Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Нет. Я ничего не знала, – медленно говорит она.

Седна издает глубокий вздох, от которого трясется вся пещера. Крабы подбираются ближе, хватая за ноги, – Анэ их не чувствует, но видит, как они стоят на ее ступнях и клацают, клацают, клацают.

Где-то сзади бурлит вода. Трясутся котелки. От пара Анэ становится так жарко, что перед глазами все начинает расплываться – она заставляет себя моргать, чтобы прийти в чувство.

И случайно поднимает взгляд на богиню.

– Ты сегодня умрешь, Анорерсуак, – говорит Седна, и ее огромное морщинистое лицо, покрытое влагой, двигается и дрожит при каждом слове. – Но сначала я все узнаю.

Белое свечение глаз манит к себе Анэ, не давая даже вздохнуть. Она следит за каждым движением, каждым вздохом богини. Крабы взбираются по ногам, доходят до туловища, садятся на плечи – Анэ это чувствует, но не может пошевелить ни руками, ни ногами. Все ее тело сковал душный сырой воздух. В котелках все дрожит и булькает вода, и от запаха старого тюленьего жира на глазах выступают слезы.

Крабы клацают прямо над ухом.

– Начинай говорить.

И Анэ начинает. Она не замечает, как открывает рот, как первые слова вырываются из горла – словно Седна сама вытягивает из нее все, что нужно. Она говорит о том, как умерла и проснулась через двести лет в другом теле. Как узнала про буковник, который отец собирал не один год. Как неведомая пещерная сила подсказывала ей путь. Про ачкийини и катутаюков, разрушивших в Инунеке дом. Про иджирака, что дал ей инуксук и привел сюда.

Седна слушает. Ее волосы дергаются и то льнут к ней, прилипая к телу, то отдаляются, достигая стен пещеры, то летят прямо к Анэ и бьют ее по лицу. Крабы нетерпеливо танцуют на плечах. Вода булькает, ледяные колеса скрипят, котелки издают тихий треск.

Где-то в отдалении раздается протяжный вой.

Анэ замолкает так же неожиданно, как и начинает говорить. И тут же ее тело расслабляется. Крабы падают на землю, руки и ноги распрямляются и вновь подчиняются ей. Анэ быстро потягивается и, встречаясь с Седной взглядом, начинает говорить уже давно заготовленные слова:

– Позволь мне расчесать твои волосы, – громко говорит она, и Седна, после некоторого молчания, согласно кивает.

Анэ медленно подступает к огромному телу богини. Чем ближе, тем сильнее раздается смрад – от тел рыб, которые только чудом еще могут двигаться, от сальных волос – и гнилой запах из большого рта, в котором таится длинный ряд кривых коричневых зубов. Стараясь дышать не глубоко и часто, Анэ подходит к Седне и протягивает руку к копне ее волос, которые богиня удерживает на обрубках.

Анэ опускает взгляд на свою руку – и, глядя на зажатый в ней белый гребешок, Анэ хочется засмеяться. А потом заплакать. И все вместе. В ней зреет противное чувство, что отец совсем рядом и его тень снует в сырости пещеры. Или еще хуже – что это его плоть бесконечно варится в котлах вместе с мясом тюленей.

Пытаясь остановить тревожный поток мыслей, прилипающий к телу, Анэ начинает медленно расчесывать волосы богини. Та молчит, лишь иногда вздыхая. Волосы еле поддаются движениям рук Анэ – настолько они тяжелые и грязные.

– Я все-таки убила не всех ангакоков, – гремит голос Седны, и Анэ от неожиданности роняет гребень прямо в глубину ее волос.

Не решаясь посмотреть ей в глаза, Анэ лихорадочно щупает копну, пытаясь найти скрытый в грязи гребень. Что-то нащупав, она хватает предмет и резко вытягивает его вверх – только чтобы вскрикнуть.

Она вытащила затвердевшее рыбье тело.

– Мне нужно было сделать это сразу после… после отца. И править самой.

Бросив труп на землю, Анэ пытается оттряхнуть руки, стереть с них чужую смерть, но получается плохо. Ощущение смерти застыло в ее теле, слившись с кожей. Оно в ней, оно в воздухе. Оно и в самой Седне.

– Когда я убью тебя, все встанет на свои места. Никто больше меня не предаст.

Набрав в грудь побольше воздуха, Анэ поднимает взгляд на лицо богини, всматривается в ее белые глаза, и произносит то, что кажется ей самым правильным:

– Мой отец никого не предавал.

Седна тут же оглушительно смеется. Так, что сотрясаются стены. Один из котелков раскалывается – и с громким треском разлетается на части, высвобождая кипящую воду. Жидкость, смешанная с жиром и остатками мяса, расплывается по земле, едва не касаясь Анэ и богини.

– Какая глупая девчонка! Ты должна была умереть, но все равно его защищаешь!

Время замедляется. В висках раздается оглушительный стук – гораздо громче любого смеха Седны. Пещера по бокам расплывается и сходится заново.

– Меня убила ты, – хриплым дрожащим голосом говорит Анэ, сжимая кулаки как можно сильнее.

– Да, но кто это задумал? Кто предложил мне твое тело в обмен на могущество? Кто пообещал мне возможность снова стать человеком? Кто… КТО ОБМАНУЛ МЕНЯ И СОБРАЛСЯ УБИТЬ? – ревет Седна.

Анэ закрывает уши и зажмуривается крепко-крепко. В ушах звенит и кричит божественный голос. Треск котелков. Шипение кипятка, вновь разлившееся по пещере. Дикий смрад десятков и сотен тел животных, обреченных вечно вариться в земле мертвых.

Когда богиня наконец утихает, Анэ осторожно опускает руки. В висках постепенно перестает стучать кровь. Сердце немного унимается, и до нее начинают доходить слова Седны.

Эти слова словно разрезают ее тело ритуальным кинжалом.

– Мое тело? Тебе? – спрашивает она как можно тверже.

Седна на это лишь кивает. И этот кивок говорит ей все.

Она вспоминает тот морской вечер. То, как тряслись руки у отца, как он отдельно просил ее не перечить и во всем слушаться. Как не бил ее несколько недель перед ритуалом. Как долго, часами готовился и погружался в забытье.

Анэ теперь понимает.

В тот вечер он спускался к Седне. Договаривался с ней, готовил тело дочери, собирал свежие медвежьи шкуры. Взял буковник, чтобы отправить в будущее себя или Седну, если что-то пойдет не так.

Он предусмотрел все. В том числе – ее смерть. Своей собственной дочери.

Маленькой беспомощной Анорерсуак.

Дышать становится тяжело, почти больно. Она спокойно могла бы умереть в ночь ритуала – так и не узнав всей правды, не возродившись в чужом теле, не испытав ту боль. Самым страшным испытанием для нее остался бы гнев отца – и это чувствовалось так правильно, так спокойно, что Анэ едва не застонала от разочарования.

Как никогда сильно ей хочется умереть. Чтобы ее тело навсегда разорвалось и растворилось. Чтобы она обрела покой там, где всегда мирно и тихо – и нет ни отца, ни его сурового взгляда, ни правды, удушающей и до дрожи холодной.

Седна все смотрит куда-то в сторону, и волосы ее медленно, плавно оплетают пещеру. Анэ понимает, что богине совершенно ни к чему спешить, – если та захочет, то ни Анэ, ни Анорерсуак никогда не вернутся к живым людям.

– Зачем тебе меня убивать? – спрашивает Анэ единственное, что приходит ей на ум.

Седна смеется и вытаскивает обрубки рук из-под тяжелой копны волос. Они слегка кровоточат, и багровые капли опускаются на волосы, на ее тело, на землю.

– Ты с ним заодно, – все, что она говорит.

На Анэ накатывает страх. Сердце бешено стучит в груди, ладони потеют, волосы липнут к щекам и ко лбу.

Если она умрет прямо сейчас – отец окажется прав. Его ритуал получится, хотел он того или нет.

Анэ готова была умереть за отца, но не теперь. Когда рушится земля под ногами и прошлое оказывается ложью, жизнь обретает новый смысл. Она по-новому чувствует свое возрожденное из смерти тело, по-новому слышит дыхание – и совершенно по-новому цепляется за жизнь.

Чтобы выбраться из Адливуна. Чтобы вернуться в прошлое, туда, где все началось, – и исправить то, что еще можно исправить.

– Я. Не. С ним, – твердо говорит она.

Седна поворачивает на нее огромную голову и смотрит – долго и пристально. Белое свечение ее глаз словно протыкает голову и проникает внутрь, все стремясь найти правду.

Но правду Анэ уже сказала.

Возможно, в первый раз в своей жизни она чувствует, что полностью честна. Ей за многое еще придется перед собой ответить – но в ритуале отца ее вины нет.

Анэ вдыхает глубоко и громко. Мертвый, сырой воздух оседает в легких.

– Ты правда не знала? – хрипло протягивает Седна, и Анэ тут же кивает.

Они смотрят друг на друга – морская богиня и ангакок. Преданные своими отцами, обладающие особенной силой – они обмениваются взглядами, одновременно понимающими и глубокими, невыносимо грустными. У них общая боль – и даже сила, кажется, почти что общая.

Анэ смотрит на обрюзгшее старое лицо – и видит в нем ушедшую молодость, доброту и доверие к отцу, которого он не заслужил. Она не знает, о чем думает Седна, но видит, что взгляд ее будто смягчается и волосы плавно опускаются.

Богиня отводит взгляд. По воздуху к ней подплывают огромные синие рыбы, чтобы тут же скрыться в волосах. В темных прядях Анэ слышит копошение, от которого ей становится дурно.

– Когда мой отец… убил меня, – Седна словно выплевывает каждое слово; белым взглядом она впивается в ближайшую стену, – я сделала все, чтобы стать той, кем вы меня называете. Седной, Нерривик, Нулиаюк.[15]15
  Названия Седны в разных мифологиях северных народностей.


[Закрыть] сделала все, чтобы обрести силу и подчинить себе Адливун. Чтобы быть везде в море. Чтобы вы приходили ко мне и просили милости. Я сделала это, чтобы забрать своего отца. Чтобы он… он испытал это на себе. Я отпускаю души всех, кроме него. Он это знает. Он мучается.

Анэ опускает голову, видя перед собой ровную темную поверхность. Блестящую, словно искры в снежной буре. Она старается не думать о голове отца, выглядывающей из сугроба, и о его черепе, истошно кричавшем ей имя богини.

Но мысли так и приходят в голову. Словно крабы, ползающие по плечу.

– Как вы с отцом… договорились? – задает она вопрос, от которого ей на самом деле хочется убежать и скрыться.

Седна глубоко вздыхает.

– Он сам пришел ко мне. Как обычно вы это делаете… Просил наслать животных. Я согласилась… и что-то в нем почувствовала. Что-то… неуловимое. Силу. То, как он расчесывал мне волосы… и я предложила. – Седна опускает голову и протирает лицо кровавыми обрубками. Красная влага растягивается по лицу, падает на шею, скатывается по волосам. – Я долго думала, какому ангакоку это предложить, но твой отец оказался сильнее остальных. Он согласился и сказал, что будет готовиться… долго. Он должен был получить часть моей силы и стать самым могущественным в мире ангакоком. Должен был… должен был научиться делать то, чего никто из вас не может. Это его и привлекло… и погубило меня. – Седна поворачивается к Анэ и протягивает к ней свои волосы. Они мелькают перед глазами, опутывают ее тело. Анэ молчит, внутренне крича и вырываясь, но не подавая ни звука, ни намека на сопротивление. Знает, что нельзя. Не время. – Я не знала, что он захочет занять мое место. Стать богом.

Последние слова Седна говорит совсем тихо – и волосы отползают обратно. Анэ шумно выдыхает. Перед глазами мелькают темные, страшные образы отцовских ритуалов: бесконечные кладбища, засыпанные камнями могилы, слова отца о необходимых жертвах. Слабые лица и безжизненно свисающие руки убитых.

Белые совы. Мертвые совы. Синие кулачки.

Все то, что отец якобы делал для своего могущества, все жертвы, на которые он шел и на которые вместе с ним шла Анорерсуак, – все ради того, чтобы в конечном счете сделать его богом.

И убить ее.

Анэ становится так мерзко и душно, что она едва не падает на землю. Ноги подкашиваются, она обхватывает руками живот – просто чтобы сдержать боль, не дать ей вырваться. Она клубится, жжется изнутри.

– И я! Ничего! Не заподозрила! – взрывается Седна, одним тяжелым движением вставая с земли и расправляя по сторонам обрубки.

Кровь с них течет все сильнее, единым потоком. Пещера сотрясается, где-то вдалеке лопается котел. Шипит вода, волосы Седны со свистом поднимаются в воздух.

– Каким был мой отец? – спрашивает Анэ лишь затем, чтобы хоть немного отвлечь богиню.

Седна садится обратно, и земля содрогается под ней.

– Сильным, – твердо отвечает она. – Безжалостным. Мы не раз виделись за время его подготовки, и всегда он казался мне… готовым на все. Достойное поведение для будущего бога… но я ничего не видела, не хотела признавать. Слишком хотела… хотела наверх. Я бываю там очень редко… почти никогда. Никто не умеет меня призывать.

В голове постоянно мелькают образы – такие темные, насквозь пропитанные одиночеством. Образы ее детства. Они восстают словно призрачные тени – разговоры с камнями, пустые вечера в снежной хижине, редкие ночи в ожидании отца с охоты, ночной ритуал с окровавленными медвежьими шкурами, мактак в тоненьких ручках, смех детей, играющих далеко, играющих рядом, играющих со всеми, но только не с ней.

…Долгие снежные бури. Анорерсуак с отцом, запертые в хижине, одни на всем белом свете. И лампа горит так ярко и отчаянно, и запах китового жира разносится по воздуху, и костры разгораются все сильнее и сильнее, пока оранжевое пламя не накрывает весь мир.

…Черные синяки, красные щеки. Жесткие волосы, неловко отрезанные отцом. Бесконечные упражнения, до боли в конечностях, до жара в грудной клетке, до судорог. И снова синяки.

В Анэ пробуждается злость. Она медленно закипает, разгораясь словно ленивый костер.

– Он ведь и назвал тебя только из-за нашего ритуала. Анорерсуак… надвигающийся шторм. Потому что шторм – это предвестник моего прихода на землю. Я ждала так долго.

Боль разрушает ее изнутри. Медленно натягивает кожу, рвется наружу. Анэ хочется разрушить все, что связывало ее с отцом, но получается плохо. Словно силой отрывать от себя куски своего же тела – и так, пока от нее не останется лишь половина, а затем и вовсе жалкие остатки. Каждый участок ее кожи как будто неотрывно связан с отцом – и чем больше она от него отдаляется, тем более пустой становится и тем сильнее сгущается мрак.

– Когда я поняла, что оказалась здесь, в будущем… я поняла всю задумку твоего отца. Он подготовил буковник и ритуал, чтобы уберечь себя. И… не знаю, чего он хотел, но перенеслись мы. Ты и я. И я не могу вернуться обратно… он запер меня здесь. Но ты, как я вижу, умерла и возродилась в новом теле… я хотела убить тебя, чтобы разрушить ритуал твоего отца, но сделала тебя ангакоком. А когда все поняла, то захотела убить всех вокруг. Уничтожить… этот мир. Я больше не посылаю вам животных, не сдерживаю духов. Вы задохнетесь в буре, вас разорвут духи, и не будет больше ни ангакоков, ни предательства людей.

Анэ крепко сжимает кулаки и делает глубокий вдох. Морозный воздух устремляется в легкие, обжигая тело. Она старается держаться – сжимая кулаки все сильнее, она воссоздает в памяти образы Апитсуака, жителей Инунека, косичек Арнак. Матерей, прижимавших к себе испуганных детей вместо того, чтобы их наказать. Тупаарнак, сжимавшей в руке зуб как самое главное сокровище. Уярака, бережно обнимавшего больную дочь. То, с каким трепетом и болью Апитсуак рассказывал ей об охоте на тюленя с отцом. Фото счастливого Анингаака, нависавшие над Тупаарнак. Шрамы, тяжелое прошлое тянутся в Инунеке за всеми, следует за людьми как проклятие, как темный дух… и в то же время в этой тьме проглядывает свет.

И за этот свет стоит бороться даже с самой Седной. Не за отца – так за обычных людей, которым она всю свою жизнь давала умирать.

Но не теперь.

Глядя на огромное жилистое тело Седны, на ее волосы, напоминающие единую морскую волну, на мертвых рыб, едва копошащихся внутри, она понимает, что не может бороться открыто, напрямую. Нужно начать с того, что их объединяет, что тревожит и ранит Седну даже сквозь века и не дает зажить ее уродливым обрубкам.

– Мой отец здесь?

Тишина. Сердце пропускает десятки ударов. Анэ впивается взглядом в округлое, морщинистое лицо Седны, пытаясь разглядеть в ней хоть какой-то намек на ответ. Еще немного – и она вернется в комнату к Апитсуаку. Или богиня все-таки ее убьет.

Мгновение. Еще одно.

Отдаленный вой.

– Нет. Он что-то сделал во время ритуала. Его души здесь нет. Он мог оставить ее со своими костями…

Анэ выдыхает так громко, что Седна усмехается.

– Это ничего не значит.

Но Анэ знает, что все как раз наоборот.

Она рассматривает руки богини. С них по-прежнему капает кровь – медленно и беззвучно. Под ней уже собралась целая красная лужа, которая растекается все дальше и дальше.

– Зачем тебе мое тело? – решается спросить Анэ.

Что-то ей подсказывает, что чем больше Седна будет говорить, тем больше у нее шансов выбраться из Адливуна живой.

Богиня тихо вздыхает и, поправив обрубком волосы, медленно говорит:

– Я просчиталась. Думала, что с обретением силы смогу доставить своему отцу боль… и забыть. Но он здесь, каждый день. Мои руки не зажили. А жизнь в Адливуне… это вечный сон, из которого нет выхода.

Седна замолкает, и Анэ сглатывает, пытаясь представить вечную жизнь в огромном старом теле, среди птиц, котлов и воющей души своего отца.

– Я могу многое, но я не могу выбраться на поверхность и быть среди вас. Только если меня призовут, но это почти никогда не делают… все меня боятся. Я внушаю страх. Я была довольна, я этого и хотела… пока не поняла, что мой отец – это давно уже лишь тень, и месть больше не сладка. Сначала я чувствовала себя живой, живым человеком. Но вкус мести слабел, и я поняла, что все это… просто сон. Не жизнь… существование. И я захотела вернуться в человеческое тело. Проснуться. Мне не нужны были страдания отца, не нужна была сила. Я хотела проснуться и жить.

– Убив меня?

– Убив тебя, – тут же откликается Седна и смотрит прямо на нее. – Мы договорились об этом сразу, как он тебя нашел. У тебя были… способности. Ты смогла бы выдержать мой дух. Твое тело осталось бы жить… но душа бы умерла. Не знаю, что я бы делала дальше… но я бы почувствовала себя живой и выбралась из сна. Проснулась бы. Как видишь, это не получилось.

«Он тебя нашел».

Слова будто эхом раздаются по всей пещере. Вырываются изо рта богини и исчезают в далекой тьме.

– Нашел? – переспрашивает Анэ. Мысли разлетаются вместе с эхом.

Седна улыбается, обнажая ряд кривых желтых зубов.

– Он же нашел тебя еще ребенком. Ты показывала силы, он это понял и решил тебя забрать. Не знаю, кто твои настоящие родители, но это точно не он.

Стук. Всплеск.

Мир темнеет и покрывается дрожащей пеленой. Ничего не видя из-за подступивших слез, Анэ медленно опускается перед Седной на колени.

И все сходится в единую картинку – от нового шрама на щеке до черной макушки отца. Все его пощечины, все крики, все взгляды. Все люди, погибшие во имя его могущества.

Боль раздирает сердце. Дышится с трудом. Анэ скручивается пополам, умоляя себя не давать слабину перед Седной, но не может остановиться. Глаза щиплет, и она вмиг представляет себя маленькой Анорерсуак, что боялась отца, но верила ему – просто потому что это отец.

Но ради этой Анорерсуак и стоит держаться. Чтобы вывести ее из Адливуна и дать ей возможность жить. Не себе даже – ей.

Сделав глубокие вдох и выдох, Анэ моргает и видит перед собой уже четкую картину – Седна, ее волосы, рыбы и пещера. Возвращаются краски, звуки кипящей воды и скрипа колес. Изо рта выходит тонкая полоска белого пара.

И ей становится так легко. Образ отца в голове медленно погружается в толщу снега. Черная макушка исчезает, и остается лишь белый сугроб – чистый-чистый, мерцающий в свете луны.

Анэ начинает смеяться. Сначала тихо, не в силах сдержать короткие смешки – а затем все громче и громче, и вот уже через несколько мгновений она хохочет, держась за живот. Все напряжение, разочарование и страх, что она испытала по вине отца за эти сумасшедшие дни, – все выливается из нее с этим смехом.

– Ты не знала? – громко спрашивает Седна, и тогда Анэ успокаивается, встает с колен и поднимает на нее взгляд.

– Нет, – просто отвечает она.

Каждая частичка тела ощущается так свободно, как никогда. Анэ дышит полной грудью – и совсем неважно, что это сырой и холодный воздух Адливуна.

И теперь она знает, что делать. Никогда она еще не видела свое будущее так четко.

Темный коридор. Исчезающий крик отца. Его расколотый череп, распавшийся на десятки маленьких белых костей.

– Хочешь, я отдам тебе его душу?

Седна вздрагивает всем телом. Волосы ее тут же оживают и вновь начинают летать по пещере, то приближаясь к Анэ, то отдаляясь. Крабы выползают из волос и клацают у ног Анэ, протягивая к ней свои длинные красные клешни.

– Как?

Голос Седны сопровождает очередной длинный вой.

– Его нет в Адливуне, потому что душа его еще наверху. И я знаю, где его кости. Он кричал и велел мне убить тебя… – Анэ ясно представляет, как Седна сдерживается, чтобы не завершить задуманное и не убить ее прямо сейчас. – Но я могу сжечь его кости. До конца, пока не останется ничего. И тогда он вернется к тебе.

Седна молчит долго. Самая тяжелая в мире тишина. Ее прерывают лишь бульканье воды и нескончаемый скрип колес. Иногда на пол громко падают капельки крови.

– Хорошо. Выдай мне его. Это… это все еще не жизнь. Но я согласна на вечный сон, если твой отец в нем будет кричать от боли.

Анэ вспоминает мягкий голос Апитсуака, его неловкую улыбку и длинный шрам в щеке. Напуганную девочку, бегущую к ней из темной пещеры иджираков. Безжизненную руку дочери Уярака.

Тела, засыпанные камнями и припорошенные снегом.

– Успокой духов, – тихо говорит Анэ.

– Что?

– Успокой. Духов, – повторяет она громче.

Миг – и десятки крабов подползают к Анэ, нетерпеливо клацая клешнями.

– Почему я должна это сделать? – Седна обнажает гнилые зубы, и белые глаза ее, кажется, светятся ярко как никогда.

Зажмурившись, Анэ быстро отвечает:

– Потому что люди тебя не предавали. Это сделали только наши отцы.

– И почему я должна тебе верить? – с тяжелым вздохом спрашивает Седна.

На это у Анэ есть четкий ответ. Она открывает глаза и смотрит в глаза богине – все еще светящиеся и страшные, но она старается видеть в них только человеческое. Изможденное и больное – даже спустя десятки, сотни, тысячи лет.

– Потому что я тоже верила своему отцу. Я ждала его. Терпела. Делала все, что он скажет. И… и я могла бы разозлиться на всех людей, но не стала. Есть добрые ангакоки и заботливые отцы. Злые люди и те, кто нас предает. Но люди… они разные. Среди них есть те, за кого нужно бороться. И я буду это делать. Всегда.

Седна вновь молчит, опустив голову и глядя на кровавые обрубки. Анэ старается на них не смотреть, со страхом ожидая ответа.

– Я долго думала, что мой отец собирался меня убить. Что… злился на меня. Не принимал мой выбор. И только потом… спустя годы здесь… я поняла. Когда его душа вернулась ко мне и я посмотрела на него. Он просто был трусом. Он испугался Ворона! Я бы поняла… я бы честно поняла… если бы он меня ненавидел. Но он просто испугался. И теперь он уже давно не мой отец. От него осталась лишь тень. Он мучается каждый миг пребывания здесь, но для меня в этом больше нет удовольствия. – И она поднимает на Анэ свой белый взгляд. – Я хотела проснуться. Я не хотела оказаться во сне. Но из-за твоего… отца… мне придется в нем остаться.

Анэ медленно опускает взгляд на свои руки. Только сейчас она замечает красные полосы на своих запястьях – видимо, богиня ранила ее, когда опутала волосами.

– Возможно, ты сможешь проснуться вместо меня.

Тяжело встав, Седна делает несколько громких шагов вперед. Анэ не шевелится, не дышит. Богиня кладет свой обрубок ей на макушку, и все перед глазами начинает расплываться и мерцать.

Приходит боль – одна яркая вспышка. Но Анэ не успевает даже закричать – все быстро заканчивается, вот ее тело вновь принадлежит ей самой, и руки, и ноги ощущаются так же легко и свободно, как и несколько мгновений до этого.

– Теперь ты знаешь, как вернуться домой.

– Подожди! – кричит Анэ, стараясь опередить Седну.

Она крепко стоит на ногах, но чувствует, что уже падает. Еще немного, и она исчезнет из Адливуна. Но ей нужно сказать главное.

Седна останавливается и смотрит на нее белыми глазами.

– Там… там, наверху, я увидела ангиаков. Я не знаю, когда они умерли и кем они были… но отпусти их, пожалуйста.

Седна медленно кивает, и Анэ чувствует такое облегчение, какого не испытывала, наверное, никогда.

– Отпусти их. Это невинные дети. Их души заслуживают мира.

Весь мир, вся жизнь для Анэ словно сжимается в этом моменте. Она застывает и почти умирает в ожидании ответа.

– Хорошо. Мне не нужны их души, – говорит Седна, и Анэ глубоко выдыхает, вот-вот готовая заплакать. – Приведи мне душу отца, иначе я убью всех в Инунеке. А потом возвращайся к себе в прошлое. Я… я не хочу тебя больше видеть. – Голос Седны дрожит, и на мгновение Анэ слышит в нем грустный голос той девушки, которой она когда-то была.

Земля под ногами резко исчезает, и Анэ падает в пропасть.

1800 год, 20 апреля, 00:00

Черная вода шумит на ветру, беспорядочно разбрасывая льдины.

Вся покрытая шкурами и кровью, Анэ пытается смотреть на танец отца и хоть немного унять дрожь в теле, но вместо этого молча смотрит на воду.

Море начало шуметь совсем недавно. И чем больше нарастают волны, тем хуже становится Анэ. Неприятная тревога сжимает сердце и стягивает кожу, так сильно, что этому невозможно сопротивляться.

Черная вода, светлые лунные блики. Анэ медленно охватывает взглядом камни, искрящиеся от воды, море и снег, наполовину скрывший ее ноги.

Впереди, перед костром, стоит отец. Пламени не мешает ни снег, ни ветер – и есть что-то в этом огне нехорошее, страшное, отчего Анэ покрывается мурашками, мерзкими и неприятными, хуже, чем окровавленная медвежья шкура на ее коже.

Карлимаацок рычит на всю округу и медленно подходит к костру. Отец начинает громко петь, и мертвец одним движением погружается в огонь. Мгновение – и над пламенем поднимается черный клубящийся дым, в котором светятся два белых глаза. Дух издает последнее горловое рычание – и замолкает, и огонь на миг окрашивается в черный. Анэ жмурится от ужаса, а когда открывает глаза, все уже проходит.

Отец продолжает петь, танцуя и подпрыгивая перед костром. Ритмично звенит бубен. Ничего не понимая и бездумно глядя на огонь, Анэ начинает раскачиваться вслед за бубном – он звенит в воздухе, звенит у нее в ушах. Голос отца доносится до нее урывками, и она даже не может повернуть в его сторону голову, будто невидимая стена отделила ее от отца, и все, что Анэ может, – это лишь смотреть вдаль и погружаться в музыку.

Волны нарастают. Тело становится все легче. Несколько мгновений – и вода уже со всей силы бьется о камни, и капли воды падают на ее щеки, раздирая их ветром и холодом. У Анэ стучат зубы. Трясутся руки. Она хочет завернуть их поглубже в анорак, хочет закрыть себя руками от воды и ветра – но тело словно каменеет и отделяется от нее самой.

Одна волна настигает ее резко и сильно.

Один вздох, и Анэ полностью накрывает вода.

Темнота. Холод.

Все заканчивается очень быстро, и Анэ отплевывается, вытирает лицо руками, вновь вернув себе тело. Руки и ноги вмиг становятся тяжелыми. Не понимая, что произошло, Анэ одной ногой пытается вынырнуть из сугроба, а глазами – искать следующую опасность.

И тут она видит дрожащий силуэт отца. Его черную макушку. Все тело скрыто сугробом.

Музыки и пения больше нет.

Анэ переводит взгляд на свои руки. И на отца. И обратно на руки. Их она почти не видит, они размываются перед глазами, и все, что ей удается разглядеть, – это кровавые разводы на снегу, освещаемые полной луной.

Еще мгновение – и Анэ бежит к отцу сквозь тянущую боль в ногах, сквозь дрожь во всем теле. На щеках замерзают капли воды. Она сбрасывает капюшон и тут же воет от холода – но теперь видит отца все лучше и лучше, видит его руки, торчащие из сугроба, трясущуюся голову, которая постепенно поднимается из белизны…

– Стой на месте! – полностью высунувшись из снега, кричит он.

Взгляд у него дикий – выпученные глаза, покрытые инеем ресницы. Рот открыт то ли в страхе, то ли в попытке что-то сказать. Отец поворачивается – одна лишь его голова, которая трясется от холода, – и начинает петь на незнакомом языке. Анэ застывает на месте, ожидая команды.

Тишина. Темнота. Только море волнуется, выбрасывает на берег одинокие льдины. Воет морская чернота, шипит белая пена. Лунный свет падает на темные волосы отца. Кажется, что все погрузилось во тьму, и только фигура отца сияет, только в нем еще есть жизнь.

Он кричит. Волны сменяют друг друга, становятся все выше и выше.

Анэ не двигается. Часто моргает, чтобы видеть еще четче, убрать размытое дрожащее озеро перед глазами. Ждет. Отец встает из сугроба, разбрасывая руками снежные комья, – и в следующий миг застывает на месте. Волны с шумом разбиваются о каменный берег. Анэ продолжает смотреть на отца, ожидая хоть какого-то знака, взмаха руки, слова. Хоть чего-то, чтобы она понимала, что делать, – но фигура его неподвижна.

И когда поднимается большая, затмевающая небо волна, когда весь мир гаснет в морской пене, Анэ понимает, что в первый раз в жизни они не справились. Она силится представить отца, но представляет себе его бубен, большой, из волчьей кожи. Она пытается кричать, но вместо этого хрипит от боли.

Боль настигает ее очень быстро – в одно мгновение она представляет себе отцовский бубен, а затем весь мир накрывает темнота. Анэ больше не ощущает свое тело – видя, чувствуя перед собой мертвую злую силу, она сливается с мерцающей тьмой.