Текст книги "Копье и кость"

Автор книги: Анастасия Машевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

С грохотом толкнув дверь так, что она едва не слетела с петель, Берад без слов приблизился к жене. Он действовал настойчиво, непреклонно. Не слушая протестов, разодрал на Шиаде платье. Без толку было говорить, что минувшие роды были тяжелыми, что она же еще не восстановилась, что они с тех пор ни разу…

Берад не слышал. Он твердил, чтобы Шиада не смела лгать, чтобы никогда не обнималась с другими мужчинами у него на глазах, не кидалась к ним на шею, не уединялась с ними после захода солнца, иначе он не поручится за себя, изобьет до смерти… Потому что так нельзя, нельзя…

Нельзя обращаться с ней, как с проституткой, сказала Шиада, чувствуя, как крепкие руки, не контролируя усилия, до боли сжимают предплечья и швыряют ее в кровать. Но Лигар мотнул головой – он обходится с ней как с женой и берет то, на что имеет все права.

Берад был груб. И только когда, кусая губы, жрица, придавленная к постели и почти лишенная движения, закинула мужу на спину ноги, тот стал мягче.

Это был первый раз, когда наутро Шиада нашла синяки на бедрах, запястьях, следы от хватки Берада на плечах. И воспоминания о них были не из приятных.

…Высокий мужчина богатырского сложения шел по узкой тропе, и под его могучими ступнями шелестели листья осеннего леса. Было равноденствие; огнями горел закат, чьи желто-красные перья мелькали меж крон берез и лип, а дальше – древних вязов и дубов. Он любил бывать здесь, в одной из богорощ Великой Матери. В его могучих руках сидел трехгодовалый малыш с теми же темными, слегка вьющимися волосами, что и у него самого. Он шел и нес сына, и путь его лежал от мужской обители Ангората к женской.

Агравейн, наблюдавший за этой картиной, дивился собственным чувствам: он ощущал некое необъяснимое, но совершенно ясное родство с тем темноволосым малышом, которого мужчина нес на руках. Будто бы мальчуган был продолжением его самого. Принц прислушивался к себе внимательнее и постепенно понял, что знал этого малыша уже давно, очень давно, дольше, чем может позволить одна человеческая жизнь.

Картина сменилась внезапно. Теперь Агравейн будто бы стоял у самого входа в обитель жриц, и лицом к нему из богорощи выходил мужчина с малышом на руках. Когда мальчонка устремил на него ярко-синие глаза, архонец понял, что они стократ старше и мудрее тела, которому принадлежат. Будто бы маленький, всему миру улыбающийся, веселый от своего незнающего всеведения старец, что с иронией и шуткой встречает каждый рассвет, смотрел на принца с рук богатыря. Мальчик, в отличие от мужчины, что нес его, видел «гостя» видения. «Да-да, ты тоже здесь!» – услышал Агравейн его детскую и старческую одновременно мысль, вздрогнув от неожиданности.

– Смотри, смотри, папа! Ты видишь его? – Мальчишка указал пальцем в сторону Агравейна в видении.

Но взрослый не хотел отвлекаться от предстоящей встречи.

– Талнур, – спокойно попросил он, – будет тебе шалить. Вот поздороваешься с матерью, отдам тебя жрицам – и балуйся сколько угодно.

Принц всмотрелся в лицо мужчины с ребенком на руках. Ему было что-то около тридцати, на лбу виднелось изображение двух вайдовых крыльев, дарованное при посвящении. От правого виска до ключичной кости пролег сложный и еще совсем свежий узор из символов кольца, Уробороса, ворона, падающего дождя, геометрической формы ромба и скрещенных мечей Часовых. Знак древнего владычества, несомненно. И, судя по яркости краски, по молодости мужчины, по его внутреннему неспокойствию, он стал Верховным друидом недавно. Агравейн узнал в нем себя.

Картинка вновь переменилась. Перед Агравейном – ими обоими – возникла женщина. Царственная и гордая, с густой копной медных волос, она восседала в изящном, оплетенном ветвями увядающего леса кресле. Мужчина из видения опустил ребенка на пол, тот еще неловко склонил головку, проговорив: «Да пребудет с тобой Великая Мать, храмовница», – и тут же устремился к последней с радостным криком:

– Мама, мама! Я такое видел! Мы шли к тебе, а перед нами стоял папа, хотя мой папа нес меня на руках! И он его не видел!

Мальчик подбежал к маме, влетев в руки. Женщина подхватила малыша и, с наслаждением вдохнув дорогой, еще молочный запах, крепко поцеловала в щеку.

– Талнур… – Она немного еще понежилась с сыном и обратилась к мужчине: – Хорошо, что вы здесь.

– Мама, ты же веришь, что я видел? – озадаченно спросил ребенок.

– Конечно, сладкий, – опустила она Талнура на пол: он уже был довольно тяжел.

Храмовница нехотя позвала прислужниц. Вошла совсем юная, лет тринадцати, жрица, которая увела мальчика. Родители проводили его глазами, пока не закрылась дверь за девушкой и ребенком. Когда в зале остались только двое, жрица проговорила со страшной тоской в голосе:

– Он так вырос.

Мужчина наконец шагнул к ней:

– Ты заслуживаешь того, чтобы видеть его каждый день.

– В моем положении…

– Забудь о положении, – проговорил Агравейн-из-видения, оказавшись совсем близко. Агравейн-наблюдавший-за-видением, чувствовал, как в разговоре двигались его собственные губы. – Тебе нет даже двадцати пяти, не твоя вина, что предшественница ушла столь скоро. Наши предки имели больше времени наслаждаться жреческой юностью и волей, надевая оковы таинства в сорок, а не в двадцать, как ты. У нас есть право воспитывать сына.

Женщина, смущаясь, точно совсем молодая и неопытная, отвела глаза. Мужчина наклонился к ней, аккуратно взяв за предплечья:

– У нас есть право быть счастливыми, милая, – ласково, с надеждой и нескрываемой любовью в голосе произнес он. – У нас есть право быть вместе, как Иллана и Мельхасар. Мой род, в корне единый с твоим, начался с любви, которой не мешал никакой долг.

Друид нежно провел ладонями от локтей женщины до плеч, поднялся выше, погладив шею, трепетно взял в руки лицо. Она взглянула наконец на него черными глазами.

– Как друиду мне начертана только одна жрица, и как мужчине – одна женщина. Ал твой закат, тепла твоя ночь, вечен твой день, Первая среди жриц.

– Богиня в каждом из нас, – дрожащим голосом отозвалась храмовница, – в сердце и разуме, на земле и на небе, Первый из жрецов.

Она еще успела вздохнуть, прежде чем Агравейн-из-видения наклонился, ловя своими губами ее. Агравейн-наблюдавший-за-видением чувствовал жар чужого тела, как собственный. Чувствовал, как трудно друиду сдерживаться, чтобы быть неторопливым, и вместе с тем ощущал, как тот наслаждается неспешностью ласки. Архонец не видел деталей комнаты, в которую привела друида храмовница, – только большое ложе в оранжевом свете фонарей, какой можно увидеть в разгар Наи́на Мо́ргот.

Женщина замерла, останавливаясь, только когда они раздели друг друга донага. Подняла с пола чашу с зачарованным снадобьем по древним рецептам – из соков деревьев, трав и яда змей. По обряду следовало начертить ею сплошную линию от точки над бровями возлюбленного до чресел, и затем он должен был повторить то же, обведя к тому же ореолы сосков и пупок любимой. Но в этот раз Агравейн-из-видения остановил храмовницу, мягко положив ей на запястье ладонь.

– Ты не обязана делать это.

– Но долг…

– Не имеет значения. Талнуру всего три. Если ты чувствуешь, что готова родить следующего ребенка, я приму твое благословение с честью, о мудрейшая, но, если ты пока не хочешь, отставь заклятие Праматери. Пусть память об этой ночи останется только в наших сердцах.

Рука женщины дрогнула. Жрица растерялась, прислушиваясь к себе, потом выдохнула и несмело поставила чашу на пол. Агравейн-из-видения взял ее ладони, развел руки, осматривая с головы до ног. Жреческие символы храмовницы были такими же яркими, как его. От вайдовых змей в левом уголке лба спускался прорисованный в коже узор из двух линий: одна, прямая, вилась вдоль брови, вторая, из рисунков, уходила вниз и полностью повторяла изгиб женской скулы и челюсти. Шея была чиста, но обнаженная грудь – усыпана знаками, как ожерельем. Некоторые совпадали с его знаками Верховного друида, некоторые были другими.

Друид спустил взгляд ниже – к мягкому животу, крутым бедрам, стройным ногам, также испещренным знаками. Великолепие.

Агравейн-наблюдавший-за-видением почувствовал восхищение, перемешанное с безумным желанием, что так настойчиво било кровью в паху. Улыбнувшись, женщина провела ладонями по твердой груди возлюбленного, обогнула контур плеч, погладила руки, коснулась живота. Гость в видении ощущал страшную неловкость, понимая, что лишний, но выйти из видения не мог хотя бы потому, что проживал чувства друида как собственные.

И только когда все закончилось, Агравейн-архонец стал замечать, что все не так. Волосы храмовницы не рыжие, а почти белые; глаза – почти синие, как у Талнура, в то время как его собственные – глаза друида – далеко не янтарные, а черные…

Они выглядели иначе, но оставались собой, все трое.

Агравейн открыл глаза и медленно поднялся в кровати. Подошел к столу, зажег пару свеч. Спать он не мог.

Увиденное во сне не являлось сном, архонец знал доподлинно. Это очень походило на то, что в годы его недолгого обучения на Ангорате описывали жрецы. Событие, которому он стал свидетелем, произошло одновременно тогда и теперь. Значит, когда он был Агравейном-из-видения (хотя принц не сомневался, что в той жизни носил иное имя), увиденное совершалось в давно минувших Здесь и Сейчас, а стало быть, додумал принц, оно существует и ныне. Потому лишь, что Здесь и Сейчас существуют вне времени и время – условно. Оно существует для человеческих тел, но для вечности Праматери и рожденных Ею душ время неведомо. И все, что теперь происходит с ним, Железногривым, просто очередное сиюминутное мгновение между теми Здесь и Сейчас, которые ужи минули, и теми Здесь и Сейчас, что наступят потом.

Агравейн осознал и другое. Праматерь изобразила в начале видения их такими, какими бы архонец наверняка признал всех троих, и только потом, когда развеялись все сомнения, придала героям картин их истинный облик. Железная Грива был друидом, Шиада – храмовницей, а их сын…

Мальчика Агравейн признал безошибочно. На руках в видении он держал того, кто теперь носил имя мудреца Таланара, Верховного жреца Великой Матери. И маленький мальчик тоже признал его, Агравейна, не потому ли, что Талнур-Таланар-ребенок увидел перед собой отца, а Таланар-Талнур-старец узрел сына? Не потому ли, что Талнур-Таланар был и сыном, и отцом одновременно ему, Агравейну, который и сам был сыном и отцом? И как теперь сказать, кто из них служил Богине дольше, кто воплощался в Этане и других мирах чаще, кто был древнее, а кто моложе? Ведь то, что увидел Агравейн, явно не исчерпывало срока знакомства и родства между этими тремя – были и другие воплощения, были другие связи. Архонец уловил чутьем.

Должно быть, и впрямь нет у Вселенной времен, потому что Вечность – это другая, тождественная первой Вселенная. И именно поэтому Агравейн и Таланар одновременно приходились друг другу отцами и сыновьями и в ту пору, когда случалось видение, и сейчас, в этом поколении Этана, что, по сути, тоже одновременно.

Агравейн, закутавшись в халат, вышел на балкон и вдохнул холодный ночной ветер последнего месяца зимы. Возможно, в чем-то он ошибся и чего-то не понял или понял неверно. Главное, он узнал наверняка – они с Шиадой были вместе: как правители, как верные Праматери, как любовники. Плод их любви переродился в одного из мудрейших людей своего времени, и сквозь время-условность Таланар наследовал своему отцу (и сыну) Агравейну в титуле Верховного жреца Богини. И раз во Вселенной нет времени, то разлучение их поколениями – лишь обман и морок: они не расставались никогда, потому что смерть – это окончание времени, и, значит, смерть – это тоже условность. Милосердная условность богов, что дробит для неразумных душ вечность, которая вновь соединяется воедино любовью. Поэтому любовь сильнее смерти.

Прошло несколько дней, прежде чем размышления об увиденном улеглись в сознании архонца и он пришел к определенным решениям. В эти дни он тренировался почти все время и совсем перестал видеться с юной Майей. Как-то почти незаметно для него истаяла зима. И наконец будто из спячки вывело послание, прибывшее с первым мартовским гонцом из Архона: король Удгар напомнил, что просит сына и соправителя прибыть на Священный остров.

Узнав о такой новости, царская семья Адани, а прежде других Тидан с сыновьями Сарватом и Салманом, от всего сердца поздравили принца.

– Ай да Удгар, – улыбался Тидан, входя в покои Агравейна. – Умертвил принца и воскресил короля. И как воскресил, Агравейн! – Он обнял гостя и поцеловал в щеки. Архонец коротко поблагодарил, а мелкий подрагивающий Тидан не унимался. – Не перестаю удивляться Удгару. Право, всегда умел сказать свое слово. Соправитель, надо же, такого в Этане не бывало уже лет сто по меньшей мере!

– Отец верно говорит! – Сарват, успевший за минувшие месяцы стать другом, хлопнул богатыря по плечу. – Ты ведь задержишься еще на недельку? – Обернулся к царю. – Отец, надо устроить пир! Пусть весь Этан знает, что наконец-то Агравейн Железногривый встал из могилы!

Тидан сказал, что причин для отказа нет, но имеет смысл обойтись просто хорошим званым ужином – для эффекта Удгар наверняка приберег что-то эдакое. Потом коротко улыбнулся и вышел вон, за ухо потащив с собой младшенького.

– Ты собираешься тренироваться? – спросил Сарват. – Последние дни только этим и занят.

Архонец покачал головой:

– Не сегодня. Хочу пройтись по Аллее Тринадцати Цариц. Если отъезд скоро, я бы еще раз увидел самые живописные места Шамши-Аддада. Недавно мне снился сон об Ангорате, и я хочу запомнить всю здешнюю красоту, которая напоминает этот Священный остров.

– На Ангорате есть статуи? – поинтересовался царевич дорогой.

– Статуй нет, но есть древние изваяния и каменные храмы. Это, конечно, далеко не одно и то же. Но ваша Аллея удивительно красива, а все, что красиво, уже само по себе напоминает мне Ангорат. Я давно там не был, но запомнил это место на всю жизнь.

– Как давно?

– Лет десять.

Они шли молча, и только у входа в аллею Сарват заметил:

– Новость, которую во всеуслышание объявил твой отец, прогремит как клич варварской орды посреди степи, этот клич всколыхнет весь Этан. Иногда прямо хочется знать, что будет дальше.

– Хочется, Сарват, – подтвердил Агравейн и двинулся в тишине рассматривать холодные, каменные статуи тринадцати прекраснейших цариц древности, которые и по сей день хранят неувядающую прелесть увядающей красоты.

Конь переминался под Бану с ноги на ногу. Гистасп задержался всего на пару минут и подоспел к танше с искренними извинениями: Бансабира особенно ценила в людях пунктуальность и не терпела никаких задержек. Коротко глянув на командира со всей строгостью, госпожа заметила, что, если Гистасп будет опаздывать, она назначит за ним слежку. Гистасп без тени смешинки кивнул. Видно, сам понимает, что в его подразделении расположены все ее сильнейшие фигуры. А в собственном ферзе нельзя сомневаться.

Они совершили короткую верховую прогулку, когда войска стали на бивак. Здесь заканчивалось Аамутское плато, местами уходя в обрыв, срываясь утесом или стеной водопада, что грохотал, как майская гроза, как собственное сердце, когда она любила Астароше, как могучая Тарха – река ее дома. В последние дни Бансабире стал часто сниться родной танаар и фамильный чертог Яввузов. К ее собственному удивлению, и донжон, и крепостные стены, конюшни, псарни, оружейни, верфь, загоны для лошадей, поля вокруг, леса в отдалении – все вспоминалось с неожиданной ясностью и четкостью, будто тану только вчера выехала из дому.

Грея в душе сентиментальные воспоминания, Бансабира стала частенько перед сном представлять, как ступит на родину в сопровождении отца и брата, въедет в высоченные нерушимые ворота, пройдет по танской зале плечом к плечу с Сабиром Свирепым и сядет в конце пути в одно из двух кресел как равный правитель, как достойная наследница, любящая и любимая дочь.

Бансабира вдохнула полной грудью. Это больше не та лазоревая мечта, которой она согревала себя холодными сырыми ночами в подземельях Багрового храма. Да и сама Бану уже не напуганная девочка восьми лет от роду. Ей осталось совсем немного, один рывок до настоящего возвращения домой, размышляла главнокомандующая, слушая сообщение Гистаспа. На подступах тан Дайхатт, тот, который новый тан, молодой, говорил мужчина. На юг двинулись не все таны, но, судя по всему, многие. Хотя странно, что первыми по приглашению не явились Луатары – Желтый танаар расположен к столице ближе всех.

Бансабира слушала не двигаясь. Вблизи громыхал водопад, за спиной отдыхало воинство, которое сегодня по кольцевому тракту продолжит путь. Конь по-прежнему переминался с ноги на ногу, время от времени поглощая траву (прекрасны места, где кони сами могут прокормиться!) на самом краю Аамутского плато. А впереди, в низине, раскинулся великолепный портовый город Гавань Теней.