. Ей хочется ударить себя за эти слова, и уж точно не хочется смотреть в лицо Апитсуаку – в его уязвленное и разочарованное лицо, искаженное то ли слабостью, то ли болью. Но она не дает себе выбора, как не дала и ему. И смотрит, как меняется его взгляд, как он старается справиться с эмоциями и наконец натягивает маску равнодушия. Разводит руками и улыбается – осторожно и неловко, как и всегда.

Анэ разворачивается и тогда позволяет себе выдохнуть. Она точно так же не хочет оставаться в Инунеке – и лучше умрет в схватке с иджираком, чем даст погибнуть еще одному ребенку. Вернее – позволит кому-то его убить.

Она быстро выходит в коридор. Он по-прежнему полон людей, запертых бурей в багровом доме. Видя Анэ, все тут же затихают, расступаются.

«Молчите, – думает она, когда выходит на улицу, в густую бурю. – Не мешайте мне спасать детей, делать то, на что я не решалась раньше».

Анэ выпрямляется и чувствует, как тело наполняется силой.

В борьбе с иджираками не получится провести обычный ритуал, разжечь костер или сломать кость. С ними можно только договориться.

Глубоко вдохнув, Анэ делает шаг. Ветер обволакивает ее, хлещет по лицу, трясет одежду. Обувь тут же засыпает ярко-белым снегом. Сквозь беспорядочные искры и снежинки Анэ видит цветные пятна домов – и представляет, как в каждом из них сидят напуганные, беспомощные, не обладающие силой жители поселка. И их дети.

Тело быстро привыкает к морозу, и спустя несколько ударов сердца Анэ делает еще несколько шагов. Медленно, проваливаясь ногами в снег. Где-то в горах истошно кричат духи и стучат в лопатки ачкийини – вой застревает в ушах, перекрывая мысли.

Иджираки.

Духи, что обитают в тени пещер и снуют среди домов и снежных хижин. Торжествуют, забирая очередную детскую жизнь. И кружатся, кружатся в снегу, исчезают в темной пещерной сырости, чтобы вновь восстать и начать охоту.

Идя сквозь бурю, разметая искры, Анэ вспоминает все, что знала о злых духах. Она всегда пряталась в яме или в хижине, когда эти темные существа на них нападали. Анэ и подумать не могла, что ей придется столкнуться со злом в одиночестве.

Она вспоминает, как отец побеждал морских существ – в те редкие разы, когда ей все-таки удавалось застать сражение. Но все, что она могла видеть, – это черные фигуры и редкие проблески света. Бубен звенел оглушительно громко, волны сияли и плескались на каменном берегу, трещал костер, и духи истошно кричали, разрывая на части всех помощников, которых призывал отец. Их маленькие белесые тела еще долго приходили к ней во снах и громко, душно дышали в затылок.

Анэ идет сквозь бурю, закрывая лицо шарфом и толстым меховым капюшоном. Перед ней лишь густая пелена из снега и искр – смотреть вперед больно, снежинки слепят и оседают на коже, приходится постоянно закрывать глаза и идти едва ли не на ощупь. Ветер завывает, духи кричат, где-то вдалеке бьются костями ачкийини – пытаясь закрыться от этих звуков, Анэ надвигает капюшон как можно ниже.

Тело пульсирует при каждом шаге, и ноги ведет неизвестная большая сила. Глаза от ветра наполняются слезами, которые моментально застывают на щеках корочкой льда. Но Анэ идет, хотя давно должна была сдаться и рухнуть в снег.

И все, что она теперь слышит, – это ритмичный звон отцовского бубна и его крик, которым он призывает все новых и новых духов-помощников. Утомить существо, сбить его с пути. Сделать все, чтобы оно потерялось и начало слабеть, а затем разорвать, пользуясь своим преимуществом. Как говорил отец, это мало чем отличается от обращения с людьми.

Анэ не знает, сколько уже идет, – время исчезло, растворилось в белой мгле. Несколько раз она падала лицом в снег и лежала, пытаясь заставить себя встать и продолжить путь. Несколько раз слышала в отдалении резкий и быстрый топот, затем вой, затем снова шаги. Эти звуки смешиваются с гулом ветра. В голове все превращается в один бездумный шум, от которого стучит в висках.

Черное пятно. Анэ резко останавливается – она настолько привыкла видеть перед глазами лишь снег, что ей нужно время, чтобы это принять. Глаза режет сухой болью. Одежду хлещет и развевает ветер.

Анэ вновь делает шаг, идет уверенно, но аккуратно. Размытое черное пятно постепенно превращается в одинокую горную пещеру.

И чем дальше Анэ заходит, тем реже летят искры. Буря успокаивается, и еще чуть-чуть – и Анэ задышит легко, свободно, глотая чистый спокойный воздух. Она теперь ясно видит серые горы и большую черную пещеру. На мгновение все мутнеет, и перед глазами Анэ восстает море – не море Инунека, а то самое, ночное, мерцающее в лунном свете в 1800 году. Она слышит всплески его холодных соленых волн и мерный, ритмичный звон бубна.

Стук-стук.

Стук.

Стук.

Всплеск.

Пещера начинает расплываться. Кружится голова, вновь затрудняется дыхание. Анэ хватается за голову, пытаясь удержать весь мир перед глазами, и уже знает, что увидит следующим.

Из пещеры, покачиваясь, выходит человекоподобная фигура, облаченная в коричневую меховую одежду. Существо поворачивается по сторонам и начинает медленно идти вперед. Руки его уродливы – вытянутые тонкие пальцы, большие, похожие на ветки. Из головы торчат длинные рога.

Иджирак пробирается сквозь искры и снежинки, из пещерной тьмы. Анэ слышит каждый шаг существа, каждое соприкосновение его ноги со снегом и заледеневшей землей.

Стук. Стук.

Бонг.

Всплеск.

Это ее фигура. Ее одежда, ее ноги, ее волосы. Только глаза и рот повернуты набок, и иджирак беспорядочно их открывает и закрывает, будто не научившись пользоваться человеческим лицом. Красный свет глаз Анэ видит отчетливей, чем иджирака.

Анэ не верит, что это правда. Что они действительно могут принимать любое обличье, как было в отцовских рассказах, – только рога существо словно не успело убрать. Получеловек, полуолень. Глаза его светятся не то красным, не то багровым – она подумала, что это в точности цвет застарелой крови после долгого ритуала, которую еще не успели убрать.

Она хочет убежать от этого взгляда, от этих глаз. Хочет спрятаться в самой далекой пещере. Но все, что у нее получается, – это лишь зажмуриться и представить, что она в родной хижине, с отцом, и ей не нужно никого спасать.

Все скрывает тьма. Качающаяся фигура иджирака исчезает, и нет больше ни кружащегося мира, ни бури, ни зла.

Тишина. Все звуки стихают.

Анэ дышит глубоко.

Первый вдох. Второй.

Всплеск.

Она открывает глаза, поддавшись первому же порыву, и видит совсем близко злые красные глаза. Свет фигуры, так похожей и одновременно так не похожей на нее саму. За несколько мгновений иджирак оказался близко, насколько возможно. Он не дышит и не издает ни звука – лишь моргает вертикальными щелками глаз. У Анэ потеют руки и каменеет спина.

Иджирак протягивает к ней длинные пальцы. Они растворяются в воздухе, превращаются в мутное темное пятно – и становятся человеческими, покрытыми царапинами и шрамами. Точь-в-точь как у нее самой. Анэ тянет руки в ответ, не понимая, что делает. Воздух тяжелеет, телу становится жарко, одежда липнет к коже, пот стекает по лбу. Она поднимает руки к его волосам – таким же черным и длинным, как у нее самой, собранным в неряшливую косу.

Все размывается, и почти вслепую Анэ нащупывает толстую косу – по-прежнему не понимая, не веря, что это происходит взаправду. Она уже почти не помнит о Малу – лишь скользит взглядом по волосам, одежде, коже, по почерневшему от времени капюшону, по медвежьему меху, торчащему из анорака, по очертаниям тонких трясущихся рук. Все это она уже видела много раз в отражении воды. Все это было ей самой.

– Сед… на… – громко хрипит иджирак, и Анэ чувствует его горячее дыхание на своей коже.

Голова кружится настолько, что ей приходится ухватиться за тяжелую косу, сжать ее крепко-крепко, до боли в пальцах. Она продолжает смотреть иджираку в глаза, не то испуганная, не то удивленная.

Седна. Морская богиня, преданная собственным отцом.

Хозяйка всех морских животных – ее историю знает каждый ребенок в их поселении. И потому ее имя, произнесенное здесь, посреди бури, этим полуживым существом, звучит так громко и странно.

Жестокие морские волны. Темная гладь, поглотившая их с отцом. Череп, выброшенный на берег двести лет спустя. Костер у ночного моря и злая сила, вышедшая оттуда, чтобы погрузить Анэ в боль.

Связано ли это с богиней?

Буковник. Бледно-зеленая, иссохшая, ломающаяся в руках трава. Тяжелая медвежья шкура. Красные капельки крови.

Все вдруг начинает вставать на свои места – все разбросанные образы, догадки, случайности, что встречались ей на пути.

– Сед… на.

Существо хватает ее за руку, отчего Анэ пытается закричать, но издает лишь тихий писк. В ладони ее оказывается холодный тяжелый предмет, и она мгновенно опускает руку и отходит от иджирака на один шаг.

Он следует за ней – и хрипит, хрипит, хрипит. Его громкий хрип вплетается в плеск воды и отдаленный тихий звон бубна, и все это складывается в единый ужас. Этим ужасом наполнен воздух, им наполнена сама Анэ. И в то же время она не может оторвать взгляда от горящих красных глаз – в них она видит жажду, охотничий зов, злость, боль, пещерную тьму и белизну бури. Она видит вечного духа и вечную жизнь.

– Отдайте мне девочку, – говорит она дрожащим голосом.

Иджирак издает громкий вздох – словно шум бесконечного моря. За существом вырастает еще два таких же – и все они похожи на Анэ, и все глаза светятся красным, все три пары вытянутых глаз. Они медленно моргают дрожащими пухлыми веками.

– Отдайте девочку, – повторяет она, уже не уверенная в том, что когда-либо увидит Малу.

– По-мни… про… Сед-ну… – хрипит существо.

«Отец отец отец это все связано с ритуалом отца иджирак все знает!» – вопит у нее в голове, но Анэ отмахивается от этих мыслей, от этой боли, и цепляется за темный образ отца, который желает ей только лучшего.

Мимо пещеры, мимо Анэ и иджираков, с громким фырканьем проносится олень. Быстрая черная тень. Анэ едва выхватывает взглядом его длинные рога, как он тут же скрывается в гуще снега и искр.

За ним следует второй.

Олень останавливается, поворачивается к ней. Анэ встречается с ним взглядом – и вновь видит те же светящиеся красные глаза. Они сливаются с искрами и горят, горят, и смотрят на нее в упор.

Анэ тяжело дышит. Голова взрывается болью – вот-вот расколется на части. Анэ крепко сжимает предмет в руках, держась за него как за спасательную соломинку, и выхватывает замутненным взглядом низкую фигурку Малу – крошечное пятно во тьме пещеры. Девочка сломя голову бежит вперед, но затем ойкает и останавливается.

Иджирак издает последний хрип и растворяется в воздухе, а вслед за ним и остальные. Олень, громко фыркнув, убегает вдаль. Буря возвращается очень быстро – несколько мгновений, и перед Анэ снова все летит, и ее окружают блестящие искры, и ветер шумит, хлещет, едва ли не подбрасывает ее из стороны в сторону.

У нее болит голова и обмякает тело, но руками она держится за фигурку, а глазами все ищет, ищет маленькую Малу, которая вновь бежит к ней…

Вечное тепло

Цветные дома – расплывающиеся перед глазами пятна. На земле искрится снег – сплошное белое полотно.

Крики. Черно-коричнево-бурые фигуры людей обступают Анэ и говорят, кричат наперебой, пытаются обнять, пожать руку. Вздохи, отовсюду вздохи. Анэ растерянно осматривает каждого человека, пытаясь ухватиться хоть за чье-то знакомое лицо, вернуть себе память и чувства, – но ни на чем не может сосредоточиться.

Рука невольно сжимает тяжелый предмет: Анэ выхватывает взглядом увесистую каменную фигурку – старую женщину с отрубленными ладонями.

Анэ хватают за руку, и камень с треском падает на землю.

Она не сопротивляется – на это нет ни желания, ни сил. В ушах звенит бубен и плескаются волны. Анэ медленно понимает, что ее куда-то тянет Апитсуак. И вот она уже далеко от людей, чьи голоса кажутся единым гулом, со всех сторон дует ветер, хлестая по щекам. Только это заставляет ее проснуться. Анэ несколько раз моргает, вертит головой, проводит по лицу дрожащими руками – и наконец может рассмотреть Апитсуака. Он смотрит на нее взглядом, к которому Анэ все не может привыкнуть, – она видит в нем тепло.

– Подумал, тебе после иджираков не нужен лишний шум, – говорит Апитсуак, улыбаясь.

– После кого?

И тут к ней возвращаются воспоминания. Обрушиваются тяжелой холодной волной. Анэ мысленно проносится сквозь искры и бурю и пытается вспомнить иджираков – тех самых духов, что застряли на границе миров и похищают детей.

Но вспоминает только маленькую напуганную девочку, чью руку она крепко держала в своей. А потом тишина. И темнота.

– Ты ничего не помнишь? – Апитсуак осторожно прижимает ее к себе, обеспокоенным взглядом осматривая с ног до головы. И отстраняется. – Ну да. Конечно. Я и забыл. Эти твари память стирают.

– Да… – протягивает Анэ, все вспоминая и вспоминая те крохи, что рассказывал отец. Кидаясь спасать Малу, она совсем не учла, что все забудет.

– Ладно. Главное, что Малу жива. Теперь тебе надо поспать, пока есть возможность… а то неизвестно, кто еще нападет.

И, не дожидаясь ответа, Апитсуак берет ее за руку и куда-то ведет – Анэ неважно куда, лишь бы была теплая кровать и меховое покрывало, под которым можно спрятаться и забыть обо всем. Отделиться от людей.

И главное – укрыться от темной фигуры, тихо и неподвижно стоящей где-то на краю. Но стоит Анэ повернуться – как фигура исчезает.

Анэ идет за Апитсуаком, не издавая ни звука. И с каждым шагом все больше чувствует на спине чужой внимательный взгляд.

Она видит черноту – темное пятно на краю зрения. Длинную фигуру. Зловещий красный свет. Он рядом всегда – как бы Анэ ни вертела головой. Хочется вытянуть из памяти хоть один слабый образ – но Анэ не помнит ничего, кроме ребенка и бесконечной белой бури. Никаких фигур, никакого красного света.

И по телу ее бегут неприятные мурашки, и в груди зарождается болезненная тревога, которую невозможно унять.

Тишина. Искры мелькают в окне. В котелках вываривается костный жир. Анэ чувствует знакомый запах суаасата[12]12
  Гренландский традиционный суп из мяса тюленя, кита или оленя.


[Закрыть], но он вызывает лишь смутные воспоминания об отце и женщинах, что приносили им еду в качестве благодарности за очередной ритуал. Апитсуак тихонько разговаривает с матерью в соседней комнате, и там же бегает маленькая Тулугак. В воздухе разливается приятное тепло.

Анэ не знает, сколько так просидела, пока не открывается дверь и в комнату не заходит Ная. Грузная женщина с красным и влажным от пота лицом. Каждое свое движение она сопровождает вздохами, постоянно вытирает руками лоб и щеки. Она встречается взглядом с Анэ – и, дождавшись ее кивка, садится рядом на стул.

– Я так и не успела тебя поблагодарить, Анэ, – со вздохом говорит женщина. – Хотела сказать тебе спасибо за то, что помогаешь Апитсуаку. И… защищаешь нас. Я не знаю… справился бы мой мальчик сам.

Анэ неуютно. Она смотрит в окно, туда, где все больше разгорается буря, и думает о том, кто пойдет разбираться со следующими существами – она или Апитсуак?

– Я… в общем, спасибо тебе, Анэ. – Ная пытается протянуть ей руку, но Анэ опускает ладонь. Чужие чувства все еще кажутся чем-то непонятным и пугающим.

– Анорерсуак, – шепчет она, пытаясь разглядеть в сугробах черную макушку. – Меня зовут Анорерсуак.

«И я не хочу никого спасать. Тем более взрослых. Я просто хочу домой, к отцу», – добавляет она про себя.

На этой мысли она неосознанно хватается за медвежий зуб в кармане. Кожа наливается нежным, искрящимся теплом.

– Почему тебя так назвали? – как будто издалека раздается голос Наи, едва пробиваясь сквозь пелену мыслей Анэ.

– Потому что так звали мою мать, – отвечает она, не успев даже обдумать сказанное.

Эти слова вырываются наружу. Анэ вздрагивает, отталкивая образ матери, и хватается за первую попавшуюся мысль:

– А каким был Анингаак?

Теперь она поворачивается к женщине и, не решаясь заглянуть в глаза, смотрит на ее плечи и руки. Крепкие, сильные. Похожие были у отца. И в Анэ пробуждается детское, слабое желание увидеть в Нае совсем другого человека, хорошего и светлого. И пусть ее крепкие руки будут признаком душевной силы, никак не угрозы.

– Знаешь, Анэ… Анорерсуак. Есть люди, с которыми тебе становится… спокойно. Ты знаешь, что этот человек тебя защитит. И неважно, что он ангакок. Просто так бывает. Вот Анингаак был таким. Даже несмотря на то, что он делал. – Ная пустым взглядом смотрит на полуоткрытую дверь, за которой с сестрой возится Апитсуак. – С ним всегда было спокойно и хотелось остаться подольше. Тупаарнак. Тупаарнак, она была такой доверчивой. Я видела, как она росла. Анингаак быстро втерся ей в доверие. Да что уж там… кому угодно бы втерся. Если б захотел.

– И Апитсуаку тоже?

Анэ наблюдает, как женщина быстро перебирает пальцами края своей кофты. У нее кривые и изгрызенные ногти. И маленькие пальцы.

– Апитсуак… мой мальчик никогда с ним толком и не разговаривал, пока не начал видеть странные сны. Я очень хорошо помню, что он мне рассказывал, до самых мелких деталей. Да. Ему снилась пещера. И свет. Очень яркий, как он говорил. Когда просыпался, он жмурился и боялся даже огня… И в этой пещере он дрался с животными. – Ная грустнеет и опускает взгляд, сжимая руки в кулаки. – В какой-то момент у меня не осталось выбора. Сны были такими страшными, что я подумала… что это духи… и показала его Анингааку. – Женщина крепко жмурится, по щеке ее течет одинокая слеза. – С этого все и началось.

– Что началось? – Анэ уже знает, чувствует, чем закончится разговор. Но хочет услышать эти слова. Хочет понять, что значит эта пещера на самом деле.

– Мой мальчик должен быть ангакоком. Всегда должен был. Эти сны. Анингаак выбрал его своим учеником почти сразу, как только об этом услышал. Я думаю… я думаю, что он все понял, когда мы только зашли к нему в дом.

– Но Апитсуак не хотел?

Ная поворачивается к Анэ и смотрит ей в лицо таким грустным взглядом, что тут же хочется исчезнуть.

– Он не хотел. Мы знали, что обучение будет трудным. Ты… ты же и сама это знаешь.

Анэ неохотно мотает головой.

– Но… ты же.

– Что это было за обучение?

Ная опускает глаза и на одном дыхании проговаривает:

– Ему нужно было голодать. Днями. Неделями. Без… без еды и воды. Молчать. Недели проводить в одиночестве. Отказаться от всех личных вещей. И… Анингаак его бил.

Анэ тянется к своей щеке, но, нащупав лишь гладкую кожу, опускает руку и тяжело вздыхает.

– Но было последнее испытание. То, что Апитсуак… не успел пройти.

– Какое? – спрашивает Анэ тихо-тихо.

Женщина молчит. В комнате темнеет. Солнце ушло, по коже бегут мурашки, и лишь треск китового жира напоминает о том, что это все еще чей-то дом, где должно быть тепло, вечно должно быть тепло.

– Он должен был умереть. Его должен был разорвать дух. И… после смерти… он бы возродился.

Женщина начинает плакать, и Анэ резко встает и выхватывает взглядом из окна багровый дом Анингаака. Красное пятно, частично погребенное сугробом. Холодное и неподвижное – и чем больше Анэ смотрит на этот дом, тем громче в ее голове кричит дух отца и стонет Тупаарнак.

Плач Наи доносится обрывками.

Анэ понимает. Настоящая сила всегда обретается в страдании – такова плата ангакока за знания и возможности, что открываются перед ним. Он проходит через лишения и страдания, чтобы почувствовать и увидеть скрытое от всех людей. Это то, что говорил Уярак, говорил ей отец, и то, что она сама слышала в легендах и рассказах.

То, что она никогда не подвергала сомнению, пока не появился Апитсуак. Живой, чувствующий и ничего из этого не желавший человек.

– Почему… почему никто не. – Анэ хочет закончить на слове «заступился», но закрывает руками рот.

Все становится так понятно и так грустно одновременно. Никто не вступился за нее саму, пока ее бил отец. Все видели, как маленькая одинокая девочка сидит целыми днями в снежной хижине, как ходит за руку с отцом и со страхом смотрит на него снизу вверх, как часами наблюдает за играющими детьми, но никогда к ним не подходит. Запуганный ребенок, который изо всех сил тянется к обычной детской жизни, но не может ее получить. И все это видели. Все знали.

Но никто не заступился.

Почему же что-то должно измениться сейчас?

– Двести лет, – шепчет Анэ, и приглушенный плач Наи вторит ее неразборчивым мыслям.

Прошло двести лет, но люди остались такими же.

Бросив последний взгляд на багровый дом, она быстро выходит из комнаты. Хлопает дверью громче, чем хотела, и вздрагивает, когда под ней сотрясается пол. За несколько мгновений находит дверь, за которой слышит Апитсуака, и еще за несколько мгновений оказывается на кухне.

Сквозь клубы пара она видит его тощую фигуру – он играет с сестрой во что-то, что Анэ не может распознать.

– Апитсуак, – шепчет она, но он ее не слышит. Анэ повторяет громче: – Апитсуак.

Парень отрывается от сестры и оборачивается.

– Что такое, Анэ?

– Ты… ты… тебя должны были защитить. Должны были заступиться. И за… за… – Анэ сдерживается изо всех сил. Она хватается одной рукой за другую, держит их крепко, но все равно не может заставить себя говорить.

Апитсуак тут же встает и подходит к ней, но не решается ничего сделать. На лице его проступает знакомая эмоция – та же, что она сама много раз видела в своем отражении.

– Люди… они одинаковые. Всегда. Неважно, сколько лет прошло. Мой отец… он… он был прав, что их не жалел. – Анэ старается говорить как можно более твердо. – Я теперь все понимаю.

Апитсуак тихо вздыхает и медленно, осторожно обнимает ее.

Анэ вздрагивает и хочет отстраниться.

– Я знаю, – шепчет Апитсуак и больше ничего не говорит.

Где-то за дверью все еще плачет его мать.

Они стоят так долго. Тулугак бросает на них внимательный взгляд и быстро уходит. Анэ едва-едва слышит бульканье в котлах. Котлы здесь совсем другие – серебристые, блестящие. Сквозь руку Апитсуака она смотрит на самую разную утварь, беспорядочно лежащую на столах, и смутно вспоминает слова, которым учила ее Тупаарнак, – кухня, плита, кастрюля, сковородка. Слова эти теперь здесь, на теплой кухне, перемешиваются с громким дыханием Апитсуака и затихающим плачем его матери. Наконец Анэ отстраняется – все это кажется ей неправильным и незаслуженным, хотя и бесконечно приятным, – и указывает на котелки.

– Суаасат?

Апитсуак с улыбкой кивает.

– Я пойду посмотрю, как там мама. – И тут же уходит, бросая вдогонку: – Сейчас вернусь!

Анэ остается одна. Под звук булькающей воды, через горячий, разносящийся в воздухе пар, она медленно ходит по кухне. Сквозь окна на ковры ложится мягкий солнечный свет. Стены светло-зеленые, огромный круглый стол накрыт красной скатертью, на полках повсюду – яркие бумажные картинки. Анэ подходит к одной из них и аккуратно берет в руки – картинка заключена в холодный металл. На нее смотрит улыбающийся Апитсуак, держащий в руках младенца – видимо, Тулугак. Анэ запоздало понимает, что в будущем люди научились переносить жизнь в картинки, и с опаской ставит предмет на место.

Здесь много таких же улыбающихся Апитсуаков. Они смотрят на Анэ со всех сторон – в разное время года, в разной одежде. В длинных разноцветных кофтах, в шкурах. С собаками, с санями, в лодке на море – и, видимо, с его друзьями.

Счастливые люди, любящие семьи. Анэ неуютно под их радостными взглядами. Одиночество сгущается вокруг нее, заключает в невидимую ловушку – она почти видит, почти может пощупать толстую стену, встающую между ней и улыбающимися лицами на картинках.

На некоторых рядом с Апитсуаком или его мамой стоит мужчина. С ровно таким же улыбающимся лицом. Но в глазах его Анэ видит что-то более знакомое – черную пустоту, неуловимую, не поддающуюся объяснениям. Она ее быстро узнает. Пустота, смешанная с безнадежностью и грустью, – такой взгляд она иногда видела у людей, которым помогал отец, и особенно часто на похоронах.

Шаги Апитсуака заставляют отвлечься. Он быстро заходит на кухню – высокая светлая фигура в темном проеме.

– Поможешь мне с суаасатом.

Анэ с готовностью кивает. Она согласна заняться хоть чем-то, лишь бы не думать об ушедших отцах и злых духах. Они все равно незримо нависают над ней – и взирают с высоты, не отпускают, мучают, – но хотя бы на мгновение ей хочется почувствовать обычную тихую жизнь.

Анэ пытается нарезать тюленье мясо, но нож постоянно выскальзывает у нее из рук. Жирными пальцами она вновь и вновь хватается за него, пока не срезает себе кожу. Короткая боль – и из нее вырывается случайный смешок.

То, что происходит дальше, Анэ не вполне понимает – ей уже даже и не больно, но Апитсуак все равно выливает какую-то жидкость ей на палец, из-за чего она вскрикивает. Обматывает его белой тканью. А потом возвращается к котелку, который уже дрожит и трясется от жара, и из-под крышки ритмично вытекает горячая вода.

– А вы едите что-то… новое? – вдруг спрашивает Анэ.

Только теперь, в тепле и спокойствии, ей в голову начинают приходить самые разные вопросы.

– Новое… – бормочет Апитсуак и, накрыв котелок крышкой, подходит к шкафам. Оттуда он достает какой-то железный предмет. – Ну вот консервы.

Анэ смотрит на предмет во все глаза. Апитсуак с громким скрипом отрывает от него крышку и показывает, что внутри, – а там мясо. Жирная розовая масса, запертая в банке.

– Так продукты долго хранятся. Очень долго.

Апитсуак откладывает банку на стол. Анэ не может перестать на нее смотреть.

– Я иногда забываю, что ты правда из прошлого.

– Я тоже, – шепчет Анэ, и они улыбаются друг другу.

Следующие полчаса проходят за готовкой: они нарезают мясо, посыпают солью бульон и смотрят, как из пресной воды в котелке рождается вкусный суп. Кусочки тюленьего мяса плавают и медленно размягчаются в воде, вместе с какими-то скудными овощами, которым Анэ не может вспомнить или дать названия. От суаасата веет жаром и домом – стоя над котелком, Анэ закрывает глаза и тут же переносится в знакомую хижину. Она улыбается, но улыбка быстро исчезает с лица, стоит ей открыть глаза и оказаться в чужой комнате.

Анэ отворачивается и скользит взглядом по стене.

– На фото смотришь? – подает голос Апитсуак.

Анэ понимает, что невольно поглядывает на его отца, и опускает взгляд на кипящий суаасат.

– Фото? – спрашивает она, чтобы хоть немного перевести тему.

Апитсуак подходит к одной из полок и берет «фото» – то самое, где он улыбается рядом с отцом.

– Это мой отец. Туаяк. – Он осторожно проводит пальцем по изображению и, помолчав, вновь обращается к Анэ: – Это называется фотография. Берешь специальный аппарат, нажимаешь на кнопку и получаешь изображение. У всех такие фото есть.

Анэ вздыхает и ищет, за что бы зацепиться взглядом.

– Он убил себя несколько лет назад. Когда Тулугак еще не родилась… моя мама была беременна. Раньше я много думал об этом… но сейчас это просто факт.

Воздух становится нестерпимо душным. Анэ протирает ладонью мокрый лоб, убирает с него налипшие волосы.

Слова Апитсуака словно ударили ей прямо в сердце.

– Мне… жаль, – тихо говорит она, надеясь, что Апитсуак заговорит о чем-то другом.

Неужели он так легко об этом вспоминает? Неужели он может подобрать нужные слова, чтобы рассказать о своем отце? Анэ в жизни не нашла бы ни слов, ни силы.

– Мне тоже было жаль, – пожимает плечами Апитсуак и кладет фото на стол. – Знаешь, когда ты вернулась от иджирака с Малу, я кое-что понял. Ты перенеслась в будущее. Ты ничего не знала о нашем мире и могла сдаться. Ну, я не говорю, что ты могла убить себя… скорее, что могла бы просто сидеть и ждать, когда тебя спасут. Но ты из раза в раз спасала людей. Даже пошла к иджиракам, чтобы вернуть Малу. Ты могла сдаться, но решила по-другому. И ты была одна. У моего отца были мы, была хорошая жизнь, но он все равно бросил нас. И я понимаю… понимаю, что это сложно и нельзя вот так просто об этом говорить. Но факт остается фактом – он сдался.

Апитсуак возвращается к котелку и, открыв крышку и понюхав суаасат, берет большую ложку и начинает помешивать. Анэ усиленно пытается придумать, что сказать, но потом выдыхает и погружается в самую глубину слов Апитсуака. Разговоры про отцов и смерти похожи на черного призрака, который всегда в углу комнаты, всегда стоит рядом и наблюдает – его нельзя увидеть, но можно почувствовать, нащупать в тяжелом воздухе, стоит только замереть.

– Почему он это сделал? – спрашивает Анэ, стараясь говорить спокойно.

Апитсуак кладет ложку и оборачивается, опираясь руками о стол. Анэ пытается разглядеть в его лице грусть, сожаление, горе – но замечает лишь задумчивость. Взгляд направлен на нее – но Анэ он как будто не видит.

– Я не знаю, – со вздохом говорит Апитсуак, поправляя волосы. – Могу, конечно, догадаться. Здесь все дни одинаковые, словно в тюрьме. Живешь изо дня в день, уже заранее зная, что произойдет. Но все ведь было нормально… обычная жизнь, семья, еда на столе. Я, конечно, младше был, мог чего-то не понимать… но перед его смертью точно не случилось ничего страшного. Просто был человек – и нет человека. По собственному желанию. Я раньше долго об этом думал… думал, волновался ли он вообще о нас. Я его любил и ненавидел, но сейчас я просто не хочу быть как он.

И вновь Апитсуак поворачивается к котелку – Анэ догадывается, что он делает это просто потому, что ему от такого разговора неуютно.

– Почему ты решил мне рассказать? – задает она второй неудобный вопрос, который даже произносить трудно, но правда ее пугает и манит одновременно.

Анэ думает о том, что бы чувствовала сама, случись с ее отцом такое, – а потом резко вспоминает, что он мертв. От этого в животе скручивается тугой узел. Она проводит пальцами по коже, медленно гладит себя, мысленно умоляя остановиться. Не здесь, не сейчас. Пожалуйста. Можно закрыться потом в комнате и разрыдаться, и бить кулаками кровать, и выть, насколько хватит силы, но не сейчас. Ей хочется выразить хоть какую-то благодарность Апитсуаку за все, пускай она многого и не понимает – слушать и не мешать ему выговориться.

– После иджираков понял, что тебе уж точно ничего не страшно.