Текст книги "Вечный сон"

Автор книги: Анастасия Вайолет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Один из детей медленно поворачивает к ней голову. Анэ вздрагивает и тут же отскакивает от окна, но не может оторвать взгляд от ребенка – маленькая лысая голова повернута в ее сторону, белые глаза молча уставились на нее.

Где-то в коридоре раздаются шаги, громко хлопают двери. Еще несколько ударов сердца – и из дома выскакивает Апитсуак. Ребенок поворачивается к нему – и сразу после этого из-за гор вылетает сова.

Анэ закрывает лицо руками. Ей хочется спрятаться под кровать, но она не может себе этого позволить – не может допустить такую трусость даже там, где ее помощь не нужна. А она точно не нужна.

В голове медленно всплывают воспоминания об ангиаках. Тех самых детях, оставленных умирать. Тех, за кого никто не заступился, – разве может она помешать им отомстить? Анэ вдавливает руки в свое лицо, затем дергает себя за волосы настолько больно, насколько возможно.

За дверью снова шаги. Хлопки. Апитсуак мечется по дому, видимо, собирает предметы для изгнания духов. Анэ втайне хочется, чтобы дети отомстили каждому взрослому, который их покинул, хотя должен был защитить, – но она не двигается, продолжает медленно тянуть на себя целые пряди. Борется с искренним желанием помочь.

…Все заканчивается очень быстро – отступает холод, сочившийся сквозь стены. Отступает дыхание смерти. Анэ уверена, что его почувствовали все в Инунеке, и лениво думает о том, какой страх люди должны сейчас испытывать. Чувствуя, как растекается по телу облегчение и тепло, Анэ отпускает волосы и быстро встает. За окном уже хорошо видны дома, белые улицы и даже синяя полоска моря. Где-то далеко с грохотом откалываются ледяные глыбы.

Лицо Апитсуака истекает кровью. Красное лицо в белом воздухе. Сердце Анэ пропускает один громкий удар – на момент второго она уже выбегает в коридор и оказывается на улице.

Стук. Стук.

Кожу обжигает холодом. Ветер смахивает капюшон, и голова Анэ тут же кажется ей плотной ледяной шапкой. Разрезая руками колючий воздух, она подходит к Апитсуаку, который держится за лицо, – нащупывает его плечи, хватает крепко, пытаясь найти слова.

– Все… хорошо? – Она старается говорить громко, но выходит лишь хрипение.

Апитсуак молча кивает и стирает кровь с лица. На щеках алеют глубокие раны – Анэ тут же узнает в них следы совиных когтей. Он дышит тяжело, но главное, что дышит, – и тело его стоит ровно, и ангиаков больше нигде не видно, только собачьи кости лежат на снегу.

Она поворачивается к паре, которая все еще стоит сзади них. Они застыли, их круглые глаза полны ужаса.

Правильно. Пусть они боятся.

– Вы убили детей, – бросает в них слова Анэ, стараясь говорить самым суровым голосом, но получается неуверенно и тихо.

Люди – мужчина и женщина, закутанные в коричневые меха, – оглядываются друг на друга и расставляют руки так неловко, что Анэ хочется засмеяться.

– Но… мы.

Анэ делает шаг вперед, люди – шаг назад.

– Вы убивали детей. Поэтому они пришли к вам. Отомстить, – твердо говорит она, наконец довольная своим голосом. Каждое слово заставляет их вздрагивать.

Пусть.

– Но… это наша… наша дочь… – со слезами и дрожью в голосе говорит женщина.

Анэ на нее даже не смотрит – в груди закипает смесь обиды и гнева, и кричит, и булькает, и рвется наружу.

Перед глазами только девочка с тремя косичками, протягивающая ей мактак. И ее безжизненно повисшая синяя рука. И довольная ухмылка отца, неизменная в конце каждого ритуала, когда все вокруг его благодарят и приносят угощения – еще не зная, что их ждет.

– Вы убили свою дочь, – холодно говорит Анэ.

Еще немного – и гнев перельется через нее, вырвется и окутает весь мир бесконечным холодом.

– Нет… нет… почему?! – Женщина переходит на визг и закрывает лицо руками. Все ее тело трясется, она оседает на снег и наполовину скрывается в сугробе.

Анэ старается дышать медленно. Сердце отбивает оглушительно громкий ритм. Стук-стук. Женщина плачет, мужчина садится рядом и лихорадочно пытается ее успокоить.

На плечо ложится тяжелая ладонь. Апитсуак разворачивает Анэ к себе одним движением.

– Они никого не убивали. Это обычные люди. Их дочь умерла, и они не успели ей помочь… Они спали и не заметили. Это раньше ангиаки были детьми, которых правда оставили умирать. Сейчас уже непонятно, что происходит. Эти дети возвращаются просто так. И то… это давно уже не дети. Они стали злыми духами.

Женщина за ее спиной плачет все громче. Анэ медленно сосредотачивает взгляд на Апитсуаке – тот уже почти оттер лицо от крови, но она все еще тонкими струйками течет по его щекам. Все плечи в крови. Под ним на снегу – неровное красное озеро.

Анэ делает глубокий вдох.

– Не убивали? – бессмысленно переспрашивает она, пытаясь зацепиться за эту фразу.

Апитсуак кивает. Опускается, набирает в руки побольше снега и протирает им лицо. Кривится, но продолжает, пока оно не очищается, – и в следующее же мгновение кровь снова сочится из ран.

– Тебе надо. – Анэ протягивает руку к его лицу.

– Да, надо к врачу. А тебе надо перестать кидаться на людей.

Анэ отдергивает руку и глубоко вздыхает. Тело пульсирует, сердце бьется, кровь приливает к вискам.

Апитсуак бросает на землю остатки снега и уходит вниз. Анэ смутно представляет, как совы били его по лицу, раздирали и без того раненую щеку, бросая ошметки его кожи в снег. Как он продолжал ритуал, несмотря на острую боль и летающих над ним мстительных птиц. Как кричала женщина, как смотрели на них неподвижные синие ангиаки.

Анэ хочется лечь лицом в снег и лежать, пока белизна не остудит, не вычистит все ее мысли. Но вместо этого она поворачивается к людям, все еще сидящим на земле, и в два шага преодолевает расстояние между ними.

– Из… извините… – бормочет она, чувствуя, как жжется зуб в ее кармане.

Анэ смотрит на несчастную взрослую женщину, но видит в ней беспомощного ребенка. Такую же жертву случайности. Анэ не знает, любила ли она свою дочь, сколько ей было лет и как она пережила ее потерю, – но это и не нужно знать. За женщину говорят оглушительно громкие рыдания и трясущиеся руки.

Она встает – неуверенно, но быстро. Руки ее еще подрагивают, женщина всхлипывает, но держится ровно, словно ей приказали. Круглыми глазами она смотрит на Анэ – и мужчина, видимо, ее муж, следует за ней и встает так же ровно. Оба они неподвижны и смотрят то ли на нее, то ли куда-то позади – но только не в глаза.

Анэ натянуто улыбается.

– Вы… извините. Я не знала, – говорит она, стараясь сделать свой голос как можно более мягким.

Люди бормочут что-то ей в ответ, и тогда Анэ понимает: они ее боятся. Только поэтому они так резко встали, и только поэтому продолжают смотреть на нее и стоять без движения, несмотря на все пережитое.

И поэтому они не злятся.

Анэ невольно представляет себе отца – могучего, сильного, размером втрое больше ее самой. Даже тень его внушала неосознанный страх, который разрастался внутри и скреб по коже, не отпуская ни на мгновение.

И понимая, что именно это видят стоящие впереди нее люди – эту страшную силу, которую впору бояться и избегать, но без которой нельзя жить, – Анэ тут же сгибается в приступе тошноты. Мерзкая волна накатывает на нее, сжимает горло, скручивает так сильно, что она едва не задыхается. Ей хочется исчезнуть прямо сейчас – лишь бы не испытывать на себе эти испуганные взгляды, лишь бы не бороться с липкой, сильной тошнотой, которая вот-вот вывернет наизнанку ее тело.

Анэ вырывает на снег, и с каждым стуком сердца из нее, кажется, выходит что-то человеческое. Она отдаленно, словно сквозь толстую пелену, слышит, как люди быстро убегают по улице. И остается одна. Анэ сплевывает вязкую слюну, вытирает рот и накрывает себя большим меховым капюшоном, видя только бесконечный снег.

В голове воет рой беспорядочных мыслей. Темные образы и холодное детское одиночество. Такое тоскливое и пустое, что к горлу моментально накатывает еще один приступ тошноты, и сжимает, и душит.

Зуб в кармане обжигает с удвоенной силой, и Анэ опускает туда руку, нащупывает амулет и хватает его так сильно, как только может. Пусть он ее защитит. Пусть не даст превратиться в собственного отца. Пусть подскажет ей, как вернуться и вновь стать Анорерсуак.

Вечный бог

В ту ночь все проснулись от грома сотрясающейся земли. Пол и стены дрожали, а вместе с ними дрожали и руки – Анэ проснулась от этой дрожи, чувствуя, что тело ее не на месте, а весь поселок словно несет на руках древнее подземное существо. Она подпрыгивала на кровати, и каждая поверхность гудела. Со стола и полок падали предметы.

Анэ быстро спускается с кровати. Та кажется странно большой, дрожит, трясется еще сильнее. Анэ старается дышать глубоко и медленно, но чем больше грохочет земля, тем труднее ей это дается. И она задыхается, в висках громко стучит кровь, перед глазами плывет и кровать, и комната, и дверь, но что-то заставляет ее двигаться, что-то сильнее, чем она сама.

Холодная ручка и скрип петель, пустой коридор, входная дверь. Анэ чувствует и видит образы, которые меняются каждый миг. И вот она уже глотает ледяной воздух, и щеки ее хлещет ветер, а в глубине поселка, в пустотах между маленькими домами, двигаются большие темные фигуры.

Луна освещает их объемные ноги, что утопают в сверкающих сугробах. На ногах – огромные лица, настолько, что Анэ приходится протереть глаза, прежде чем ей удается осознать происходящее. Существа с длинными вытянутыми лицами на огромных ногах. Их тяжелые ступни с грохотом опускаются на заснеженную землю, и с каждым их шагом сотрясается Инунек.

Анэ смутно вспоминает, что уже видела таких существ. Когда-то очень давно, не просто в другой жизни – в детстве, когда еще не научилась бояться и выглядывала из хижины в поисках опасностей. То были катутаюки – обычно маленькие существа, что забираются в дома и крушат все на своем пути. Отцу они доставляли особенно много неприятностей: их тяжело было поймать, они легко могли спрятаться в вещах или зарыться в большой сугроб.

Но то, что Анэ видит сейчас, объяснить невозможно. Существа похожи на катутаюков, но их размеры изменились так сильно, что ей приходится крепко зажмуриться и протереть глаза, прежде чем она вновь смотрит вперед. Перед ней медленно, с неловким покачиванием проходит ряд этих существ. Каждый их шаг сопровождается таким грохотом, что Анэ от ужаса застывает на месте. Лица, слабо освещаемые лунным светом, кажутся безжизненными – мутные глаза, плотно сжатые губы. Лица, не выражающие ничего – ни добра, ни зла.

Двери разноцветных домов открываются, и из них выглядывают черные силуэты – чтобы тут же исчезнуть с громкими хлопками. За грохотом длинных ног Анэ почти ничего не слышит, и поэтому, когда на ее плечо неожиданно ложится рука, она вскрикивает и поднимает руки в желании защититься.

Но это лишь Апитсуак.

– Анэ? Что случилось?

Она убирает с плеча его руку, подносит палец к губам и вновь оборачивается к катутаюкам – они все пробираются сквозь сугробы, качаясь из стороны в сторону, едва не падая огромными лицами в снег.

– Я попробую их прогнать, – шепчет Анэ и бежит в свою комнату.

Все еще находясь в полной темноте, она нащупывает знакомые предметы – покрывало, изголовье кровати, шкафы, стол, ритуальный жезл с лежащим поверх него поясом.

Уже через пару десятков вздохов Анэ снова оказывается в дверях – неотрывно смотрит на катутаюков, которые за это время смогли продвинуться в глубь поселка. Где-то в одном из домов громко плачет ребенок. На берегу тихо плещется вода. Анэ внимательно рассматривает каждый образ, каждую развилку, которая только видится в лунном свете, – и все пытается найти удобное место, где можно расположиться с жезлом и обмотанным вокруг руки поясом.

По телу пробегает дрожь – и дышать становится легче, и воздух уже не кажется таким холодным, и ветер приятно развевает тяжелые волосы Анэ. Какая бы сила ни теплилась в ее теле, сейчас это пойдет на пользу.

В голову приходят образы, которые она сама никогда не смогла бы представить: незримый природный дух и его сильный, громкий голос; духи-уродцы, спрятавшиеся в скалах и незаметно помогающие охотникам; морская пена, изрыгающая на берег живую, кипящую древнюю силу.

И Анэ знает, чувствует, что нужно сделать, но окончательно пробуждается лишь тогда, когда начинают кричать люди. Сразу несколько женщин – и кричат они громко, хрипло, изо всех сил. Она подавляет в себе слабое желание спрятаться и переждать бурю. Застыв на месте, думает о том, что, спрятавшись и отказавшись помогать людям, она лишь сделает еще один шаг навстречу отцу. Тому самому, которого люди и уважали, и боялись. И на кого смотрели с таким всеобъемлющим, благоговейным страхом.

Поэтому Анэ, глубоко вздохнув, крепко сжимает в руке жезл и бежит к выбранному месту – углублению за одним из домов, где сугробы не такие высокие, а зеленые стены защитят ее от взгляда катутаюков. Анэ бежит к нему против ветра, мысленно считая шаги.

Один.

Два.

Десять.

За спиной взрывается все больше голосов, но она не разрешает себе останавливаться – и лишь жестокие порывы ветра заставляют ее на несколько мгновений закрыть глаза. Открыв их, она понимает, что почти на месте. Анэ быстро прячется за дом и тут же принимает позу, которую подсказывает ей внутренняя сила, – одним коленом и одной стопой в снегу, жезл с поясом погрузить глубоко в промерзлую землю, закрыть глаза и опустить голову.

Пока люди кричат и бегут, пока земля трясется и едва не выплевывает жезл, пока все вокруг сходит с ума и дрожит, вопит, стенает – Анэ вкладывает свой разум, всю свою душу в этот жезл и пояс, и свою руку, что их сжимает.

Тело сковывает тяжелое понимание, что она так ничему и не научилась. У нее есть одно-единственное преимущество – ритуальный жезл и пояс. И надежда, что какие-то силы отзовутся на призыв. Она не понимает, как ей использовать бубен, каких духов призвать себе на защиту, – и на этой мысли весь мир затихает, а мыслями Анэ уносится далеко во тьму пещеры. Она начинает петь, сначала тихо, а потом все громче и громче незнакомую песню, вскоре возносящуюся над шумом на улице.

«Я помогу!» — кричит дух в голове Анэ, и земля тут же вздрагивает так сильно, что рука ослабевает, а сама она падает в сугроб, придавленная тяжестью.

Мгновение – и все ее лицо погружается в холодный снег. Еще мгновение – и Анэ садится обратно, вытирает лицо.

Дух должен помочь. Должен спасти людей, пока катутаюки не разрушили все дома своими слишком большими, неповоротливыми телами. Анэ крутит в голове эту мысль, не давая себе переживать, не давая бояться.

Ей трудно даже двигаться, но она заставляет себя держаться – ведь на ближайшем холме она видит фигуру отца, неподвижно следящую за ней. Его дочь становится ангакоком. Анэ хочется засмеяться, но следующий толчок земли заставляет ее замереть на месте, уставившись на отца.

И все замирает следом.

Крики замолкают. Дух больше не висит тяжестью в воздухе, и Анэ с облегчением замечает, как возвращаются к ней силы.

Все вокруг тихо и мертво. Отец тут же исчезает, и теперь Анэ смотрит лишь на безликие серые холмы, едва-едва освещаемые лунным светом.

Ей нужно повернуться, отойти от зеленого дома и узнать, что происходит. Всего три маленьких действия. Но Анэ лишь неотрывно смотрит на холмы, чувствуя нарастающую боль.

Болит голова, болят глаза, и страх словно сжимает все внутренности.

Так ли нужно оборачиваться? Готова ли она увидеть пустую мертвую землю? Готова ли ощутить запах крови и провожать взглядом безжизненные тела тех, кто еще недавно кричал и двигался?

Далеко среди холмов Анэ видит темную долговязую фигуру – уже заранее зная, что это лишь выдумки наравне с образом отца, но все равно внимательно вглядывается в каждое движение длинной худой тени. Только слабые воспоминания об Апитсуаке заставляют ее обернуться. Она делает глубокий вдох и поворачивается к людям.

Отойдя от стены дома, Анэ видит огромную, высокую гору пепла, на которую падает лунный свет. Люди столпились вокруг нее, молчащие, недвижимые.

Анэ медленно ступает вперед, через холодный воздух, густой и вязкий, словно жирный суп, и пытается помочь себе руками, опереться хоть на что-то, но руки ее беспомощно падают вниз. Она достигает людей. Смотрит, как и они, на эту гору пепла, безжизненно лежащую на мерзлой почве. Черный пепел на белой земле.

Позади людей лежат груды обломков. Дома, разрушенные катутаюками.

Анэ поднимает взгляд – и видит, как удаляются в горы оставшиеся существа. Земля больше не дрожит, и их длинные качающиеся фигуры становятся все меньше с каждым мгновением.

Она скорее чувствует, чем слышит нарастающий гул из какого-то далекого дома. Голоса людей достигают Анэ так медленно и слабо – словно издалека. Гул нарастает, и вот Анэ уже впивается взглядом вдаль, пытаясь распознать источник.

Он доносится из дома Анингаака.

На границе зрения резко темнеет, а воздух становится еще более холодным и чужим – словно боги изменили мир по щелчку пальца.

Анэ видит только дом. Маленький багровый дом, затерянный в сугробах, и с его высокой угловой крыши медленно падает снег. Анэ начинает идти.

Стук-стук, стук-стук – мерно стучит в ее голове, и с каждым шагом Анэ то ли приближается, то ли еще сильнее отдаляется от дома.

Она узнает этот гул. Она слышала его в комнате ангакока, а потом – много раз во сне. Этот гул скоро превратится в голос, а потом и в крик, истошный мерзкий крик, который слизью осядет в ушах и затвердеет там, сольется с кожей, останется навсегда.

Анэ очень быстро оказывается у двери и, немного помедлив, резко ее открывает и входит внутрь.

В темном коридоре на полу лежит череп. Большой гладкий череп, чьи очертания она скорее угадывает, чем правда видит. Остальное она додумывает сама – блестящая гладь костей, огромные черные глазницы и легкие покачивания с нарастающим криком в ушах.

Дальняя дверь открывается, и оттуда выглядывает испуганное лицо Атанганы – даже не лицо, круг, искаженный гримасой ужаса. Анэ машет ей руками, и женщина тут же скрывается за дверью.

Следом скрипит входная дверь, которую Анэ забыла закрыть, – впереди вырастает длинная тень, за спиной раздается громкое тяжелое дыхание. Она с облегчением выдыхает, зная, кто зашел в дом. Сжатые от напряжения кулаки расслабляются.

– Это череп, – шепчет Анэ, не зная, понимает ли Апитсуак, что происходит.

– Вижу, – шепчет он в ответ. – Видимо, появился вместе с кататуюками. Нужно его прогнать.

– Подожди, – вырывается у Анэ быстрее, чем она успевает подумать об ответе.

Она не хочет отпускать череп. Каким бы он ни был, это ее единственная связь с отцом. Страшная, непроглядно темная, но единственная.

Холодея, Анэ подходит ближе, не отрывая взгляда от пустых глазниц. Один, два шага по коридору. Половицы скрипят, и скрип этот кажется ей самым громким звуком на свете.

Череп молча наблюдает за ней, не двигаясь, не говоря ни слова. Анэ делает последние шаги и опускается, садится на пол аккуратно и тихо – чтобы быть на одном уровне с духом отца.

«Он не причинит тебе вред, – мысленно говорит она себе. – Жертвой может быть кто угодно, но не ты».

Анэ больше не слышит Апитсуака, но чувствует его рядом – и этого достаточно. С ним уже не так страшно. Привыкнув к темноте, она заглядывает черепу в глазницы и начинает напевать незнакомую песню, которую шепчет ей сила. Песня тянется медленно и вязко, блуждает по воздуху. Анэ жарко, ей хочется сбросить меховую одежду, но она не делает ничего – лишь смотрит в глазницы и поет, медленно и тихо.

В какой-то момент, забывшись в песне, она протягивает к черепу руку – и тогда в голове взрывается до боли знакомый голос. «Ритуал!» – кричит он хрипло, но громко. Анэ вздрагивает, но продолжает петь. «Ритуал!» Анэ убирает руки и поет, уже не понимая, какие слова вырываются из ее рта. «Заверши. Убей. Убей!»

Она срывается на крик – и кричит песню, напрягая связки и легкие, и горячие слезы катятся по замерзшим щекам, и тело безостановочно дрожит от напряжения и боли. «Седна. Убей. Заверши. Ритуал».

И тогда боль возрастает в разы.

Петь Анэ уже не может – боль охватывает каждую частицу тела, сковывает, сжигает, снимает заживо кожу. Анэ не замечает, как глухо падает на пол, как перед глазами расплывается темный деревянный потолок, как череп качается и прыгает по полу. Она беззвучно кричит – воздух в легких давно уже закончился, и все, что она может, – это хрипеть и трястись, пытаясь дать Апитсуаку знак.

Помоги. Прогони духа.

В ушах раздается непонятный шум – то ли крик, то ли звон бубна, то ли топот чьих-то тяжелых ног… но все быстро заканчивается, и Анэ медленно понимает, что боль отступила. Она пытается сесть, и ей это удается не сразу – еще ничего не видя вокруг, Анэ постепенно садится и изо всех сил старается вновь дышать. Трогает свои руки и ноги, проверяя, сохранилась ли чувствительность, – тело откликается на ее прикосновения, хотя все еще трясется.

Вытирая слезы с лица, Анэ смотрит наверх – на высокую, темную фигуру Апитсуака, который возвышается над ней и над безмолвным черепом.

Остатками черепа.

На полу в беспорядке лежат обугленные кости.

– Он взорвался! Ты представляешь?! – кричит Апитсуак, и Анэ судорожно сглатывает, пытаясь осмыслить, что речь идет о ее отце.

Парень опускается рядом с ней на колени и пробует поставить на ноги. У Анэ не получается – она, покачиваясь, начинает падать обратно, и тогда Апитсуаку приходится обнять ее и с силой поднять.

– Что… что произошло?

– Я помню, что это твой отец. Но… он вредил тебе. Делал больно. Я думал, ты умираешь. Испугался… – тихо говорит Апитсуак прямо над ее ухом. – Поэтому попытался прогнать. Я… я не думал, что он взорвется.

Мысль о том, что Апитсуак только что сжег останки ее отца, Анэ прячет в самой глубине своего разума. Неотрывно глядя на черные кости, она выпрямляется и отодвигает руку Апитсуака.

Немного помедлив, Анэ все-таки наклоняется и собирает последние догоревшие кости. Берет их в руки. Она не может оставить их просто так – понимание, что в ее дрожащих ладонях лежит отец, наполняет ее черным ужасом. Этот ужас расплывается по коже, оседает в крови, становится частью ее дыхания.

На трясущихся ногах, покачиваясь и едва не падая, Анэ выбегает из коридора, плечом открывает дверь и резко проваливается в бездну свежего воздуха.

Позади тут же оказывается Апитсуак.

– У меня не было выхода, – тихо говорит он, но Анэ отмахивается от этих слов.

Она спускается с лестницы, в несколько шагов доходит до заднего дворика, садится и аккуратно кладет кости на снег. Серо-черная масса в блестящем сугробе. Анэ начинает руками раскапывать землю.

– Ты уверена…

– Замолчи, – хрипло говорит она.

Анэ смотрит на образовавшуюся черную ямку. Маленькую, но достаточно глубокую для костей. Это конец – история отца обрывается именно здесь, в ночном снежном Инунеке. Она чувствует себя больше незримым духом, чем человеком из плоти и крови, несущем в себе бьющееся сердце. Тело ощущается едва-едва – только пульсирует в груди и отдает неприятными мурашками от ночного холода. Ветер треплет волосы, морозный воздух обжигает щеки.

Она утратила способность удивляться, почти утратила страх. Все, что у нее осталось, – это смутные воспоминания, связывающие с отцом и домом, но и те уже начинают забываться. Еще немного – и Анэ больше не сможет бороться. Ляжет на землю, припорошенную снегом, и будет ждать, когда ее тоже заберут волны.

Она кладет кости в яму и быстро закапывает.

Апитсуак молчит. Молчит и Анэ. Она сидит на коленях в сугробе и смотрит на засыпанную ямку. Снег слабо искрится в лунном свете. В голове воет рой беспорядочных мыслей, но ни за одну зацепиться не получается – и Анэ беспомощно сидит и вглядывается в сугроб, пытаясь осмыслить, охватить все происходящее. Но сил на это давно уже нет.

Спустя какое-то время они возвращаются и, немного помедлив, садятся на заснеженную лестницу. Анэ помнит, что где-то по улице ходят напуганные и ничего не понимающие люди, смотрят на пепел кататуюков и свои же разгромленные дома – но все эти проблемы кажутся такими далекими, что она не может достать до них ни рукой, ни разумом.

Анэ вспоминает.

Седна. Большая старая женщина в море. Женщина с отрубленными руками, преданная своим отцом.

Призрачные образы из услышанных легенд и поучений отца собираются воедино. Молодая девушка, которая ни за кого не хотела выходить замуж – пока к ней не прилетел Ворон и не предложил пойти следом. В сытые и теплые края, где всегда спокойно и всегда есть много рыбы. Она подчинилась, но Ворон привел ее в холодные и голодные земли, где девушка была обречена на тяжелую жизнь. Отец вернулся за ней и забрал оттуда, но, когда они возвращались в лодке, Ворон напал на них обоих. Отец, испугавшись за свою жизнь, выбросил дочь в море – а когда она в отчаянии стала цепляться за лодку, отрубил ей пальцы, а затем и кисти…

Пока она не погрузилась под воду и не умерла.

Превратившись в богиню.

Ее пальцы превратились в морских животных и рыб. И когда-то обычная девушка стала хозяйкой Адливуна и хранительницей морского мира.

Седной, которую отец сказал убить.

Анэ вспоминает: холм, множество людей, маленькая ручка Малу в ее руке. В другой руке – каменная фигурка. Тяжелая и холодная. Апитсуак тянет ее за собой – и фигурка падает, с треском разбиваясь о камни.

Фигурка. Фигурка женщины. Седны.

– Что такое, Анэ? – раздается тихий, успокаивающий голос Апитсуака.

– Седна. Отец сказал мне убить Седну.

Иджирак дал ей фигурку богини – чтобы предупредить, чтобы рассказать. Та самая черная тень с красным свечением, с красными глазами. Анэ связывает все события минувших дней – в одну тусклую, темную, но в то же время ясную картинку.

Кто-то зовет Апитсуака – громкий мужской голос. Парень встает и машет руками, что-то кричит в ответ – Анэ не слышит и не слушает, все смотрит на его черную тень, быстрые движения на искрящемся белом снегу.

– Это нас зовут.

Анэ тут же качает головой.

– Надо помочь людям. Успокоить кое-кого, убрать пепел. Защиту бы расставить еще одну, чтобы мы хотя бы почувствовали, если они снова сюда заявятся.

– Мне нужно убить Седну, – шепчет Анэ, внутреннее холодея от одних этих слов.

Апитсуак резко садится.

– Какую Седну? Богиню? – Голос его дрожит.

– Да.

– Зачем?

– Отец, – просто говорит Анэ, пожимая плечами. – Отец говорит – я делаю.

– Это тебе чере… дух сказал?

Анэ глубоко вздыхает, понимая, что Апитсуак уже хочет ее отговорить.

– Да. Он сказал мне убить Седну и завершить ритуал. Видимо… видимо, он тогда хотел ее призвать. Тем ритуалом. Но что-то пошло не так. – Она поднимает взгляд на Апитсуака и тихо говорит: – Если ритуал был связан с Седной и после него я оказалась в пещере. Теперь все сходится. Я все думала, что не так с моим телом… и со мной. Но сейчас я понимаю все очень ясно. Я умерла тогда, понимаешь? Тогда, во время ритуала, и я оказалась в Адливуне. Отец хотел призвать богиню, но в то же время ее боялся… поэтому ритуал длился столько часов, поэтому ему нужен был буковник. Но что-то пошло не так, и Седна убила меня, а я вернулась ангакоком, в новом теле. Поэтому оно такое сильное, поэтому я выздоравливаю от всего и могу выдерживать бурю. Теперь мне нужно убить богиню, и тогда я вернусь домой.

– Почему ты думаешь, что вернешься? – говорит Апитсуак после некоторого молчания.

– Потому что отец сказал, что так я завершу ритуал.

И снова тишина.

За их спинами кто-то кричит, но Апитсуак даже не двигается.

– Ты понимаешь, что твой отец не был хорошим человеком?

У Анэ дергается рука, но она силой заставляет себя сидеть на месте.

– Хороший человек не делал бы с тобой то, что делал со мной Анингаак. И не дал бы своей дочери умереть.

Анэ молчит. Отшатывается, когда Апитсуак трогает ее за локоть, но вновь заставляет себя держаться.

– Он мой отец. Я помогаю ему всю жизнь. Так заведено. Не существует слова «нет», – все же бормочет она в ответ.

– Ты же понимаешь, что он предусмотрел перемещение во времени? Он знал, что вызывает богиню, и хотел переместиться…

– Я понимаю, – шепчет Анэ. – Но зачем ему было вызывать Седну?

– А чего он хотел больше всего на свете?

Анэ пытается вспомнить любой свой день с отцом – но на ум приходит лишь холодное одиночество в хижине. И темный снежный круг, едва освещаемый лампой. Она почти слышит треск китового жира и медленные, тяжелые шаги отца.

– Он хотел быть сильным.

– Вот это ему и было нужно, – тут же отвечает Апитсуак.

Его голос такой громкий, что кажется, будто отец их услышит из тьмы своих обугленных костей.

– Сила ему понадобилась. Каким-то образом он хотел взять ее от Седны. Может, с ней договорился или просто призвал. Я не знаю, Анэ, но ничего хорошего он не задумал.

– Анорерсуак, – шепчет Анэ, а затем повторяет громче: – Меня. Зовут. Анорерсуак.

– Конечно, – грустно говорит Апитсуак. – Анорерсуак. Ты понимаешь, что он не задумал ничего хорошего?

Анэ вздыхает. Набирает в руки побольше снега и протирает им лицо. Кожу стягивает холодом, от которого начинают стучать зубы. И хочется закопать себя в этом снегу, но нельзя – образ инуксука, изображавшего Седну, сияет и искрится в голове, напоминая о себе каждый миг.

Иджирак тоже зачем-то хотел, чтобы она знала правду.

– Не знаю я, – отвечает Анэ, а сама думает: «Неужели ты до сих пор уверена, что отец не мог причинить тебе вреда? Никогда и ни за что?»

И не может ответить на этот вопрос, как бы ни старалась.

– Иди помогай людям, – наконец говорит она, – а я подумаю, как убить Седну.

Апитсуак пытается остановить ее, сказать что-то еще – и Анэ отталкивает его несильно, но достаточно, чтобы он остановился. Она все не может выкинуть из головы образ старой женщины, сидящей в море и вышедшей из него, видимо, только один раз. Чтобы убить Анэ и ее отца.

Но в чем-то морская женщина просчиталась. Ведь отец все предусмотрел и смог перенести дочь далеко в будущее.

Чтобы через двести лет она расправилась с богиней и завершила этот проклятый ритуал.

…И Анэ сидит так очень долго – может, полчаса, может, час. Слабо прислушивается к копошениям и разговорам на улице. Видимо, люди столпились вокруг пепла и теперь весь вечер будут это обсуждать. Лишь потом она вспоминает, что катутаюки разрушили дома – в голове тут же проносятся синие кулачки Арнак и ее безжизненно повисшие с головы косички. Ее могила, на которую Анэ приходила потом каждый день, пока это не заметил отец и не ударил по лицу за слабость. Впервые она чувствует себя так тяжело и так безразлично в одно и то же время.

Анэ поднимает взгляд на холмы. Спокойные, безучастные… вечные. По ним ходило множество ее предков и будут ходить тысячи и тысячи потомков – а им-то что? Стоят себе… стоят и смотрят, как духи убивают людей и мстят за их жестокость. Их-то это не коснется никогда.