Текст книги "Копье и кость"

Автор книги: Анастасия Машевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Бансабира выпрямилась, вытерла нож о рукав. Лезвие в пальцах мелькнуло серебристой полоской и скрылось в рукаве так же неприметно, как выскользнуло прежде. Положив ладонь на затылок бывшего оруженосца, толкнула его лицом вниз. Юдейр повалился отяжелевшим туловищем, вытолкнув из легких последний вдох.

– Кинь Юдейра в клетку к Буту и приберись здесь, – велела Раду. – У вас нет работы? – обвела глазами остальных.

Солдаты повжимали головы в плечи. Только Гистаспу хватило мужества спокойно поклониться.

К полудню вернулись всадники, отправленные Раду в погоню за Наадалом, с вестью, что пленника упустили. Главный телохранитель устроил беднягам знатную выволочку, но когда те ушли, задумался – кто тогда вернул Наадала?

Весть о самоличной казни некогда ближайшего подчиненного тану Яввуз, бывшего оруженосца Юдейра, облетела ряды быстрее молнии, угодившей в реку. Пробежал шепоток с нотками одобрения.

Вторую половину дня Бансабира тихо и неприметно занималась делами – тренировалась по мере возможности, гоняла офицеров, чтобы те гоняли ряды, обсуждала с Одханом и каптенармусами вопросы снабжения, в кои-то веки сочла нужным прогуляться с мужем, несколько часов просидела с Гобрием и Гистаспом – что ни говори, не зря они были генералами ее отца, в последнее время Бану все чаще стала прислушиваться к их советам; в пять пополудни поддалась слабости и полчаса поспала – то есть в целом вела себя так, будто не произошло вообще ничего. Уже к вечеру Вал представил танше нового оруженосца Лигдама – тонкокостного, худосочного, длинноногого, словом, сложением больше всего напоминавшего цаплю. Глаза светлые, волосы темные ниже плеч, заплетенные в косу. Ну хотя бы этого учить не придется, хмыкнула Бану. Такой же безродный, как Юдейр, но в ухе, верхней части раковины, чуть набок – золотая серьга с рубином. Откуда взял, Бану не спрашивала.

Начальник личной охраны, Раду, бегал весь день с удвоенной прытью, поспевая везде, даже там, где не просили. В личной дружине, в собрании средних офицеров, в псарнях, даже каким-то образом в кузне… За один этот день телохранитель сделал столько, сколько в иной раз успевал в лучшем случае за неделю. И не без причин.

Раду торжествовал.

Ночь была тихой, а темнота до того густой, что ее можно было разрубить саблей.

Поодаль от лагеря стояло четыре человека. Пятый лежал на земле лицом вниз. Двое – невысокий мужчина и женщина – завернули тело в полотнище. Другие двое стояли в пяти шагах, наблюдая за происходящим и придерживая пару коней.

– Ну вот и все, Бут Наадал. – Рамир пнул мертвого в бедро.

Бансабира тоже распрямилась над трупом:

– Он убил твоих родителей?

Рамир покачал головой. Отчетливо каждое движение видела только Бансабира, но другие двое прекрасно могли слышать разговор.

– Его мать, танин Наадал. У детей нет никого роднее родителей, у родителей – роднее детей. Надеюсь, ее страдания сломают ей жизнь.

Бансабира, потянувшись, безрадостно усмехнулась:

– Всегда любила тебя за честность.

«Зрители» напряглись – любила?

– Присядем напоследок? – предложила женщина, опустившись на землю. Рамир, улыбнувшись, опустился рядом. – Давно хотела спросить: зачем ты помогал мне?

– Я надеялся, до этих разговоров не дойдет. – Рамир нервно потер шею.

– Ответить придется, Рамир. Я больше года ломаю голову. Отомстить Наадалам ты мог и без меня. И даже когда прознал, что Бут у меня в плену, ты мог так же тихо, как всегда, пройти мимо часовых и отнять его жизнь. А после этого я бы наутро казнила провинившихся стражников. Я только оттягивала срок возмездия и мешала тебе, – усмехаясь, признала Бану. – По существу, тебе вовсе ничего не стоило перебить всех Наадалов так, как умеем только мы. Так почему?

Рамир смущенно засмеялся. Совсем тихо.

– Ты ведь хорошо знаешь мою историю, Бану?

У одного из тех, что держали фыркающих коней, невольно сошлись брови на переносице – этот безродный мужлан обращался к танше на «ты», да еще и звал так, как себе позволяли только тан Сабир и Русса-Акбе!

– Пожалуй, хорошо, – благосклонно кивнула женщина.

– А я знаю твою. Наши истории похожи – как истории всех, кто прошел через белые ворота на песчаном острове посреди Великого моря. В Храме Даг те, кто сумел превратиться из раба в Клинок с номером выше двадцатого, кто проходил в обучениях одни и те же кампании, становятся ближайшей родней. Выйдя из храма, ты вернулась на родину, где ретиво взялась помогать Яввузам, которых толком не знала, по той лишь причине, что вы семья. Разве я мог поступить иначе, когда встретил тебя, Бансабира? Мы прошли вместе не так уж мало, и, не побоюсь этого слова, я даже приложил руку к твоему третьему рангу. Ко всему прочему, – Рамир наконец повеселел, – мы земляки. Как выходец из Пурпурного танаара – пусть и очень давний – я присягнул его танше, а как Клинок Праматери я склонил колено перед той, чей номер меньше моего. Старейшиной храма, если подумать.

Бансабира тихонечко расхохоталась, ухватившись за живот и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос.

– Старейшиной! Праматерь! Рамир! – невнятно выговаривала она, зажимая рот ладошкой.

Рамир играючи поймал женскую ладонь с бронзовым перстнем и легонько стукнул по украшению пальцем.

– У тебя третий ранг, у меня девятый, все честно.

– У тебя такой же девятый, как у меня – сорок восьмой, – ответила Бану, успокаиваясь.

– Возможно, но точно не выше пятого. А то и шестого. – Рамир протянул по земле руку ладонью вверх в немом приглашающем жесте.

Бану невидимо улыбнулась, вложив пальцы.

– Ты возвращаешься в храм, – проговорила женщина.

– Ты давно знала, – ответил мужчина, припомнив их летний разговор на берегу реки.

– Уверен?

Рамир промолчал. Поднялся, помог встать танше.

– Ладно. – Бану, встав, обернулась к мужчинам неподалеку. – Подойдите.

Наблюдатели подвели коней. Бансабира вновь обратилась к Рамиру:

– Твое золото, еда и плащ, – хлопнула по седельной сумке на одном из скакунов. – Форма для Юдейра на втором скакуне. Юдейр!

Молодой мужчина приблизился. Бансабира по-хозяйски запустила руку под его стеганую куртку, пощупав, точно ли он не пострадал во время дневного представления.

– Ты никогда не создашь семьи, не будешь жрецом или генералом. С этого дня ты – тень, командующий моей разведки, и для всего остального мира ты мертв. Рамир объяснит тебе все, что нужно знать. Через три недели ты должен вернуться.

– Слушаюсь, госпожа. – Юдейр упал на колено, прижав к сердцу кулак.

Бансабира мимолетно коснулась его плеча и повернулась к Клинку Богини:

– Надеюсь на тебя, Рамир. – Тот улыбнулся. – Да, и еще… – Бансабира приблизилась, кажется мгновенно забыв о присутствии Юдейра. – Ты же возвращаешься в храм не ради самого храма?

Рамир иронически хмыкнул:

– Не знаю, что из этого выйдет, но Шавна Трехрукая – главная причина. Попробую еще раз.

– Тогда, – Бансабира встала совсем близко, взяла в ладони голову Рамира, заглянула в глаза, – у меня есть одна просьба. Передай его моей дорогой подруге.

Бансабира поцеловала Рамира – некрепко, но долго. Отстранилась, улыбнулась, отступила на шаг. Рамир коснулся губ и в недоумении перевел глаза на таншу. Когда заговорил, голос сипел:

– Спасибо, Бану. Я обязательно передам. Правда, – мужчина чуть усмехнулся, возвращая самообладание, – Астароше я его передавать не стану.

Бансабира засмеялась, ударив друга по плечу. Было понятно, что пора садиться в седла. Юдейр влез первым, Рамир подал ему труп Бута – решено было сбросить его в реку поодаль от лагеря.

– Да благословит тебя Мать Сумерек, Бансабира Изящная, – ласково проговорил Рамир из седла.

– Да благословит тебя Мать Сумерек, Рамир Внезапный, – так же тепло отозвалась женщина.

Однако Клинок Богини все еще не торопился уезжать, сдерживая нетерпеливого коня. Наконец спросил:

– Если я встречу Гора, передать ему что-нибудь?

– Да, – ответила Бану непринужденно и безмятежно. – Чтобы он сдох.

Рамир захохотал и, развернув коня, помчался вдаль. Юдейр держался следом. Когда мужчин стало не различить, Бану обернулась к последнему оставшемуся соратнику:

– Когда я только перевела Юдейра к тебе, всучила кожаный мешочек, чтобы в нужный момент он наполнил его собачьей кровью и подложил под одежду. Этим утром по моему приказу он выпустил из клетки Бута Наадала, пообещав помочь с побегом. Ему с легкостью удалось быть убедительным, ведь Юдейр был безмерно обижен на таншу, которая разжаловала его, отстранила и лишила в некотором роде особого положения, – ленивым голосом перечисляла Бансабира список Юдейровых бед. – Юдейр указал Наадалу наиболее безопасное направление для побега и даже добыл коня. Однако я на всякий случай расставила стражу по всем возможным маршрутам движения Бута еще два дня назад. Не без помощи Рамира, который согласился быть моими ушами и глазами в стане Шаутов и через доверенных в стане оранжевых за голову Наадала. Сейчас в клетке на месте Бута и Юдейра лежат два трупа, в их одежде, с изуродованными лицами. Завтра утром ты обнаружишь, что пленники добили друг друга не самым милосердным образом – кажется, у того, что одет как Юдейр, череп просто раздавлен. Стало очевидно, что Юдейр спутался с врагом и выпустил его, а тот от злости, усталости и нестерпимой боли в переломанной ноге, видимо, решил отомстить издыхающему Юдейру за несостоявшийся побег. Ведь если бы не он, Бут бы… Ну, словом, ты же знаешь, как ловко сочиняются такие байки. Используй самых надежных людей и побыстрее скорми тела собакам.

Мужчина поклонился, прочистив горло.

– Как прикажете, госпожа, – с чувством совершенного непонимания происходящего произнес Гистасп. – Правда, я бы хотел спросить – кем вам доводится этот человек?

Надо же, не так часто Гистасп задавал вопросы.

– Рамир? – Двое двинулись в сторону лагеря. – Давний друг, который, как я надеюсь, сделает счастливой мою подругу, и родной брат Дана Смелого. Но Дану о нем лучше не знать.

– Понял. Но почему именно Юдейр? Если Рамир действительно так хорош, к чему ему замены?

– Ты сам слышал, он возвращается в Храм Даг. К тому же Рамир был любовником Сциры Алой, и старый Шаут давно понял, что его разведчик не так уж чист. Думаю, Рамиру приходилось все чаще выдавать нас с потрохами, чтобы хоть как-то продлевать собственную жизнь. Играть на двух сценах одновременно очень утомляет, поверь. Что до Юдейра – он ведь лицедей не хуже тебя. – Бану бросила на командира полный хитринки взгляд. Гистасп понимающе хмыкнул.

По дороге к шатрам командующий больше не проронил ни слова. Его откровенно восторгала танская честность, замешенная на кровавой хитрости и изворотливости; танская бесстрастность, рожденная ее глубокой искренностью; танская неприступность, почерпнутая из недр общительности. Его радовала ее бессердечность и злило то, что она целовала Рамира; ему льстило ее доверие и щекотала нервы подозрительность. Гистасп находил занимательной неприхотливость Бану, поразительной – смесь в ней глубокой принципиальности и повальной беспринципности, восхитительной – вопиющую надежность по-настоящему высокомерного и сильного человека.

Потому и молчал, пока шел: надо обуздать все это внутри себя, чтобы танша ничего не заметила.

Вернувшись в шатер посреди ночи, танша обнаружила дремавшего в углу Лигдама. Растолкала, велела принести побольше свеч и чернил и отослала спать. Если идти предстоит через Ниитасов, следует подстраховаться.

Энум Ниитас, невысокий, лысый, одинаковый в плечах, талии и бедрах, как бревно, сидел рядом с отцом, сцепив руки и мелко раскачиваясь взад-вперед. Пристально разглядывая Идена, тана Сиреневого дома, Энум совсем не мог понять, что происходит у того в голове. Иден уже четверть часа разглаживал жидкие усы, пялясь в бумагу и приговаривая:

– Хм-хм-хм… Любопытно. Н-да, любопытно. Хм-хм-хм. Это определенно занятно! Определенно! Хм-хм-хм…

Энум не находил происходящее ни занятным, ни любопытным, ни даже определенным. А вот раздражающим – сколько угодно! Не будь он ахтанатом – уже поддался бы порыву и повыдергивал эти отцовские усы, которые почему-то именно сейчас бесили его как никогда. Впрочем, схватить Идена за грудки и встряхнуть тоже бы подошло, прикинул Энум. Или ударить кулаком в стол и вскочить, накричать, сказать все, что думает. Но попробуй выдай такое в присутствии Идена Ниитаса. Роста в нем футов пять с половиной, а вот нотаций – лет на десять вперед. Как запоет опять про то, что ахтанат Сиреневого дома подобного себе не позволяет, что ахтанат Сиреневого дома должен быть сдержан и вести себя достойно, что ахтанат Сиреневого дома… Тьфу!

Энум вконец извелся.

– Ну и? Ты примешь ее? – не выдержал сын.

– Хм-хм-хм… – Иден перестал теребить ус и потер ладони. – Занятно, н-да. Отчего ж не принять, а? – спросил он явно у самого себя. – Нехорошо ведь будет, если поползут слухи, будто тан Сиреневого дома до того боится маленькой девочки, что отказал ей даже в переговорах.

Энум считал, что страх тут совершенно ни при чем и что тан Сиреневого дома в принципе не должен вести переговоры с какими-то соплячками.

– И еще хуже, если начнут болтать, что Иден Ниитас до того попрал законы родства, что посягнул на жизнь внучки.

– Но ты же не собираешься оставить ее в живых?! – ужаснулся Энум, подскочив с места.

– Хм-хм-хм… собираюсь или нет? Собираюсь или нет… Разумеется, нет. Когда еще представится шанс прикончить Мать лагерей, а? Или нет, прикончить Бану Кошмарную? Ведь если тан Сиреневого дома сумеет побороть слабость привязанностей сердца и кровное родство и приговорит ту, которая портит жизнь всему Ясу, которая подменяет кости в каждой игральной чашке, о которой даже жрецы толком ничего не могут предсказать, о нем же заговорят совсем иначе, понимаешь? А, сынок? Твердая рука – это важно, важно. Вышло бы интересно.

Кто бы мог подумать, что все можно подать так, изумился Энум. Мать лагерей ведь действительно как черная овца в стаде. Энум просиял, у него точно второе дыхание открылось – готов был тотчас же бежать встречать родственницу, ведь все, само собой, выйдет очень интересно, хм-хм.

Живот у Бану оформился пару недель назад и выпирал пока достаточно аккуратно. Тем не менее всю одежду для нее давно перешили, а кое-что даже пришлось мастерить заново.

Лигдам, оруженосец, помог госпоже одеться. Он до сих пор, как ни пытался скрыть, каждый день откровенно пялился на разросшийся танский живот, словно недоумевая, что здесь не так. Правда, с возложенными обязанностями справлялся почти так же хорошо, как Юдейр. В отличие от последнего, Лигдам больше молчал и частенько отводил полный укоризны взгляд, чем отчаянно напоминал Бансабире Гобрия. Зато с Раду не цеплялся, так что хлопот от него не было. Пока.

Потуже перетянув ремешки с ножнами и закрепив в них ножи, Бансабира немного прогнулась в спине, слабо потягиваясь. Сама себе женщина напоминала круг жирного желтого сыра, и такой образ жизни за две недели ее откровенно доконал. Лигдам подал оружие, закрепил и отступил на шаг. С недавних пор у Бану в шатре заимелось удлиненное бронзовое зеркало – кузнецы и пригнанные пленные ремесленники откатали из доспеха какого-то важного ахтаната. Так что теперь танша каждое утро с жутко недовольным лицом рассматривала свое отражение – с выпяченным животом и мечом на поясе.

– Тану? – донеслось с улицы.

– Чего тебе, Гистасп? – немного нервозно бросила Бансабира.

– Мм… – Лигдам уловил недоумение в мужском голосе. По понятным причинам – танша ведь прекрасно распознает по голосу каждого офицера и охранника.

– Тану, это Дан, – сообщил голос.

Бансабиру это признание отчего-то взбесило.

– Само собой, ты, – проворчала Бану, отодвинув полог и столкнувшись с вице-командиром нос к носу. – Но разве ты не пришел сюда с тем, чтобы сообщить, что у тебя за плечом стоит Гистасп, которому что-то нужно?

Бансабира подбородком указала за спину Дана – там в самом деле стоял ухмыляющийся командир второго подразделения. Пока Дан пытался прийти в чувство от столь неожиданного укора, Бану закончила:

– Нечего топтаться тут, заходи и говори, с чем пришел, – и исчезла в шатре.

Да, гостеприимством сегодня даже не пахнет, отметил про себя Лигдам.

Бансабира вернулась к зеркалу. Гистасп вошел следом.

– Смотрю, вы в отличном расположении духа, – добродушно проговорил Гистасп. – Утра тебе, Лигдам, – кивнул поклонившемуся оруженосцу.

– Ох, до чего по-идиотски выглядит… – Ударом ладони Бану качнула клинок, вновь стоя у зеркала.

Гистасп, не дождавшись разрешения, присел на стул за походным столом, присмотрелся к танше – кажется, ей было абсолютно все равно, что происходит. Вытащила меч, сделала несколько неровных взмахов, убрала обратно. Повертелась еще немного, глядя на себя, потом тяжело вздохнула, точно примиряясь с чем-то, расстегнула пряжку и впихнула пояс в руки озадаченного оруженосца.

– Все равно я уже не могу толково им пользоваться. Из-за него, – танша развела руками, будто выставляя напоказ повинный во всех грехах живот, – я совершенно ни на что не годна! Подай кнут хотя бы, – протянула руку, куда Лигдам почти сразу вложил новое оружие.

– Так чего хотел, Гистасп? – спросила танша, когда, покончив с кнутом, тоже уселась за стол, расставив ноги. Лигдам побежал за завтраком.

– Сообщить, что почившие несколько дней назад Юдейр и Бут Наадал благополучно расходованы каптенармусами в псарнях.

Гистасп сказал это таким будничным тоном, что Бану невольно передернуло – еще непонятно, кто из них двоих больше кошмарен.

– Не говори мне про еду – я готова совсем ничего не есть, если это поможет ему не расти. – Женщина взглядом указала на живот и продолжила куда более серьезно: – К Наадалам отправили шпиона?

– Так точно, – деловито ответил Гистасп. – Мой человек распространит это сообщение.

– И тогда дальнейшие действия Синего танаара станут предсказуемыми.

– Думаете?

– Человек, одержимый местью, всегда предсказуем.

Гистасп сглотнул ком в горле. И как он раньше не сообразил? Так вот почему их армия стоит здесь, на югах, в десяти днях верхом без устали от Красного танаара, хотя танша больше всего и мечтает отомстить Шаутам за смерть матери. Действительно, самое страшное, что можно делать на войне, – действовать очевидно.

– Что-то подсказывает, однажды мне это воздастся, – протянула женщина, откидываясь на спинку стула. – Отнять у матери единственного сына.

– Не пойму, это сентиментальность или суеверие? Ни то, ни другое вам особо несвойственно.

– Сентиментальность, как женщина в положении, я себе еще могу позволить, а вот от суеверия в рядах добра не жди. Сам знаешь.

В этом вся она, прикинул Гистасп. Разницы между собой и рядами практически не делает.

– Вы не передумали?

– Нет.

Гистасп на это никак не отозвался. Лигдам принес еду и скрылся за пологом. Бану еще толком не понимала, что собой представляет новый оруженосец, и предпочитала держать его наособицу. К тому же сообразное поведение человека, который учел предыдущий промах, только способствовало улучшению репутации.

– Не примешься отговаривать? – задумчиво поинтересовалась женщина, предлагая подчиненному разделить трапезу. Тот благодарно кивнул.

– Ну я же не Гобрий, – посмеялся Гистасп.

– Гобрий, – повторила женщина, отставляя бокал с кобыльим молоком – другого просто не водилось. – В случае неудачи он единственный шанс тех, кто остается здесь. Я бы, конечно, оставила тебя, но ты мне пригодишься у сиреневых.

– Рад стараться, – почти равнодушно ответил мужчина. – Уверены, что не хотите двинуться всем войском?

– На переговоры с армиями не ездят.

Ответить нечего. С улицы донесся какой-то неразборчивый шум.

– Ты уже отдал Такулу распоряжения? – спросила танша. Упомянутый Такул, как тип не особо инициативный и проблемный, в свое время был быстро определен замом Гистаспа.

– Конечно. Прикажете собираться? – Командир поднялся из-за стола.

– Да, через два часа едем.

– Так вы не отбросили эту дурацкую затею?! – с криком ворвался Гобрий. От наглости мужчины вздрогнул даже Гистасп. За плечом Гобрия показалась голова Лигдама.

– Простите, тану, я пытал…

– Вы хоть понимаете, какому риску подвергаетесь?! Причем рискуете ведь не только собой! На чем, по-вашему, держится лояльность Каамалов по сей день?! – зашипел мужчина, сузив глаза и глядя на танский живот. – И что будет, если Ниитасы укоротят вас на голову?! Вы подумали?!

Бану вздохнула, надув щеки и возведя глаза, – ну что за «семейная» склока?

– Да, Гобрий, моих мозгов вполне хватает, чтобы понять, какому риску… ну и все, как ты там дальше сказал.

– Та!.. – От такого невиданного равнодушия к его нравоучениям у Гобрия слова с языка не шли. Лигдам, в попытках что-то объяснить, но боясь влезть, только бессмысленно махал руками и строил какие-то рожи, явно изображая раскаяние. Гистасп между тем подозрительно схватился за живот и уставился в содержимое тарелок на столе, будто внезапно обнаружил в них то, что забыл съесть за завтраком.

– Вы не можете так легкомысленно к этому относиться! Да в конце концов!.. – О, не на шутку разошелся, подумал Гистасп, бросив короткий взгляд на таншу. Лучше бы ему заткнуться. – Гистасп, ты видел побольше нее, скажи, чем это может кончиться!

– Гобрий, только не начинай по нов… Ай! – Бану, ссутулившись, положила руку туда, где, по ее мнению, прежде должна была быть печень.

– Тану! – в один голос вскрикнули мужчины.

Гистасп подлетел первым, придержав женщину. Прямо поверх головы Бану посмотрел на Гобрия – в глазах того недвусмысленно читалось: «Я же говорил!» Одними губами Гистасп выговорил «заткнись» и помог Бансабире выпрямиться. Та делала продолжительные вдохи и выдохи.

– С вами все в порядке? – спросил блондин встревоженно.

– Само собой, нечего паниковать, – недовольно отозвалась танша, отводя от поясницы руки командира второго подразделения. – Он просто толкается. Делайте, что вам велено, и пришлите Дана.

Последний явился незамедлительно. Танша кивнула в сторону стола, и Дан сел.

– Все запомнил? – сухо спросила Бану в конце разговора.

Дан Смелый только посмотрел на госпожу, огляделся, потом выудил из-за пазухи мешочек с цветными камушками и разложил справа налево два черных, белый, фиолетовый, синий и зеленый. А над выложенным рядом поместил красный. Бану удовлетворенно кивнула, и Дан поспешил убрать значки.

– В мое отсутствие будешь ночевать здесь. Самое главное для вас – несмотря ни на что, продержаться на этой позиции шестнадцать дней. Независимо от обстоятельств, чуть за полночь в мой шатер придет поверенный. Покажи ему то, что сейчас показал мне, и передай это. – Бансабира вытащила со дна сундука, где хранилось оружие, маленький ларец, в котором были письма Рамира, донесения других разведотрядов и шпионов и несколько посланий, написанных ее собственной рукой. В конце концов, было много такого, что Бану рвала и уничтожала сразу после прочтения. За последние дни танша восстановила ряд сообщений.

Дан принял коробочку, немного хмурясь.

– Поверенный отправится к моему отцу, и, Дан, если ты все еще хочешь однажды стать одним из главных генералов Пурпурного танаара, сделай ровно то, что я сказала. Не навязывайся ехать с ним, не рвись сам передать ларец Сабиру Свирепому и ни в коем случае не вздумай его открывать. Если я умру, это – твой единственный шанс получить то, без чего генералами не становятся.

Дан как-то пристыженно кивнул. Бансабира забрала ларец обратно, демонстративно показывая, где его спрячет.

– Надеюсь на твою верность.

Дан попытался что-то ответить, но Бану нетерпеливо указала подбородком в сторону полога.

Четверть сотни бойцов личной охраны во главе с Раду, два десятка «меднотелых», ведомые Сертом, Лигдам и Гистасп, собранные и серьезные, сидели на конях, когда Бану вышла из шатра. Она всегда оставляла за собой право заставлять других ждать. У ее лошади, которую держал под уздцы командир второго подразделения, унизительно стояла деревянная подставка. Небольшая, невысокая, но стояла, почти обиженно подумала Бану. Вставить ногу в стремя, стоя на земле, она уже почти месяц не могла.

Прежде взлетела бы в седло, размышляла женщина, неловко, с трудом поднимаясь на спину кобылы; не мешкая, развернула бы лошадь в нужном направлении, не церемонясь, пришпорила посильнее. Сейчас даже легкая рысь была запретной скоростью – с непроницаемой физиономией Бансабира умостилась поудобнее, завела поводья в сторону, прищелкнула языком. Шагом, и только шагом. Сколько же им придется тащиться в таком темпе?

– Точно? – спросил тан Ранди Шаут у племянника.

С тех пор как ему привезли голову Сциры, с тех пор как одно за другим приходили письма или о поражении в схватке, или о том, что Бану в очередной раз избежала бойни, улизнув из ловушки, Ранди окончательно обозлился и решил выступить в поход сам.

– Точно, дядя, уехала, – с горящими глазами ответил ахтанат. – Прихватив с собой всю личную охрану, нескольких командующих и часть «меднотелых».

– Опрометчиво, – смакуя, протянул Ранди. – У Вахиифов все по плану? – обратился тан к сидящему неподалеку водному сыну, который после исчезновения Рамира занял его место в разведке. – Бежевый обещал мне занять Маатхаса еще минимум на месяц.

– Все успешно, – подтвердил акбе. – Лазурный обложен так, что скорее задохнется, чем вырвется. Ююлы его прежде хорошо потрепали.

– Стало быть, самое время. Другого такого шанса может и не представиться. Прикажи братьям строить ряды и созови ко мне генералов. Надо поговорить.