Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Она делает вид, что не видит тень, стоящую слева. Неподвижную черную тень, от которой исходит слабое красное свечение. И если раньше она этой тени боялась, то теперь ей даже нравится мысль о том, что она здесь не одна. Анэ равнодушно поворачивает голову – но, конечно же, на улице никого нет. Только заметенная снегом темная дорога, которую освещает яркий свет луны.

Рукой Анэ нащупывает амулет Анингаака, все еще лежащий в кармане. Вытаскивает и поднимает перед глазами – белый медвежий зуб. Хочется бросить его в море или куда-нибудь далеко за холмы, но при одном взгляде на амулет начинает глухо болеть сердце. Она представляет себя маленькую – все тело болит, ноги и живот в синяках, и отец тихо говорит: «Мне от этого больнее, чем тебе». Затем представляет Апитсуака – маленького и со здоровой щекой. Ему только начинает сниться пещера, и он еще ни о чем не подозревает – и улыбка у него настоящая.

Крепко сжав амулет, Анэ бросает его себе под ноги. Он тут же погружается в снег.

– Анэ… извините, пожалуйста…

– Анорерсуак, – шепчет она, узнавая тревожный голос Атанганы, смешанный с ее громким, сбивчивым дыханием.

Анэ так и не сдвинулась с места. Сверля взглядом ближайший сугроб, она вспоминает все, что когда-либо говорил ей отец про Седну, но ничего особенного в памяти не находит.

– Анорерсуак… я хотела кое-что спросить. – Под тяжелым телом скрипит лестница, и вот справа от Анэ на заснеженные ступени садится большая женская фигура.

Атангана дышит тяжело, поэтому Анэ каждый миг чувствует ее неуютное присутствие. А ей больше всего хочется быть одной и сливаться с ночью, все глубже погружаясь в обрывки воспоминаний, – только это сейчас и кажется правильным.

– Вы… вы, может быть, знаете… какой-нибудь ритуал или средство… чтобы… – Атангана всхлипывает, – чтобы стереть память?

Анэ медленно переводит взгляд на женщину, на ее красное лицо и подрагивающие веки. Почему-то обращает внимание на волосы – пряди вылезли из длинных кос и нелепо торчат над головой, слегка развеваясь на ветру.

– Просто… просто Тупаарнак… все еще не в себе. Возможно, она могла бы… забыть Анингаака?

Мизинец Анэ начинает безостановочно дрожать. Она вспоминает: Седна, Седна, Седна. Охраняет Адливун. Там живут души, которые ждут, куда их отправят окончательно. Там они должны переродиться и исцелиться. А Седна – она стережет этот мир и ждет прибытия очередной души, чтобы впустить ее и обречь на долгую темную неизвестность.

– Зачем ей забывать Анингаака?

Ветер нарастает, и пряди Атанганы словно пытаются улететь вслед за ним – куда-то в сторону, к безлюдным белым холмам. Анэ теперь нужно вниз – в морскую пучину.

– Чтобы… забыть все… что он делал, – на выдохе проговаривает Атангана, опустив глаза. Женщина крепко сжимает руки.

– А что он делал? – без единой мысли переспрашивает Анэ и, встретившись взглядом с Атанганой, тут же опускает голову.

Анингаак. Отец. Образы смешиваются, сплетая запутанный клубок мыслей.

– Я не знаю, – тихо говорит Анэ. – Может быть. Может, знает Апитсуак.

– Я уже спрашивала.

– Значит, нет.

Анэ поднимает взгляд в темноту перед ними. Интересно, Апитсуак с соседями уже убрали пепел? И куда они его выбросили – неужели в море?

«Из моря началось, в море и закончится», – мелькает в ее голове, и Анэ грустно улыбается. Без отца и Анингаака она чувствует себя тем самым катутаюком, бродящим по земле без всякой цели. Она словно порождение тьмы, бессмысленное, как сам ритуал, который так неудачно провел отец.

И ее имя возвышается над всем этим и смеется, бесконечно смеется. Шторм, напоминающий лишь тот проклятый ритуал, совершенный в огне и бушующем море. Анэ хочется смеяться вслед за ним, а потом – упасть лицом в снег и вдоволь наплакаться. Но она знает, что слезы – это почти как слово «нет». И если Апитсуак ее понял и попытался успокоить, это не значит, что поймет кто-то еще.

– Я просто хочу… стереть Анингаака из нашей жизни.

– Но он ангакок, – быстро говорит Анэ.

– Ангакок, не ангакок… знаем мы это все, – грустно говорит Атангана, и ее тяжелое дыхание громким звоном отзывается в голове Анэ. – Не имеет это значения. Понимаете? Не имеет. Что толку от этих сил… если не можешь спасти сестру?

– За Тупаарнак никто не заступился. – Анэ хватается за эту мысль как за бубен.

– Да потому что боялись все! – выкрикивает Атангана и тут же прячет лицо в ладонях. – Я не знаю как… но не должно быть такой силы у человека. Мы же люди простые… мы боимся. Мы жить хотим, понимаете?

Анэ молчит, до боли вглядываясь в снежную тьму впереди. Она боится себе признаться, что в глубине души понимает Атангану. И поэтому она так долго отрицала свои силы – запретное могущество идет рука об руку с жестокостью, и Анэ совсем не уверена, что ее это никогда не изменит.

– Кто «вы»? – спрашивает она прежде, чем успевает об этом подумать.

– Мы – люди, – чуть не плача отвечает Атангана. – Обычные люди. Мы просто хотим жить. Спокойно жить! Мы бы и сами просили милости у духов… нам отвечала бы природа… но нет же! Нужен кто-то главный! А мы простые. Я хочу вылечить сестру. Хочу, чтобы не было Анингаака больше.

– Его нет и так.

– Есть! Его тень всегда есть! Вы молодая еще… можете подумать, что человек умер – и нет его… но каждый шрам, оставленный человеком, болит и напоминает о нем.

– Я просто хочу вернуться, – шепчет Анэ.

– Вы вернетесь куда хотите. У вас времени еще много. Только не упустите его. Как это сделала Тупаарнак. Она никогда не сможет избавиться от своих шрамов.

Анэ проводит рукой по щеке, моментально чувствуя глубокую полосу. Она так и не посмотрела в свое отражение.

– А можно жить… несмотря на шрамы?

Атангана шумно вздыхает и кладет руку ей на плечо. На этот раз Анэ не сопротивляется. Рука ощущается совсем не так, как рука отца, которого она представляет, – как будто ее плечо резко накрыло ощутимое, тяжелое тепло.

– Милая, мы все живем со шрамами. Но вам надо понять – будете вы жить или выживать? Будете ли наносить шрамы другим… или постараетесь залечить свои, насколько это возможно?

– Значит, и Тупаарнак сможет выбраться.

– Если проснется, – грустно отвечает Атангана. Со вздохом она отстраняется и опирается спиной о багровую стену. – Она снова спит. Когда просыпается – все спрашивает про Анингаака… не про ребенка даже. Как будто забыла, что произошло.

– Может, и правда забыла, – шепчет Анэ и наклоняется к ногам.

Ощупывая деревянные ступеньки под слоем снега, она наконец находит гладкий медвежий зуб. Сжимает его ладонью так крепко, что болят пальцы, – и, зажмурившись, пытается воссоздать в памяти как можно больше образов. Глаза Анингаака. Его руки, стучащие в бубен. Щека Апитсуака. Ладонь отца, сжимающая бледно-зеленый пучок. Свирепый взгляд. Костер посреди снега. Волна.

В нос бьет запах ночной свежести и морской соли. Анэ открывает глаза и, глубоко выдохнув, поворачивается к Атангане с раскрытой ладонью.

– Отдайте это Тупаарнак. Пусть ей станет лучше.

Атангана молчит и смотрит на зуб с широко раскрытыми глазами – а потом с облегчением выдыхает и забирает амулет.

– Нашли… спасибо вам большое, – говорит она с дрожью в голосе. – Это очень, очень много значит. Надеюсь… надеюсь, зуб хоть как-то поможет.

Анэ проводит руками по лицу, едва не смеясь от облегчения. В груди клубятся боль и жгучий стыд от того, что она не поступила так раньше. Последнее, чего ей хочется, – это хранить в себе силу и память ангакоков, которые сделали кому-то больно, и, избавившись от зуба, она чувствует себя гораздо лучше.

Но она тут же мрачнеет, понимая, что ждет ее впереди.

Ничего хорошего в Адливуне не произойдет. Это ясно как день. Если ей повезет, то она выберется оттуда живой – и узнает, зачем на самом деле отец провел ритуал.

Призвать Седну? Ради могущества? Но то, как долго он задумывал ритуал, как предусмотрел перемещение во времени, как готовил и ее, Анэ. В воздухе повисли вопросы, на которые она не хочет знать ответ.

И все-таки Анэ его узнает. Если для этого ей придется убить Седну. Анэ зарывается в ладони, пытаясь сдержать истерический смех. Она уже не знает, верить ли отцу, и сомневается, что действительно должна убить богиню, – его образ расплывается в памяти, будто становясь частью далекой белой бури, и сливается с разноцветными искрами. Он внушает не ужас, как раньше, – Анэ уже просто не понимает, каким он был человеком.

Она оглядывается назад – на темную улицу, где нет уже никаких жителей. Их разговоры все еще доносятся до нее, но так глухо и отдаленно, что она почти ничего не слышит. Где-то вдалеке лежат обломки домов, никем пока не убранные. Еще дальше – мертвые тела, оставшиеся от нашествия катутаюков, оболочки от некогда живых и чувствующих душ.

Там же, далеко среди тел, лежит скелет Арнак. От этой мысли холодеет все внутри. Анэ кажется: что бы она ни сделала, это жгучее, страшное чувство вины никогда не отступит. Оно будет сжимать ее сердце своими липкими, цепкими пальцами, а когда она умрет – захватит душу. И ни в какой Адливун ее не отпустит.

Атангана продолжает что-то говорить, но Анэ уже мысленно погружается в подводный мир Седны. Туда, где холодно, пусто и мертво.

– А можно ее увидеть? – спрашивает Анэ, когда в мыслях становится нестерпимо страшно.

Атангана с удивлением смотрит на нее, но кивает.

– Конечно. Давайте вместе отдадим ей зуб.

Все становится на свои места. Она поможет Тупаарнак, оживит ее, увидит на ее лице улыбку – впервые за столько несчастных, жутких дней. Оставит после себя что-то хорошее, даже если умрет в Адливуне.

Они поднимаются по лестнице и быстро заходят в дом. Темный коридор озаряется желтым искусственным светом, к которому Анэ так и не привыкла, – она жмурится и на ощупь идет к желанной двери.

Атангана распахивает дверь, и они заходят в маленькую комнатку. На синих стенах торчат полки с фотографиями – там Тупаарнак с мужем. На некоторых фото она уже беременна. Анэ все смотрит, вглядывается в лицо Анингаака, пока Атангана пытается пробудить больную, и старается понять.

Всегда ли в его лице был намек на жестокость? Это Анэ пропустила опасность в первый день, как оказалась здесь, или его внешность действительно была обманчивой?

И главное – похож ли Анингаак на ее собственного отца?

Тупаарнак издает тихий протяжный стон, и Анэ тут же отвлекается от фотографий. Бледное, сероватое даже лицо женщины вытягивается, глаза открываются, и она с удивлением смотрит на Анэ.

– Анингаак… – шепчет она. – Амулет! Я его… я его потеряла…

Атангана тут же кладет зуб ей в ладонь и крепко сжимает ее в кулак. Тупаарнак со стоном садится на кровати, несмотря на призывы сестры лежать, и смотрит на зуб в своей руке. Смотрит долго. Анэ слышит вой ветра за окном, слышит, как переговариваются, кричат и копошатся люди на улице. Теперь Тупаарнак должна обрести покой – и Анэ не хочется думать о том, что этот покой означает воссоединиться через амулет с мужем, который бил ее и мучил Апитсуака.

Наконец Тупаарнак шепчет тихое «спасибо», и ее губы расплываются в грустной улыбке. Анэ хочется обнять женщину, поддержать ее, сделать что-то, что делал отец, когда ей самой становилось плохо и больно, но ничего не приходит на ум. Она не решается даже сделать шаг вперед.

И чувствует лишь свободу.

Свободу от зуба. От памяти об Анингааке. Пока Тупаарнак улыбается, Анэ преодолевает боль – но нельзя вмешиваться, нельзя говорить, что Анингаак на самом деле был ужасным человеком, а амулет лучше навсегда выбросить в море. Она может только думать о том, как хочется стереть любое напоминание о погибшем ангакоке.

– Я пойду тогда, – тихо говорит Анэ, и Атангана кивает.

Анэ выходит из комнаты, идет по коридору, сквозь тусклый желтый свет, осматривая стены и пол как в последний раз. Она впервые появилась здесь, будучи маленькой напуганной Анорерсуак, а теперь идет на встречу с богиней. От этой мысли хочется то ли смеяться, то ли плакать.

…Вернувшись на улицу, Анэ видит, что пепел люди уже убрали. Они все еще стоят в снегу – кто-то плачет, кто-то тихо переговаривается, кто-то растаскивает балки, в которые превратились некогда уютные дома. Видит безжизненно лежащие в снегу тела. Кто-то уже относит их ближе к холмам, кто-то – сидит над ними и молча смотрит вниз. И хотя над землей стоит гул голосов, Анэ отчетливо кажется, что над улицей повисла мертвая тишина.

Она пытается отыскать взглядом Апитсуака, но не может его найти – и оттого чувствует себя одинокой тенью среди живых людей.

И снова камни.

Анэ оглядывается назад – в окнах разноцветных домов тоскливо горит свет, но не доносится ни одного звука. На этот раз никто не решился отходить слишком далеко – людей хоронят совсем рядом с поселением, даже не хоронят, а так, накрывают камнями и ждут весны. Вдалеке шумят волны – море теперь совсем жестоко, и волны бьются о камни со всей возможной силой. Затем с шипением отходят и бьются вновь. Где-то в холмах танцуют ачкийини, и, если Анэ захочет, она сможет выхватить среди волн и стука камней их бьющиеся друг о друга кости.

Где-то в стороне Апитсуак разводит костер. На этот раз здесь собралось человек двадцать – те, кто не побоялся подойти поближе к буре, и те, у кого не было никакого выбора. Анэ переводит взгляд с одного лица на другое – на них отпечаталась одна общая боль. Она вдруг понимает, что эти люди наверняка вместе росли, знали друг друга с детства, знали всех своих родственников, и жизни их были неотделимы друг от друга. Анэ знала каждого из своих соседей по хижине – знала их имена, лица, разделяла все их эмоции и привычки… но очень редко общалась. Она для всех была чуждой дочерью ангакока, к которой страшно подходить.

А все, кто стоит теперь над разгорающимся костром, – друг другу настоящая семья. По крайней мере, ей хочется в это верить.

– Готово, – говорит Апитсуак, и люди подходят ближе.

Все взгляды прикованы к веселым язычкам пламени.

Анэ не может не увидеть в них руку отца и бледно-зеленый пучок буковника. Светящиеся глаза духа-помощника и его разлагающееся тело, погруженное в костер. Черное пламя, вспыхнувшее над белым снегом.

Каждый из людей по очереди кидает в огонь какую-то еду. У кого-то в руках она различает полоску мактака и тут же опускает голову. Огонь шипит, вспыхивает, разгорается все сильнее от попавшего на него животного жира.

А шипению его вторит тихий шум – такой, что слышит его, кажется, только Анэ. Земля под ней едва заметно дрожит, и что-то злое вбивается ей в уши, оседает на коже – ощущение, от которого немедленно хочется отмыться.

– Ака была хорошей, – подает голос кто-то из мужчин. – Родила мне двух прекрасных сыновей. Помогала, когда я получил травму и не мог работать. Любила рисовать. Все всегда успевала… никогда не болела даже…

– Туэ, мой милый мальчик.

– Прости меня, Талигсак… прости, я не смог тебя защитить.

Голоса, полные дрожи и боли, эхом отзываются у нее в голове. Анэ молча смотрит, как люди продолжают подпитывать костер, слушает, как бормочут они отрывочные воспоминания и извинения. И сквозь шипящее пламя, сквозь глухие голоса думает лишь об одном: о чем будут говорить после ее смерти? Разожжет ли кто-то для нее костер? Будут ли вспоминать как ангакока, убившего Седну, или как девочку, что не смогла остановить ритуал? Похоронят ее как Анэ или Анорерсуак? Вопросы, бившие точно в сердце, растворялись в огне.

Она убьет Седну. Вернется домой. Вместе с отцом она вернется в их хижину, дождется весны и подставит лицо ярким лучам солнца. Снимет налипший от пота и покрытый снежинками анорак. И все встанет на свои места.

Она переводит взгляд на Апитсуака, стараясь рассмотреть каждую черту его лица. Она знает, что это может быть их последний вечер.

Кто-то из мужчин вытаскивает обгоревшую деревяшку и медленно проводит ей по воздуху. Он подходит к каждому человеку – проходит и мимо Анэ, на мгновение встретившись с ней взглядом и тут же опустив голову. Наконец, когда все заканчивают говорить и доедают скудную пищу, тот же мужчина старательно тушит костер.

Апитсуак подходит к Анэ и вопросительно смотрит ей в глаза. Она кивает, как бы говоря – все хорошо, я не чувствую рядом никаких злых духов.

– Сохрани силу ангакока, когда я уйду, – говорит Анэ задумчиво и тихо, – я не знаю как, но сохрани. Я… я не знаю, кто будет сдерживать эти силы, если мы оба сдадимся.

Апитсуак медленно проводит ладонями по лицу.

– И я не знаю, – говорит он так грустно и обреченно, что Анэ не находит для него ответа. Ей нечего противопоставить такой грусти.

Она научилась забирать детей у иджираков, но не научилась общаться с людьми.

– Ты правда хочешь убить Седну? – шепотом спрашивает Апитсуак.

Анэ оглядывается – мужчины вокруг медленно опускают камни на тела.

На этот раз погибли те жители, чьи дома разрушили катутаюки. Две семьи. Трое детей. Анэ не помнит, девочки или мальчики, – их тела плотно закрыты оленьей шкурой, темной-темной, через которую нельзя разглядеть ни один кусочек кожи. Но в этих темных фигурах Анэ отчетливо видит одну и ту же маленькую девочку – до тех пор, пока совсем не может на них смотреть.

– Я хочу домой, – протягивает Анэ. – И я не знаю, что мне с этим домом делать. Но мне точно нужно туда вернуться. Я… я провела здесь слишком много времени.

– Прошло всего несколько дней.

– Нет. Прошла жизнь. И я от нее устала так… так, что ты не представляешь, – с выдохом заканчивает Анэ и тут же опускается за тяжелым черным камнем. Смахивает с него белый слой снега и аккуратно кладет на ближайшее тело, стараясь на него не смотреть. Тел почти уже не видно, но как бы Анэ ни хотела перестать представлять людей, завернутых в оленьи шкуры, – она не может.

– Анэ.

Апитсуак легонько берет ее за руку и заглядывает в глаза. Смотрит серьезно, обеспокоенно. Анэ хочется отстраниться, но пока молчит.

– Тебе не нужно убивать богиню.

– Возможно, и не нужно, – тихо говорит она и отталкивает парня от себя.

Чтобы не встречаться с ним взглядами, Анэ берет в руки очередной камень и кладет его на тело. Но все тела уже покрыты ими полностью. Она ловит на себе опасливые взгляды людей и побыстрее разворачивается к поселку.

Шагая к домам, Анэ вместе с хрустом снега слышит тяжелые шаги и тревожное дыхание Апитсуака. Он следует за ней снова и снова. Только теперь, наблюдая, как крупнеют и приобретают четкие очертания разноцветные дома, Анэ вновь задается вопросом: почему Апитсуак всегда с ней? Почему Анингаак не задал ей почти ни одного вопроса, а сразу начал учить обращаться с бубном?

И почему именно с ее приходом в это время начались бури, духи и смерть?

Все те вопросы, которые она тщательно отодвигала как можно дальше от себя, от которых отмахивалась как от налипшего на волосы снега, теперь восстают перед глазами, мешая двигаться вперед. Справа воет ветер, и только яркие пятна домов служат ей ориентиром – но ничто не волнует ее. Ноги двигаются, а мысли завывают, бесчинствуют в голове подобно танцующим скелетам.

Вечный сон

Комната Анингаака погрузилась в глубокую, мерцающую темноту. Анэ едва различает в ней смутные очертания разноцветных одеяний, шкур и черепов. Но чувствует, что все предметы на нее смотрят и ждут – а если замереть на мгновение и сосредоточиться, то можно ухватить и частицы духа погибшего ангакока, которыми наполнена его комната, наполнен каждый его предмет. Анэ как никогда чувствует единение со своими силами, дрожащими и клубящимися в теле.

Граница между миром мертвых и миром живых здесь проходит особенно явно. По спине ползут мурашки, волосы липнут ко лбу от пота, а привычный запах мяса и кожи вытесняют мороз и сырость. Так не должно пахнуть в теплом доме, но с каждым мгновением воздух в комнате все больше напоминает Анэ пещерный.

Апитсуак ходит кругами по комнате, шепча что-то себе под нос. Тело обмякает, слабеет в густом душном воздухе, и Анэ может лишь сидеть, поджав под себя ноги, и держаться. Ради себя, ради правды, что ей предстоит узнать.

Лампы с китовым жиром, расставленные по бокам, давно затухли. На Анэ висит огромное цветное одеяние, состоящее из шкур и прорезей. Все готово – только Апитсуак продолжает двигаться и разговаривать, и его тревожность можно ощутить даже сквозь разделяющее их расстояние.

– Ты чего? – говорит Анэ лишь для того, чтобы на что-то отвлечься.

– Ты правда думаешь, что сможешь убить Седну? Богиню? – спрашивает Апитсуак слишком громко, так, что Анэ вздрагивает и закрывает тело руками.

– Я… я должна узнать, что происходит.

– Кому должна? Отцу? Которого мы, прости, сожгли?

Анэ тихо стонет от резкой боли в голове. Ей кажется, что Седна добралась до нее в виде бесплотного духа и сжимает голову своими обрубками рук, и будет сжимать, пока голова ее не лопнет, а сама Анэ – не умрет.

– Анэ, – обреченно вздыхает Апитсуак.

– Анорерсуак. Мое имя – Анорерсуак.

Она старается смотреть на него свирепым взглядом, но не уверена, что получается.

Зубы дрожат. Анэ легонько бьет себя по рукам, пока Апитсуак не видит.

– Что это вообще за имя такое? – вдруг спрашивает он, остановившись посреди комнаты.

Анэ едва сдерживает судорожный смех.

– Так звали мою мать, – тихо отвечает она, уставившись на ковровый мех. – Отец передал мне ее имя.

– Ты никогда не говорила о матери.

– А должна была? – Анэ поднимает на него взгляд и пытается представить вместо знакомого парня черную фигуру – сделать его незаметным, самым обычным в своих глазах, чтобы не было так тяжело уходить из мира живых.

– Почему именно Анорерсуак? – немного помолчав, спрашивает Апитсуак.

– Потому что это имя означает силу. Вечную морскую силу.

Анэ закрывает глаза, пытаясь представить мать, но все, что она видит, – это бесконечный черный шторм, дикие волны, поблескивающие в лунном свете. Свежий запах. Красную кровь кита. Белую морскую пену.

– Я готова. Давай начнем.

Апитсуак вздыхает и, не говоря ни слова, отходит в сторону. Он дышит так тяжело и шумно, что дыхание почти перекрывает его собственный голос – но Анэ все равно слышит тихое «только, пожалуйста, не умри».

Мгновение, и его рука касается ее руки – так аккуратно и нежно, что Анэ почти ее не чувствует. Апитсуак вкладывает ей в ладонь большой гребень из китовой кости, мертвый и холодный. Анэ сжимает кулак – и теперь чувствует, что все это взаправду. Это происходит прямо сейчас.

Она спустится к Седне и, чтобы ее задобрить, предложит расчесать ей волосы. Сама богиня это сделать не может – ладоней ведь нет…

Анэ закрывает глаза, готовясь к ритуалу, но в темноте ее разума возникает лишь пещера. Сверкающие темные стены, душный запах застарелой влаги – и медленный стук капель воды о черную гладь.

– Я готова, – громко повторяет Анэ.

Апитсуак начинает петь уже знакомую и повторенную столько раз песню. То, что ей удалось запомнить из ритуала отца и что подсунул ей разум, – та тяжелая, древняя сила, что бурлила в каждом участке ее тела. Анэ невольно подхватывает пение Апитсуака, не успев даже об этом подумать, – тягучая громкая песня тянется сама, ухватывая их за собой. И в песне этой раздаются не только голоса двух начинающих ангакоков, но и многовековые голоса всех, кто им предшествовал, кто тоже выполнял свои ритуалы на этой земле. Анэ чувствует их призрачные касания подушечками пальцев. Чувствует такую силу, какая не проходила через ее тело еще никогда, – и тело охотно отзывается на это пульсацией, словно что-то бьется под кожей. Вечная сила, что клубилась в ней с момента ее смерти и все рвалась наружу, – теперь Анэ могла дать ей свободу.

Вскоре к их голосам присоединяются и другие – едва слышный шепот, холодком проходящий по спине. Шепот умерших людей. Тех, что отдали свои жизни духам, и тех, что умирали в этом поселке и в этой комнате все сотни, тысячи лет. Они шепчут, а потом начинают кричать. Их истошный, высокий крик застревает в ушах и оседает на меховом ковре, становясь частью комнаты, частью воздуха, в котором постепенно растворяется и сама Анэ. Тело обмякает и падает на пол – она это видит, но не чувствует. Душа ее уже отделилась. И в последний свой миг она закрывает глаза и ощущает невероятную свободу, словно никакой отец, никакой ритуал, никакие беды Инунека ее не касаются. Только легкость, в которой ей тут же хочется остаться навсегда.

Еще с закрытыми глазами Анэ чувствует, что все вокруг изменилось. В руке она по-прежнему сжимает китовый гребешок – цепляется за него ослабевшими пальцами, до боли в костяшках.

Резко похолодало. Этот холод она ощущает едва-едва – тело больше ей не принадлежит и мало что чувствует, – но она различает знакомый запах льда и мороза, усилившийся во много раз. Немного помедлив, Анэ открывает глаза и понимает, что оказалась в огромной пещере.

Сверху – бесконечная темнота, в которой ничего не разглядеть. По бокам – ледяные стены, с которых капает вода и свисают длинные сверкающие сосульки. Стены излучают едва видимое свечение, похожее на отголоски лунного света, – словно лед здесь занял место солнца.

Где-то впереди слышно движение. Медленный скрип. Вода продолжает падать на землю, и Анэ пробует сделать шаг вперед – мертвая земля поддается, и каждый ее шаг здесь гремит и отражается эхом от ледяных стен.

Только теперь Анэ понимает, что у нее нет ничего, кроме слабых знаний и решительности. Это место кажется бесконечным – ледяная пустыня, пещера, мир льда и одиночества.

Анэ осторожно идет вперед, вздрагивая от каждого звука. Ее преследует оглушительное, тревожное эхо. И чем дальше она продвигается, тем лучше слышит скрип и улавливает бульканье. Анэ выхватывает взглядом огромные черные котлы, из которых плотной пеленой поднимается горячий пар, – вода в них трясется и понемногу выливается на землю.

У Анэ сводит зубы от сильного запаха несвежего мяса. В горле застрял тошнотворный ком, который хочется вытащить из тела голыми руками.

В пещере Анэ старается смотреть только вперед. Или на блестящие темные стены. Но из темноты восстают скрипящие колеса, почти полностью покрытые льдом. Они двигаются так медленно, что, если бы не скрип, Анэ бы ни за что не уловила это движение. Когда она доходит до первого колеса, ее всю обдувает холодом – и ей кажется, что в этих колесах заключена своя неведомая сила. Они двигаются. Дышат. Смотрят на нее несуществующими глазами, и нависают, и пытаются угнаться за ней, но вместо этого лишь двигаются по кругу.

Когда Анэ проходит мимо последнего колеса, она с глубоким облегчением выдыхает морозный воздух.

– Я ТЕБЯ УБИЛА! – раздается дикий, нечеловеческий крик, от которого у Анэ закладывает уши.

Не успев даже ничего осознать, она тут же прячется за ближайший котел, больно ударившись о ледяной пол.

Голос эхом отбивается от стен, звеня и крича у Анэ в ушах. В котле отчаянно булькает вода. Анэ растерянно смотрит на свои трясущиеся руки, затем на соседнюю ледяную стену, затем на мерцающие лунные блики – и, наконец, туда, где должна быть Седна. Осторожно, заставляя себя не думать об опасности, она выглядывает из-за котла, но видит лишь пустую темноту на многие шаги вперед.

– Я! ТЕБЯ! УБИЛА! – гремит голос, соединяясь с кипящей водой и далеким скрипом колес.

Анэ слышит стук собственного сердца лучше, чем голос Седны. Заставляет себя выдохнуть и, немного помедлив, вновь вдохнуть морозный воздух. И еще раз, и еще.

Шаги становятся все громче, эхом отбиваясь от стен.

Усиленно вспоминая, зачем она здесь, Анэ выпрямляется и медленно выходит из укрытия.

Каждый ее шаг слышен по всей пещере. Анэ освещает ледяной свет. Она представляет свое напуганное лицо в лунных бликах.

И чувствует, как смотрит на нее большая старая женщина, махая обрубками рук.

– Ты меня убила. Но я возродилась. Возродилась ангакоком, – говорит она, не напрягая голос и зная, что Седна прекрасно ее слышит.

Вокруг начинают кружить тени, они стонут ей что-то непереводимое. Анэ перестает видеть темноту и стены вдалеке – лишь тени, бесчисленное их множество, что заглушает все своим гулом.

Анэ позволяет себе громко выдохнуть ледяной воздух. Вдохнуть еще раз, поглубже. Легкие обжигает мороз, но Анэ стоит твердо и не позволяет себе вымолвить ни слова. Выдыхает и вдыхает еще раз. Прислушивается к своему телу – но все ее чувства, вся сила, что прежде клубились и разгорались внутри, теперь затихли.

Тени отступают, и из тьмы бесконечного коридора бесшумно выходит женщина.

Огромная, старая, с круглым испещренным морщинами лицом и длинными волосами, что вьются до самой земли. В черных прядях запутались рыбы – они копошатся, передвигаясь снизу вверх и обратно. Седна размахивает обрубленными руками – там, где ее собственный отец отрезал кисти, краснеют раны. Время их так и не залечило.

Седна начинает бежать.

Земля грохочет от каждого ее шага. Размахивая короткими руками и тяжелой копной волос, она рассекает воздух и очень быстро оказывается рядом с Анэ.

Все это время Анэ не двигается – не может заставить себя сделать ни шага. Она столько раз уже представляла себе богиню, но ничто не могло подготовить ее к тому огромному, старому, уродливому образу, что она увидела. От ее тела пахло морем, рыбой и кровью.

Мгновение – и волосы опутывают Анэ, стягивают ее горло. Она не видит ничего, кроме темных волос и рыб.

Весь мир исчезает. Анэ закрывает глаза, не в силах ни закричать, ни сопротивляться. Все замедляется, и она отчаянно хватает ртом воздух в попытках дышать. Ничто больше не пробивается сквозь сплошной ряд волос. По коже ползет что-то липкое и пахнущее так, что Анэ хочется тут же умереть.

– Буковник… – хрипит Анэ еле слышно, – перемещение… во времени.

И тут же делает судорожный вдох. Волосы отступают, освобождая ей обзор. Перед глазами открывается все та же темная пещера, почти всю ширину которой занимает огромное тело Седны и ее волосы, покачивающиеся на застывшем сыром воздухе. Анэ подавляет в себе желание спрятаться, закрыться руками от длинных грязных волос – только дрожь в пальцах выдает ее истинные чувства.

По земле проходит несколько огромных крабов. С клацаньем они подползают к Анэ и окружают ее ноги, нетерпеливо покачиваясь.

– Повтори, – раздается тяжелый голос.

Анэ смотрит на ее волосы. Сверкающие от жира, липнущие к морщинистой коже, с плывущими по ним маленькими рыбками. Они развеваются от каждого слова, каждого маленького движения богини. Анэ заставляет себя смотреть только на них, но краем глаза то и дело ловит сверкающие белые глаза, смотрящие прямо на нее. Неотрывно, не моргая.

– Буковник. Мой отец использовал его… для ритуала, – выдавливает из себя Анэ.

– Ты была с ним заодно? – гремит голос, и Анэ едва заставляет себя дышать.

В животе крутится, взрывается боль. Анэ сжимает в кулаки совершенно мокрые ладони, пытаясь собрать остатки своей силы, обратиться к пещере, к отцу, чей дух должен быть где-то в Адливуне.