Текст книги "Развод в прямом эфире (СИ)"
Автор книги: Анастасия Ридд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 27
Утро следующего дня приносит ясность и облегчение, избавляя меня от вчерашней пустоты в душе, когда я узнала всю правду. Я чувствую прилив сил и решимость, которая поможет мне наконец расставить все точки над «i».
Я попросила пару остаться у нас на ночь и провести несколько часов этим утром с детьми, чтобы поговорить с Натальей. Сегодня я к этому готова.
– Мам, ты сегодня какая-то другая, – произносит сын, когда я собираюсь выходить из дома.
– Какая? – хитро улыбаюсь Арсению.
– Не знаю, – он пожимает плечами. – Счастливая как будто.
– Да, милый, – я целую его в щеку и заключаю в свои объятия. – Я действительно счастлива. И для этого у меня есть все – ты, Анечка, ваш дед и любимая работа.
– И Глеб, – добавляет сын, слегка прищурившись.
Я встречаюсь с изучающим взглядом папы, который держит на руках Аню, и медленно отстраняют от Арса. Мой мальчик словно сканер – видит то, чего не замечаю я. Или же пока не хочу замечать.
Наши отношения с Бариновым в самом деле перешли на другой уровень, а мои чувства к нему… Я стараюсь как можно меньше думать о притяжении, так часто возникающем в последнее время. И речь здесь не только о физическом. Мне просто хорошо рядом с Глебом, спокойно и уютно. Мы понимаем друг друга с полуслова, и это, пожалуй, одно из главных составляющих нашего союза.
– И Глеб, – киваю я, а затем снова целую сына, дочку и папу в щеку. – Ладно, я поеду.
Я сажусь в машину и достаю из сумочки мобильный. Нахожу контакт «мама» и сразу же переименовываю его. Какое-то время смотрю в экран, собираясь с мыслями, а затем нажимаю на вызов.
Она отвечает не сразу.
– Слушаю, – раздается настороженный голос моей тети.
– Привет, – произношу спокойным тоном. – Мне нужно с тобой встретиться. Лично.
В трубке воцаряется продолжительная пауза. Видимо, Наталья ищет подвох, и ее привычная подозрительность вступает в дело.
– Алена, – выдыхает она. – Мне сейчас не очень удобно. У меня свои планы. Если это опять про Олесю…
– Нет, – мягко прерываю ее. – Это касается нас с тобой. И твоей сестры Светы. Я буду через полчаса.
Я не спрашиваю, могу ли приехать, а ставлю перед фактом и сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа. Мне не нужны её отговорки. Границы, которые она строила между нами всю мою жизнь, сегодня рухнут. Именно этого в данную секунду я желаю больше всего на свете.
Дорога к дому детства не вызывает приступов ностальгии. Я вижу знакомые улицы, но они будто принадлежат другому человеку, из другой жизни. Я паркуюсь на своем месте и, чуть помедлив, выхожу из машины.
Наталья в дорогом домашнем костюме с идеальным макияжем и укладкой открывает мне дверь. Но за этой безупречностью читается напряжение в уголках губ и настороженность в прямом взгляде. Я смотрю на «мать», не испытывая к ней никаких эмоций – ни теплоты, ни радости, ни огорчения, ни любви. Ничего.
– Ну, заходи, – говорит она, отступая и жестом приглашая в прихожую. – Только давай без долгих разговоров. Я жду звонка из салона.
Я прохожу мимо неё, улавливая цветочный запах ее духов, который теперь кажется мне незнакомым. Я прохожу в гостиную, и она напоминает мне безупречный музей. Всё находится на своих местах: вазы, фотографии в рамках, дорогие безделушки, привезенные из отпусков с папой. Я сажусь в кресло, а Наталья устраивается напротив, плавно откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу.
– Ну? – с вызовом бросает она. – Я слушаю.
Я не начинаю с предисловий, а молча открываю сумку и достаю свое настоящее свидетельство о рождении. Тетя смотрит на него, и я вижу, как непонимание на ее лице сменяется паникой, которую она мгновенно подавляет ледяным контролем.
– Откуда у тебя это? – обманчиво спокойным голосом спрашивает Наталья.
– Папа дал мне вчера. И рассказал всю правду, – холодно произношу я.
– Правду? – она язвительно выгибает бровь, включая привычный режим отторжения. – И какую же сказку тебе нашептал мой муж? Что я злая мачеха? Что я украла у тебя детство?
– Он рассказал мне о Свете, о моей матери, – просто говорю я. – О том, как она умерла. И о том, как вы вдвоём решили подделать документы, чтобы у девочки была «полноценная» семья, и чтобы все думали, что ты – моя мать.
Молчание. Она не отрицает. Ее тело напрягается, а взгляд становится стеклянным и устремляется куда-то в стену, словно тетя возвращается на тридцать лет назад.
– Полноценная семья… – эхом отзывается она, и вдруг её лицо искажается горечью. – Да, мы хотели как лучше. Для тебя. Чтобы ты росла с папой и мамой. А получилось…
Она резко обрывает себя, переводя на меня взгляд, в котором теперь бушует буря.
– А получилось так, что я тридцать лет была служанкой при чужом ребёнке! Нянькой! Сиделкой! – с ненавистью в голосе выдает Наталья.
Она вскакивает с кресла и начинает мерить комнату нервными шагами. От ее сдержанности не остается и следа.
– Ты думаешь, это легко? Похоронить сестру? Видеть, как её муж, которого она так любила, сходит с ума и не может взглянуть на собственного ребёнка? Взять на руки этот живой комочек её плоти, который орет днём и ночью, и знать, что ты никогда не займёшь её место? Ни в его сердце, ни в твоём! – выпаливает на одном дыхании.
Она останавливается передо мной, а в ее глазах отражается боль.
– Я отдала тебе всё! Свою молодость, свои планы! Я вытащила его из пропасти! – продолжает Наталья. – А он? Он так и остался жить с её тенью! Каждая твоя улыбка, каждая твоя черта – это была она! Она смотрела на меня твоими глазами! А я… я должна была благодарить судьбу за такой «подарок»!
Я слушаю. Не двигаюсь. Пусть льёт этот яд, копившийся десятилетиями. Это её горькая эгоцентричная правда.
– А потом родилась моя Олеся. И что? – тетя горько усмехается. – Она всегда была на вторых ролях! Потому что ты – дочь его великой, несбывшейся любви! Памятник Свете! А Олеся – просто дочь его долга передо мной! Просто ребёнок от жены по расчёту! Ты понимаешь это?!
– Понимаю, – отвечаю негромко. – Ты всю жизнь ревновала папу к своей сестре. К её памяти и ко мне. И свою дочь ты пыталась возвысить на моем фоне. Сделать так, чтобы она наконец получила то, что по-твоему принадлежало ей. Внимание. Любовь. Победу.
Она замирает, словно от пощечины. Кажется, я попала в самую точку.
– Это не ревность! Это справедливость! – выкрикивает она. – Олеся живая! Настоящая! Она борется за своё счастье! А ты всегда ходила с видом принцессы, которой все кругом обязаны! Ты забрала у меня мужа не как мужчину, а как отца моей дочери! Его гордость, его внимание, его забота и любовь – всё доставалось тебе! И наконец-то Олеся взяла своё! Она перехватила того, кто был тебе дорог! И я рада! Слышишь? Я рада за неё!
Крик души, копившийся годами в Наталье, ни капли не ранит меня. Я отлично понимаю, о чем она говорит, вот только моей вины в этом нет. Я вижу перед собой отчаявшуюся женщину, которая всю свою жизнь была на вторых ролях, но она сама выбрала для себя этот путь. И винить кого-то сейчас в своих же бедах и невзгодах как минимум неправильно. Мне жаль ее, однако это был ее выбор.
– Так ты поддерживала её не потому, что верила в их любовь, – безэмоционально произношу я. – Ты поддерживала её, потому что это был твой шанс нанести удар по мне. И по памяти моей мамы. Чтобы твоя кровь наконец победила. Это была своеобразная месть за то, что ты так и не смогла занять место в сердце папы.
Она тяжело дышит, опускаясь на диван, и смотрит на меня в упор. Маска, которую тетя носила все эти годы, окончательно спадает, обнажая измождённое, постаревшее лицо, полное горечи и пустоты.
– А что ты хотела? Чтобы я аплодировала? Радовалась, как ты удачно устроилась? Чтобы я любила тебя, как родную? Я отдала тебе долг! Я выполнила свой долг перед сестрой! Вырастила тебя. Большего ты не заслужила! – на одном дыхании выпаливает Наташа.
– Я не просила у тебя любви, Наталья, – отрезаю я, ощущая ком в горле. – Мне было достаточно простой человеческой теплоты, признания. А ты давала мне чувство вины за то, что я вообще существую. Ты украла у меня право знать, кто моя настоящая мать. Ты заставила меня думать, что со мной что-то не так, что я сама виновата в твоей холодности. Ты строила из себя мученицу, а я была твоей вечной обузой. Просто представь на мгновение, если бы Олеся, если бы твоя родная дочь испытывала это, а не я.
Она смотрит на меня, и в её глазах, сквозь ненависть, пробивается что-то похожее на растерянность. Она готовилась к слёзам, к истерике, к обвинениям в неблагодарности, а я веду себя как холодно и отстраненно, говоря лишь о неопровержимых фактах.
– Ты никогда не была мне матерью, – продолжаю я, вставая с кресла. – Ты была строгой несправедливой и вечно недовольной тётей, которая выполняла тяжкий долг. С твоей стороны почти никогда не было похвалы, в то время как Олеся получала от тебя всю любовь и заботу. А я просто была маленькой девочкой, которая постоянно искала твоего одобрения, похвалы. Ладно, нет смысла ворошить прошлое. Теперь все встало на свои места. А сегодня твой долг окончательно исполнен. Ты свободна.
Я подхожу к столу и забираю свое свидетельство о рождении.
– С сегодняшнего дня ты для меня больше мать, ты – тетя Наташа, сестра моей покойной матери, – я замолкаю на пару секунд. – Тётя. И те сложные, токсичные отношения, что были между нами, я считаю завершёнными.
Она не отвечает. Наташа сгорбившись стоит у окна и смотрит в куда-то вдаль. Война, которую она вела тридцать лет, наконец-то закончилась. И она ее проиграла. Не потому что я оказалась сильнее, а потому что сама идея этой войны была бессмысленна с самого начала.
– Олеся… – в ее тихом голосе слышится дрожь. – Она ждёт ребёнка. Это твой племянник или племянница. Ты…
Я резко останавливаюсь у выхода.
– Ребёнок не виноват в том, что его зачали в грехе. Он ни в чем не виноват. Пусть родится здоровым и счастливым, я ничего плохого не желаю, – искренне говорю я. – Я не буду с ним общаться. И с Олесей тоже. Наша история как сестёр умерла в кабинете, где я застала их с Ромой. У меня нет к ней ненависти, есть безразличие и пустота. И я не собираюсь тратить силы, чтобы эту пустоту заполнять. Живите своей жизнью. У меня теперь есть своя настоящая. И она больше не будет пересекаться с вашей.
Я выхожу, не оглядываясь и не дожидаясь ответа. Разговор исчерпал себя. С каждым шагом я чувствую, как тяжелый груз обид и бессмысленных ожиданий спадает с плеч. Ожиданий, что однажды она посмотрит на меня и увидит дочь, но этого никогда не случится. И теперь я свободна.
В машине я несколько минут сижу, уставившись в одну точку, и просто дышу. Сердце бьётся ровно. Я достаю телефон и печатаю сообщение отцу:
Всё кончено. Я наконец-то знаю, кто я, и с кем мне больше не по пути. Спасибо.
Затем я набираю номер Глеба. Он почти сразу отвечает на звонок.
– Все хорошо? – спрашивает взволнованно.
– Да, – выдыхаю я. – Всё окончательно расставлено по полочкам. – Приедешь сегодня вечером? Мне хочется побыть с тобой и рассказать тебе кое-что. Я просто хочу, чтобы ты знал.
– Я всегда рядом. В любое время, – говорит он, и в этих простых словах слышится поддержка, которого мне так не хватало всю жизнь.
Я завожу двигатель. В зеркале заднего вида последний раз мелькает фасад дома, где я выросла, но так и не стала своей, а затем я перевожу взгляд на дорогу, ведущую на стройплощадку, где кипит жизнь моего будущего.
Глава 28
Утро начинается не с будильника, а с запаха свежесваренного кофе и детского смеха. Я лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам новой реальности за тонкой дверью спальни. Глеб, стараясь быть тише, грохочет посудой на кухне, а Аня что-то взволнованно рассказывает ему про единорога, которого она дорисовала к вывеске нашего будущего салона. Арсений бубнит себе под нос, повторяя термины из вчерашнего разговора на стройке про вентиляцию.
Я открываю глаза и смотрю на идеально белый потолок, ощущая внутри непривычную легкость. Как будто после затяжной болезни вдруг спадает температура. Вчерашний разговор с Натальей не раздавил, а наоборот, поставил жирную точку. Я – дочь Светы и Андрея.
Сладко потянувшись, я встаю с кровати и натягиваю халат. Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение – глаза ясные, а следов бессонницы, что сопровождала меня несколько недель, больше нет. Взгляд кажется решительным и… счастливым. И впервые за долгое время именно такой я себя и ощущаю.
Я выхожу из комнаты и бесшумно бреду в сторону кухни. Картина, открывающаяся перед мной, кажется настолько домашней, что на секунду перехватывает дыхание. Глеб в простой футболке и трениках ставит перед Аней тарелку с блинчиками, а Арс, уткнувшись в планшет, изучает 3D-модель салона, которую для нас подготовила дизайнер Ирина.
– Мама, смотри! – увидев меня, дочка вскакивает со стула и бросается в мои объятия. – Дядя Глеб сказал, у единорога может быть не розовая, а разноцветная грива, как у рыбки!
Глеб ловит мой взгляд и нежно улыбается. В его глазах нет и тени вчерашней тревоги после моего визита к «матери». Сегодня он просто здесь. Он является частью этого утра и обязательной составляющей нашей новой жизни.
– Да, это отличная идея для одной из стен, – говорю я, целуя дочь в макушку. – Обсудим с Ириной.
– Мама, садись. Мне уже не терпится попробовать блинчики, которые приготовил дядя Глеб, – произносит дочка, возвращаясь на место.
– Попробовать? – усмехается сын. – Да ты штук пять уже съела, пока Глеб готовил.
В кухне раздается звонкий смех, и мы наконец приступаем к завтраку. Я чувствую себя прекрасно. Именно о таком семейном завтраке в выходной день я всегда мечтала. Мы говорим обо всем на свете, шутим, смеемся, строим планы на день, но вдруг нашу идиллию прерывает настойчивый звонок в дверь.
Вся домашняя картина замирает. Глеб медленно отставляет кружку. Арсений отрывает взгляд от планшета, а его лицо вмиг становится настороженным. Даже Аня замолкает и жмется к Глебу, инстинктивно чувствуя смену атмосферы.
Я уже знаю, кто это.
– Арсений, вы уже позавтракали? – мягко спрашивает Глеб, на что Арс в ответ быстро кивает. – Тогда давайте в комнату, я покажу вам новый чертеж. Ален, без меня не открывай.
Я послушно киваю. Баринов уводит Аню и Арсения в детскую, а когда возвращается, я уже стою в прихожей и смотрю в глазок.
На лестничной площадке двое. Рома и мужчина лет пятидесяти в дорогом, но безвкусном пальто. Его адвокат. Мой муж серьезен, а на лице нет ни капли раскаяния, скорее, наоборот. Он стоит, чуть подавшись вперед, будто готовиться вломиться силой, стоит мне только открыть дверь.
Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, ощущая легкое прикосновение Глеба к своему плечу. Отступив на шаг назад, Баринов выходит вперед и открывает дверь, но не впускает их внутрь. Порог – это своеобразная граница между хаосом Романа и моим покоем.
– Роман, день добрый! – голос Глеба звучит нейтрально. – Вы не предупреждали о визите.
Бывший вздрагивает, очевидно, от холодного «вы» и от спокойного тона. Его адвокат делает полшага вперед, и профессиональная улыбка мгновенно приклеивается к лицу.
– Алёна Андреевна, доброе утро. Семён Игоревич Левин. Мы бы не беспокоили, не имея веских оснований. Пять минут? В присутствии вашего представителя, конечно, – взгляд адвоката оценивающе сканирует Глеба.
– Все переговоры ведут мои адвокаты, – говорю я, не отводя взгляда от Ромы. – Если у вас есть письменное предложение, отправьте его по официальным каналам.
– По официальным каналам?! – взрывается Рома, отталкивая плечом адвоката. – Алёна, ты в своем уме? Ты что, реально хочешь посадить меня? Отца твоих детей?
Я смотрю на мужчина, которого когда-то любила, и не чувствую ничего. Ни любви, от злости, ни отвращения, ни беспокойства. Внутри – абсолютная пустота.
– Решение о возбуждении уголовного дела на основании представленных доказательств принимает следствие. Если тебе есть что предъявить по существу, – спокойным тоном чеканю я, – поговори с моим юристом.
– По существу? – он горько усмехается, а в его голосе слышится надрыв. – По существу? Да ты просто мстительная истеричка, которая решила утопить мужа, потому что у него хватило смелости найти тепло и заботу! Потому что твой муж устал жить с куклой, у которой вместо сердца – счетчик лайков!
Слова, которые раньше резали бы как острый нож, теперь пролетают мимо. Я вижу за ними только панику человека, попавшего в сложную ситуацию.
– Я не стану обсуждать с тобой наш распавшийся брак, – четко, почти по слогам произношу я. – Это бесполезно. Если у твоего адвоката есть конкретное деловое предложение – пожалуйста. Озвучивайте. У меня мало времени.
Адвокат Левин снова пытается взять ситуацию под контроль, опуская руку на локоть клиента. Но Рома в ярости сбрасывает его.
– Предложение простое! – он выпаливает, и его глаза горят лихорадочным блеском последнего шанса. – Ты идешь к отцу и уговариваешь его забрать заявление. Закрываешь дело. Взамен я отзываю все иски о детях, о разделе. Все. Развод – на твоих условиях. Ты получаешь детей, свой салон, всё, что попросишь. И мы навсегда стираем друг друга из жизни. Вполне быстрое и простое решение для нас двоих.
Он произносит все это с таким торжеством, будто только что предложил неслыханную щедрость, а я в недоумении качаю головой. На что вообще он рассчитывал, предлагая такой вариант, который и вариантом-то не назовешь?
В тишине коридора его слова кажутся нелепыми. Даже адвокат Романа почти незаметно вздыхает.
– Ты предлагаешь мне… сделку? Ты, который лгал, воровал, изменял с моей сестрой, пытался уничтожить мой бизнес и отобрать детей… – выдыхаю я. – Ты предлагаешь мне сделку? Ты думаешь, что твое «великодушное» отступление – это что-то, чего я должна жаждать? Ты серьезно?
На лице мужа появляется недоумение. Очевидно, он ждал слез, истерики, одьяснений, а в ответ получил лишь холод и отчуждение.
– Это не сделка, это здравый смысл! – с обманчивой уверенностью в голосе выдает Роман. – Ты что, хочешь, чтобы твои дети знали, что их мать посадила родного отца?! Чтобы твой будущий племянник родился и вырос с клеймом – его папа в тюрьме, потому что тетя такая мстительная стерва?! Ты вообще думала об этом?!
Вот. То самое, чего я ждала с самого начала. Последний, самый грязный аргумент, которым можно апеллировать. Удар в самое, как ему кажется, больное – в материнское сердце и в чувство вины.
А что скажут люди вокруг?
Вот только мой супруг не учел одного. Раньше эта попытка манипуляции сработала бы, но не сейчас.
– Рома, слушай внимательно, – говорю я, и мой тон заставляет насторожиться даже адвоката. – Ребенок Олеси – заложник твоего выбора и её слабости. Я несу ответственность только перед Арсением и Аней. Моя прямая задача – оградить их от лжи, предательства и примера безнаказанности. Я не позволю тебе использовать наших детей и ещё нерожденного ребенка как защиту. Это низко даже для тебя.
Я вижу, как на его лице застывает ужас. Он не ожидал, что я обращу его же аргумент против него самого.
– Твоя дальнейшая судьба, – продолжаю я, – это последствие твоих поступков. Не моих. Не отца. Твоих. Ты украл – отвечай. Ты лгал – расплачивайся. Ты должен научиться нести ответственность за свои поступки.
Наконец адвокат Левин делает попытку включиться в разговор.
– Алёна Андреевна, очевидно, вы не думаете о последствиях…
– Я думала, – резко перебиваю я. – Я думала, что это я во всем виновата. Что недостаточно хороша, что мало уделяю внимания, что мой бизнес – это ерунда. Я думала до тех пор, пока не увидела тебя с моей сестрой в кабинете. А потом – пока не увидела цифры в тех самых документах, которые ты подписывал. Но хватит думать, пришло время действовать. И теперь я действую.
– Я все про тебя расскажу! – он тычет пальцем в меня, но его рука дрожит. – Всю правду! Как ты крутила с этим врачом, пока была замужем! Как вы всё подстроили! Я уничтожу его! Его карьеру! Его репутацию! Мои связи…
Рома резко замолкает. Глеб делает глубокий вдох и подается вперед. Я кладу руку ему на плечо, легким жестом останавливая его, а на мужа смотрю с жалостью.
– Глеб Баринов, – отчетливо произношу я, – за последний год провел сорок семь сложных операций. Спас двадцать одну жизнь. Его репутация – это история болезни каждого его пациента. Его связи – это благодарности родственников. А твои связи – это поддельные счета и анонимные угрозы в смс. Попробуй, Роман. Сравним, чьи аргументы окажутся убедительнее.
Снова повисает напряженное молчание. В глазах Ромы гаснет последняя искорка. Он понимает, что проиграл не только по деньгам и статусу, но и морально. Теперь всё играет против него. Даже в роли злодея бывший оказался жалким и несостоятельным.
– Какая же ты стерва, – выдыхает он, и в его голосе нет даже злости, только горькое осознание. – Без сердца.
– Нет, – я качаю головой. – Сердце было. Его разбили на мелкие кусочки. А из осколков собрали что-то новое. И это новое больше не болит. Оно просто работает.
Я смотрю на Романа в последний раз, но уже не как на мужа или врага. Я вижу в нем человека, с которым моя история окончательно и бесповоротно закончилась.
– Не приезжай больше. Не звони. Не пиши. Всё общение – только через адвокатов. Для меня ты больше не существуешь, – произношу я.
Я делаю шаг вперед и закрываю дверь. Прислоняюсь лбом к холодному металлу и слышу за дверью приглушенные голоса, а затем удаляющиеся шаги.
– Мам, – за спиной раздается голос Арсения, – папа больше не придет?
– В ближайшее время нет. Теперь у нас с тобой и Аней начинается совсем другая жизнь.
– Я рад, мам, – отвечает сын, а затем возвращается в комнату.
На этот раз из детской показывается Аня.
– А мы на стройку поедем? – спрашивает она. – Ты обещала краску выбрать!
– Поедем, конечно! Команда, на сборы! – смеюсь я.
Пока дети бегут одеваться, я беру телефон и записываю голосовое сообщение Татьяне Алексеевне.
– Татьяна Алексеевна, добрый день. Это Алёна. Ко мне приходил Роман с адвокатом и предлагал сделку. Мы закрываем уголовное дело, он отзывает все иски. Я дала категорический отказ. Можете действовать на опережение. У них больше нет рычагов. Только отчаяние.
Я подхожу к окну. Внизу черный седан резко выруливает со стоянки и, включив поворотник, исчезает в потоке машин.
Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
Конец иллюзиям. Конец войне.
Его путь ведет вниз – к расплате. Мой – вверх. К стройке. К краске. К ужину с детьми и тихому разговору с Глебом. К завтрашнему эфиру со стройплощадки. К жизни.
